Cropped wings

***

      Парадный зал замер в ожидании. В нём царит практически полная тишина, нарушаемая лишь изредка доносящимися то из одного конца, то из другого взволнованными перешёптываниями. Всё внимание гостей направленно лишь в одну точку — небольшой округлый помост, на котором вот-вот должно развернуться представление.       Маленькая низкая сцена, лишь на пару десятков сантиметров находящаяся выше мраморного пола, вместе с декорациями излучает небольшое свечение, создаёт мистическую атмосферу. Это место и сценой не назовёшь вовсе — это скорее настоящая крохотная рощица со свежей зелёной травой и цветущими ветвями сакуры, между которыми летают ярко мерцающие светлячки. От них подсвечивается трава и опадающие на неё нежно-розовые лепестки.       Внезапно зал погружается в полную темноту. Толпа отзывается удивленным гулом, налетевший лёгкий ветерок наполняет пространство, заставляя собравшихся немного притихнуть в ожидании.       Но вот тёмное помещение озаряется серебристым прозрачным светом. Подняв головы в поисках его источника, зрители обнаруживают зависший в воздухе матово-белый с вкраплениями серого выпуклый диск, напоминающий луну.       В замершую атмосферу ожидания начинает струиться музыка. Тихий звук каягым* робко звучит неспешной мелодией и разливается кружевным узором по воздуху.       Вздох удивления вновь овладевает толпой, когда сцена тоже оживает. В самом её центре, там, где вдали виднеется конец рощицы, уходящий в темноту, будто из ниоткуда появляется фигура, облачённая в белоснежные длинные одеяния.       Человек не спеша начинает идти между деревьями, опустив голову. Кажется, будто он не из этого мира, одетый в свои шёлковые одежды, покрытые вытканными узорами деревьев из серебряных и тёмно-синих нитей. Полы ханбока колышутся от его шагов и дуновения лёгкого ветерка. Человек ступает мягко, под его ногами трава не шевелится, практически не придавливается к земле, а потому кажется, что юноша и не идёт вовсе, а плывёт, ступая по воздуху.       Пока фигура движется вперёд, неспешно огибая цветущие деревья, на его одеяния опускаются опадающие с дерева лепестки, а сверчки подлетают настолько близко, что заставляют расшитый серебром костюм загадочно сверкать в полутьме.       Но вот человек приближается к середине рощицы и останавливается. Он, не поднимая головы, плавно ведёт рукой вверх, являя на обозрение светлую изящную кисть, что выглянула из-под соскользнувшего к локтю свободного рукава. Затем он невесомо оглаживает пальцами будто специально склонившуюся к его прикосновению ветвь сакуры. И в этот момент юноша кажется самой настоящей частью природы, потому что дерево, словно отзываясь на это касание, сбрасывает ему в ладонь несколько своих лепестков.       Человек медленно опускает руку, заставляя рукав снова скрыть его кожу, словно излучающую свет, подобно лунному диску, замершему над сценой. Он разжимает ладонь и отпускает в свободное падение лепестки, но те и не думают опадать на землю… Притихший заворожено зал наполняется звучанием ещё одного каягыма, заливающегося переливчатой трелью, и, кажется, что этот звук вместе с ветром подхватывает медленно оседающие лепестки и отправляет их вопреки гравитации в обратный полёт навстречу луне.       Но вот человек будто выходит из доселе владевшего им забвения. Он поднимает голову и в задумчивости смотрит перед собой.       Зрители вновь не могут сдержать перешёптываний, потому что юноша оказывается очень красивым. Его лицо, высветленное белой пудрой, идеально гладкое, без единого изъяна. На нём видны лишь алые, чуть блестящие на слабом свету губы и сверкающие в полутьме глаза. Взгляд у юноши гипнотический, замерший, он смотрит, не мигая, куда-то вдаль. Его глаза отливают зеленью, подобно той, что у него под ногами. Густые ресницы обрамляют выделенные чёрными тенями веки, отчего и без того мистический образ кажется ещё более отрешённым и в тоже время диким, как природа, которую он олицетворяет. Он внушает трепет.       Музыка замирает, погружая пространство в тишину. Кажется, что пауза обращается в вечность. Но вдруг юноша резко и грациозно взмахивает руками, раскрыв ладони, и, словно пропуская через свои пальцы поднявшийся ветер, плавно и тягуче рассекает ими воздух, возводя к луне.       Зал наполняется новыми звуками инструментов — высоким пением пхири** и отрывистым ритмом чангу***. А танцор срывается с места, стремительно подаваясь вперёд, и пускается в быстрый ритмичный танец.       Теперь он не кажется чем-то эфемерным и далёким. Кружась в вихре лепестков и разлетающихся пол ханбока, вырисовывая раскинутыми руками идеальные линии, он, будто бы являет собой саму жизнь. Его движения резки и импульсивны, на лице танцора замерла полуулыбка, он наслаждается ритмом и скоростью.       Он вращается и прогибается в спине, замедляется вместе с музыкой и с ней же вновь срывается на бешеный темп. Он делает прыжок, такой высокий, что кажется будто он способен летать, а после приземляется, склоняясь низко к земле, и плавно встаёт, взмахивая руками словно птица. Юноша больше не улыбается, смотрит пронзительно, будто и впрямь набираясь решимости взмыть над лесом и умчаться прочь от мира.       Но, кажется, он не может. Потому что из его глаз вдруг пропадает искра. Ветер стихает, и он обессилено опускает руки. Теперь он смотрит вперёд со странной тоской, будто ждёт чего-то. А после поворачивается спиной, любуется под мелодичное соло флейты одинокой луной, и неожиданно падает на землю, скрываясь почти полностью в траве.       Музыка стихает на секунду. А после вступают чангу. Они отбивают быстрый ритм, который становится всё сильнее и сильнее, быть может, даже воинственнее, он заполняет зал до краёв, лишая атмосферу сказки, возбуждая и будоража её.       Картина зачарованного леса рушится, когда с земли поднимается человек. Он совсем не похож на того умиротворённого сверкающего белоснежного духа. На нём больше нет длинного, развивающегося ханбока. Теперь он одет в облегающий тело чёрный шёлк, а его светлые волосы убраны повязкой под стать костюму.       Юноша оборачивается и замирает, вновь смотря в небо. Над его головой начинает идти снег. Белые хлопья ложатся на зелёную траву, рисуя несуществующую в природе картину, и тем самым будто вступая с ней в спор. И в этот момент возвращается мистика.       Юноша вновь продолжает танец в своём новом облике. Он тенью плавно движется под снегом, оставляя борозды на припорошенной траве.       Кажется, в этот момент танцор становится ещё прекраснее. Сияние его бледной кожи становится сильнее, выделяясь на фоне чёрной одежды. Губы и глаза в окружающей белизне выделяются и сверкают ярче, а лицо выражает решимость. Снежные хлопья оседают на шёлк, обтягивающий тело, выполняющего одно па за другим юноши. Новый костюм не скрывает его точёной фигуры. Парень прекрасно сложен, обладая тонким гибким станом, подтянутыми бёдрами и длинными прямыми ногами. Он движется грациозно, исполняя в совершенстве каждое движение, а его тело полностью подчинено музыке. Он будто дышит вместе с ней, живёт под её ритм, и идеально с ней сосуществует.       Теперь танец наполнен эмоциями, движением он выражает боль и тоску, но в тоже время стремление жить и бороться. Он ускоряется, уже не позволяя взглядом отчётливо улавливать все его выпады и прыжки, его словно бросает из стороны в сторону, ударяет о землю и вновь поднимает, заставляя снова и снова продолжать путь.       Но вот танец обрывается. Юноша падает на колени в полностью покрывший траву снег. Он больше не встаёт, лишь вскидывает голову и оглядывается по сторонам. Вокруг него только голые деревья без нежных лепестков, красота которых ушла вместе с прошедшим теплом и летом. Музыка стихает, оставляя лишь шлейф тонкого голоска пхири, и танцор, опираясь в землю ладонями, начинает искать что-то в снегу.       Он ворошит его, снова являя взору траву и разбрасывая вокруг опавшие розовые лепестки, и, наконец, находит свой потерянный белоснежный ханбок.       Юноша прижимает ткань к груди, в последний раз оглядывается вокруг себя, но не находит ничего, что было бы похоже на место в которое он пришёл когда-то. И, развернувшись, он уходит обратно в чащу зимнего, сияющего под луной, леса.

***

      Волнение ледяными щупальцами скручивается в желудке. Шёлковый костюм будто давит на кожу, раздражая своим касанием. Пояс слишком сильно перетягивает живот. Но ничего, зато ханбок во время танца точно не распахнётся.       Чимин сглатывает как-то совсем уж нервно, хотя во рту ужасно сухо. Омега опирается ладонью о каменную стену, дышит глубоко, разминает похолодевшее, будто, тело, ощущая натяжение и шуршание дорогих тканей.       И с каких пор он стал настолько бояться выступать?       Чимин талантлив. По-настоящему талантлив. Он от природы гибок, невелик ростом и очень стройно сложен. Он не худощав, наоборот даже, если не следит за своим питанием, то набирает пару лишних килограмм, но его тело мягкое, пластичное, кожа гладкая, упругая. И всё это вкупе даёт ему возможность танцевать и прекрасно смотреться в костюмах.       Он учится уже три года. Когда Чимин только попал в гарем, его с другими новенькими девушками вывели в центр и заставили двигаться под музыку. Это нужно было для того, чтобы в будущем он смог исполнять танец, соблазняя или развлекая своего повелителя.       Чимин чувствовал себя настоящим дураком под насмешливыми женскими взглядами. Не то, чтобы он никогда не видел танцы и никогда не пробовал втайне их повторить. Пробовал, и не раз. Вот только он всегда думал, что получается у него из рук вон плохо, а теперь на это ещё и смотрит так много людей…       Он чуть не умер со стыда, взмахивая руками, делая осторожные шаги, поводя плечами и бёдрами. Но после того, как его остановили и пригласили следующую, в глазах некоторых девушек он заметил одобрение, другие немногие провожали его восхищённым взглядом, остальные с безразличием занимались своими делами.       Никто больше не смотрел с насмешкой.       Тогда ещё он был неуклюж, скован и чувствовал себя неуютно под чужими взглядами, тогда омега не до конца познал своё тело и не подозревал о его возможностях. А потом, вдруг, смотрительница гарема предложила Чимину обучаться танцу вместе с дворцовыми артистами.       У парня загорелись глаза, он согласился сразу же, чуть ли не на коленях благодаря женщину за возможность. Он ведь в то время чувствовал себя ничтожеством из-за унижений в гареме, он плакал ночами, потому что был неполноценен, абсолютно бесполезен для всего мира, у него ведь даже течки нет, не говоря уже о каких-нибудь навыках. А тут, вдруг, его заметили. Ему предложили дело, дали новый, влекущий юного омегу путь.       Он тренировался больше всех в труппе. Слушал учителя, впитывая каждое его слово, он порой оставался на ночь в зале, снова и снова, до синяков и гудящих мышц отрабатывая танцевальные связки и совершенствуя своё тело.       Очень скоро он встал на первую линию, очень скоро молодые мальчишки-танцоры просили у него совета и помощи. Скоро внимание зрителя стало для Чимина чем-то родным и жизненно необходимым.       Теперь ни одно торжество не обходилось без участия омеги. И вот Чонгук попросил его станцевать на собственной свадьбе.       Как только Чимин заканчивает выступление и музыка стихает, сменяясь овациями и криками, у парнишки подкашиваются ноги. Перед глазами плывёт, сердце отплясывает чечётку где-то под подбородком. Едва зайдя за чёрный занавес, омега хватается ледяными трясущимися пальцами за первое, что попадается под руку и отчаянно пытается не упасть в обморок.       Он чувствовал необычно сильное волнение до того, как выйти к зрителю, но он не ожидал, что стал настолько бояться сцены. Да и откуда этот страх, который вцепился в живот когтями и не отпускает даже сейчас, когда номер завершён, а зал взрывается от аплодисментов…       «Им понравилось, это главное», — успокаивает себя парень. Но мушки перед глазами почему-то пропадать не собираются, ровно, как и паника. — Чимин-и! — восклицает Тэхён, ураганом врываясь в комнату, что примыкает к парадному залу, служа гримёрной для всех приглашенных артистов, а заодно и выходом на сцену, созданную специально для номера Чимина. Младший омега подбегает к старшему и с разбега оплетает всеми конечностями, повисая на друге, словно та коала из королевского зоопарка. — Аккуратно, Тэхён-и, — бормочет Чимин, поддерживая за спину своего взбалмошного друга, и старается удержать равновесие, — Ты же помнёшь свой наряд. — Ты был великолепен! Я и не ожидал, что будет настолько здорово! Да я ничего красивее в жизни не видел! Боже мой, смотри, я реву от восторга! — вытирая и впрямь проступившие слёзы, причитает омега.       А Чимин не может понять, почему Тэхён так яростно нахваливает его, в упор не замечая, что парень вот-вот свалится на пол. Хвалить-то не за что…       Да, он слышал реакцию зрителей, что была явно положительной. Но многое ведь пошло не по плану, не так, как он с учителем весь последний месяц репетировал. Он же много где ошибся…       И чтобы узнать, насколько всё плохо, Чимин решает озвучить свои мысли вслух: — Я облажался. — Чего? — недоумевает Тэхён, всё-таки выпуская старшего из странной для омежьего телосложения стальной хватки, и усаживает его на стул, параллельно отмечая полуобморочное состояние друга. — Забыл танец и пришлось импровизировать… Споткнулся, да и руки тряслись, — тихо шепчет Чимин, подтягивая к себе колени и пряча в них глаза. Теперь, когда он вспоминает все свои недочёты, становится как-то совсем неловко и волнительно. — Чими-и-и-н-а! Ты с ума сошёл? Это было настолько красиво, что я даже передать не могу. Твоя импровизация вышла лучше, чем то, что ты показал мне на репетиции! Это ж уметь надо… Я даже ни малейшего понятия не имею, где и обо что ты споткнулся. — Ну даже если и так, то волнение… Я не смог взять себя в руки, мне так страшно выступать никогда не было, чуть не свалился в обморок в конце, у меня так сильно тряслось всё тело… — Всё, что ты надумал — пустяки. Ты всем понравился. Ты бы слышал, как они восторженно отзывались о тебе! Там все хотят с тобой познакомиться. Я, пока шёл сюда, то и дело слышал со всех сторон, как людям интересно узнать, кто ты! — Нет, нет, нет… Только этого не хватало… Мне нужно смыть грим и срочно переодеться, не хочу, чтобы меня узнавали. — Давай, я помогу, — предлагает Тэхён, вытягивая из рук Чимина дорогущий ханбок, который тот до этого момента мял во влажных от стресса ладонях. — Тебе нужно идти, Тэхён-а, — качает головой старший, забирая ткань обратно, — Чонгук ждёт тебя и гости тоже, это же твоя свадьба, я справлюсь. — Нет, они переживут несколько минут моего отсутствия, я должен тебя поддержать и заставить не надумывать глупости. Давай, снимай одёжку! — Хочу пройти незамеченным мимо толпы, — бурчит под нос парень, стягивая через голову удивительно мягкую чёрную шёлковую рубашку, — Повышенное внимание вызывает у меня дурные ассоциации. Я просто очень хочу в свою комнату, отдохнуть, мне и впрямь нехорошо, я слишком сильно перенервничал. — Да, но тебе вряд ли удастся избежать попыток заговорить с тобой, мы же прямо отсюда пойдём через весь зал… Если будут приставать, то наверное лучше всего вежливо извиниться, всё-таки это праздник, и пройти дальше. А я буду защищать тебя, — смеётся Тэхён, вскакивая на ноги и принимая боевую стойку. Он выставляет перед собой руки, пинает ногой воздух и неуклюже спотыкается о свои длинные блестящие одежды, — Как ниндзя! — продолжает вопить этот неугомонный, дурашливый мальчишка, — Буду личным телохранителем прекрасного артиста, юного дарования, надежды этого мира — Пак Чимина, и буду отбивать его от обезумевших поклонников! — Ты отбивай, конечно, но смотри не пропахай носом мрамор, дурачок. А то потом Чонгук всё равно меня покалечит, потому что я не уберёг его омегу и наследника. Как ты, Тэхён-а?       Он не может не спросить друга о самочувствии, осторожно огладив его животик, спрятавшийся за лёгкой свободной тканью, ведь Тэхён плохо переносит начало беременности. Слухи, пронёсшиеся по дворцу, подтвердились, как только у омеги округлился живот. Чонгук был счастлив, он долго целовал свою пару на глазах у семьи и гарема, и был невероятно рад, уводя Тэхёна за руку из этого места. Ведь наложник, что носит королевского отпрыска, неважно, принца или принцессу, раз и навсегда переставал быть просто одним из многих, хотя Тэхён никогда таковым и не был, а становился полноправным членом династии. И в таком случае ему в гареме больше не место. Да и омега на тот момент уже был помолвлен с принцем, а потому его переезд в новые личные покои, поближе к Чонгуку, был лишь вопросом нескольких недель. — Я лучше. Правда, всё прошло. — Береги себя, Тэхён-и. Одевайся теплее, не носись по мрамору, вдруг поскользнёшься, упадёшь, Чонгук не переживёт, если с вами что-то случится.       Тэхён свой небольшой живот поглаживает и согласно кивает, обещая быть осторожнее.       Прежде чем предстать перед дверью умытым, причёсанным и переодетым в парадный костюм с иголочки, Чимину пришлось собраться с силами и отложить одолевающие грустные мысли на потом. Он выдержал похвалы, водопадом обрушающиеся со стороны младшего омеги, вытерпел несколько попыток заговорить с ним со стороны других артистов, которые толпились в и без того тесной комнате. Они отчего-то не готовились выступать, а во все глаза разглядывали, как диковинное животное, переодевающегося парня. И Чимин искренне не понимал, почему к нему все так цепляются и не хотят оставить в покое. Подумаешь — станцевал… Да здесь многие могут так же, если не лучше.       Стоя перед выходом, омега перекидывается взглядом с сияющим широкой улыбкой Тэхёном, глубоко выдыхает, моля все высшие силы сделать его незаметным, и, наконец, открывает дверь.       Снаружи шумно и душно, даже не смотря на вступивший в свои полные права декабрь. Чимину с его разрывающейся головой и слабостью в теле это кажется не больше, не меньше — настоящим адом.       Выход из гримёрной ведёт в коридор, что с одного конца примыкает к королевскому саду, а с другого - к парадной зале, а потому попасть в тихое крыло дворца, где расположены покои и гарем, можно только минуя зал, полный гостей. И это кажется ловушкой, специально не оставляющей выбора, кроме как добровольно спуститься прямиком в адское пекло.       В коридоре относительно спокойно, даже по-особому атмосферно: гуляют пары, одетые в парадные костюмы и пышные платья, мерцают факелы и свечи, носится между колоннами странный для начала зимы лёгкий и совсем не морозный ветерок. Чимину хочется остаться здесь, где так красиво, а главное спокойно и тихо, хочется запечатлеть в памяти этот, вероятно, последний в году тёплый вечер, прежде чем всё вокруг погрузится на долгие месяцы в неприятный для него холод. Но самочувствие не позволяет. Тело уже отошло от стресса, мышцы окончательно расслабились, и теперь парень еле переставляет ноги, подавляя зевки и пытаясь не заснуть на ходу.       Но заснуть и не дают. Едва они с Тэхёном появляются на пороге залы, Чимин напрягается и обращается в слух. Здесь не просто душно, а по-настоящему жарко, где-то играет оркестр, переплетая звуки и создавая какофонию, звучащую на грани раздражительности. Зал делится на две части — в той, что ближе к королевскому трону, выступают артисты. Разглядеть их за толпой не представляется возможным. В конце же другой половины как раз находится выход, и, чтобы дойти до цели, им придётся пройти сквозь толпу беседующих друг с другом группок людей, которые собрались вокруг фуршетных столов.       Сначала всё идёт так, как отчаянно желал этого Чимин: тихо, бесшумно, незаметно. Но потом он случайно сталкивается взглядом с какой-то девушкой, что, отвлекаясь от беседы, осматривает его пристально с ног до головы. Парень сразу отводит глаза и с интересом рассматривает собственную обувь, хватая Тэхёна под руку крепче и немного ускоряя шаг. И, к счастью, он успевает покинуть зал… — Смотрите, это же тот парень, что танцевал несколько минут назад!       Но только в мечтах. — Посмотрите, он ещё и с нашим новым принцем!       А Чимин с безысходностью оглядывается и замечает, что, отвлекаясь от своих разговоров, на него начинают смотреть всё больше и больше людей. — Надо же, без грима с трудом узнать, но это и впрямь он! — Ты сам поставил этот прекрасный номер? Кто сшил тебе костюмы? Я награжу мастера! — Как давно ты танцуешь?       Ещё и ещё… — Я видел тебя, ты ведь фаворит принца Чонгука, верно? — Ты прекрасен! — Где ты научился так танцевать?       Снова и снова… — А те музыкальные инструменты… Что это была за музыка? — У тебя необычная внешность. Ты азиат, но у тебя светлые волосы! — Посмотрите, у него даже глаза зелёные!       Пока это не превращается в небольшую толпу, обступившую кольцом и захлопнувшую адские врата… — Это было потрясающе! — А откуда взялась луна и пошёл снег?       Чимин стискивает зубы и пытается улыбаться. Он не успевает ответить ни на один вопрос, потому его снова и снова заливают со всех сторон не думающим останавливаться потоком. Он лишь вежливо отвечает на комплименты и, сам того не замечая, до боли сжимает руку Тэхёна, который ему справиться с ситуацией помогает.       Омега пытается успокоиться и коротко отвечает на фразы, что успевает услышать. Ему ничего не делают, не трогают, просто говорят комплименты и интересуются им. Это вполне логично и вроде заслуженно, должно быть приятно, а парню отчего-то страшно.       Тэхён помогает постепенно выбираться из толпы, медленно, но верно утягивая старшего за собой. Чимин мямлит каждому встречному в ответ что-то вроде «спасибо», «извините, я не очень хорошо себя чувствую», «мне нужно идти» и кланяется раз десять, на всякий случай.       Они почти подходят к выходу, вот ещё немного, несколько десятков метров и всё, но… — Тэхён-щи, — окликивает омегу приближающийся советник Чонгука, — Его Высочество ищет вас. Вам нужно вернуться к мужу и гостям.       Тэхён испуганно оглядывается на Чимина, который смотрит на него не менее ошалевшим взглядом, и вспоминает, что действительно просто так покинул Чонгука, никому ничего не сказав. — Чимин-а, прости. Дойдёшь один? — Да, дойду. Извини, что отвлёк.       Тэхён, подхватив подол одеяния, берёт советника под руку и скрывается в толпе. Чимин же разворачивается на сто восемьдесят градусов и срывается с места быстрым шагом. Люди уже не обступают, просто бросают вслед фразы, что тонут в общем шуме. Парень лишь вежливо улыбается в ответ, практически не понимая значения слов, и сбегает в долгожданный коридор.       Здесь прохладнее, спокойнее и тише. Чимин чувствует, как пульсирует в висках, как неприятно тянет мышцы где-то в районе шеи. Свернув в первый же поворот, и неважно, что он ведёт не туда, как-нибудь разберётся, омега приваливается к стене и восстанавливает дыхание, пытаясь унять бешеные скачки, устроенные сердцем. Он ёжится от холода, скатываясь вниз по гладкой холодной поверхности, но сейчас ненавистный холод кажется неважным, волнует лишь собственная странная реакция на происходящее.       Сколько Чимин себя помнит, ему всегда нравилось танцевать. Это то единственное в мире, что приносило ему настоящее, неподдельное удовольствие. Тяжелые тренировки до изнеможения, часы в танцевальном зале за растяжкой, боли в мышцах по утрам доставляли только удовлетворение. Всё это было не зря и приносило результат — аплодисменты публики в те редкие дни, когда во дворце устраивались грандиозные праздники, в которых Чимина обязательно просили принять участие в качестве артиста; драгоценные похвалы наставника по танцам; огромные восхищённые глаза Чонгука, который хотел быть первым всегда и во всём, но как ни старался и сколько усилий бы не прикладывал, не мог догнать Чимина в грации и пластичности. Но принц всё равно никогда не завидовал удивительному таланту омеги, а с лишь ему свойственным упорством снова и снова просил его обучать. Всё это мотивировало открывать глаза и вставать по утрам, давало чувствовать себя живым, да и сама жизнь обретала хоть какой-нибудь смысл. А теперь он не ощутил от любимого дела ничего, кроме тяжёлого чувства ответственности, страха и неудовлетворённости. В груди, будто, дыра образовалась, хотя она должна была наоборот затянуться…       Омега и не замечает, в какой момент слёзы застилают глаза, а нос закладывает так, что приходится судорожно дышать через рот. Многодневное напряжение начинает стремительно выливаться на щёки влажным потоком. Не сразу он замечает и фигуру человека, стоящего сбоку у стены основного коридора.       Человек стоит неподвижно и смотрит на него, съёжившегося на полу. Чимин вытирает с лица влагу, украдкой поглядывая на мужчину, что в упор разглядывает его и, кажется, разворачиваться, чтобы пойти дальше своей дорогой, даже не планирует.       Когда слёзы отступают, а глаза привыкают к полутьме, омеге удаётся разглядеть незнакомца. Он одет в парадный ханбок тёмного цвета с золотым орнаментом, а за поясом у него виднеется меч, скрытый в ножнах. Значит воин. Этот факт пугает Чимина, скатываясь ледяной волной страха от шеи вниз по спине. Он осознаёт, что находится один в тёмном пустом коридоре с вооружённым человеком, в упор смотрящим на него и явно чего-то ожидающим.       Парень поднимается на подрагивающие ноги и, сам не понимая зачем, отворачивается. Он срочно придумывает, что теперь делать дальше. Сделать вид, что он не заметил, не получится, они уже не раз столкнулись взглядом. Можно вернуться обратно к толпе, где его хотя бы точно не тронут на виду у всех, но чтобы это сделать, нужно идти прямиком навстречу незнакомцу, а это далеко не лучший вариант.       Остаётся просто, будто ничего странного не произошло, отправиться по плану в свою комнату. Вдруг этому человеку ничего не нужно и он случайно наткнулся на Чимина взглядом… А теперь вот просто так стоит и смотрит. Может, просто задумался, мало ли какие тараканы у людей бывают…       Верится с трудом, а дурное предчувствие шевелится, сворачиваясь в клубок, где-то под рёбрами. Омега, не желая привлекать ещё больше внимания, не оглядывается и уходит прямо по коридору, прочь от праздника и странного незнакомца. Он со всей силы старается не сорваться на бег и не посмотреть за собственную спину, потому что страшно обнаружить, что он в своей прогулке по замку не одинок.       Начинает одолевать паника, ведь вспомнить, в какой поворот ему нужно нырнуть, чтобы оказаться на пути к своей комнате, оказывается слишком сложно. Память подводит, а ноги несут явно не в ту сторону, ведь коридоры, по которым он петляет, Чимин не узнаёт.       Проходя очередной поворот, он всё же не сдерживается и оглядывается. Кажется, в этот момент парень понимает, что значит, когда сердце пропускает удар. Руки леденеют и дыхание спирает, потому что тот мужчина, всё это время бесшумно шагая по выстланными коврами полам коридоров, следовал за ним.       Они сталкиваются взглядами, и Чимин вздрагивает, ускоряя шаг. Вот примерно сейчас нужно бежать, всё равно куда, желательно очень быстро и больше не оглядываясь. Он окончательно потерялся и не имеет ни малейшего понятия как выбраться, спросить дорогу не у кого, дворец в этой части пуст. — Да постой же ты! — в очередной раз петляя за угол, слышит омега. На этот раз он не сдерживает испуганного возгласа и срывается на бег.       Проклиная эти каменные лабиринты, парень со всех ног несётся из коридора в коридор. Уже не важно в какую сторону, лишь бы петлять побольше, да бежать быстрее. Очень хочется кричать и звать на помощь, но ужас, сковавший голосовые связки, и осознание того, что если тот человек отстал, то, подав голос, Чимин просто выдаст себя, не дают этого сделать.       Но удача на стороне омеги, потому что, в очередной раз преодолев поворот, парень оказывается в знакомом коридоре — картинной галерее. Это место совсем недалеко от гарема, всего пара лестничных пролётов и он будет в безопасности, запершись за дубовыми дверьми в своей комнате.       Омега на всех парах летит к долгожданной лестнице и чувствует себя спасённым ровно до того момента, пока его не хватают за руку.       Чимин вскрикивает и чувствует, что он прямо сейчас готов упасть в обморок. — Наконец догнал, быстро же ты бегаешь, — слышится за затылком и парень не ощущает уже ничего. Только видит, как меркнет картинка перед глазами, обрамляясь роем чёрных мушек и стремительно сужаясь до точки.       Чимин старается удержаться на ногах и промаргивается, потому что отключаться сейчас совсем не время. Он оглядывается и убеждается в том, что игру в догонялки он незнакомцу проиграл. — Что вам нужно? — давит парень, всё ещё считая мушек перед глазами. — Ничего, — отвечает мужчина, качая головой, — М-м-м… То есть, ничего особо важного на самом деле… Просто хотел спросить, ты ли это танцевал в банкетном зале? Только вот для этого, с какого-то чёрта, пришлось оббежать ползамка, потому что ты вздумал побыстрее удрать. — Да, я танцевал… — говорит омега, сглатывая и смотря испуганно в глаза незнакомцу. Его рука обжигает запястье, согревает ледяную ладонь. — Красиво.       Незнакомец осматривает его заинтересованно. — С-спасибо.       А Чимин заикается. Он, чёрт возьми, никогда в жизни не заикался до этого момента. — И ты красивый, — кивает человек и отпускает запястье, — Извини. — М-можно мне уйти? — Почему ты спрашиваешь?       Незнакомец кивает слегка, разворачивается, и, не глядя больше в сторону омеги, ныряет в темноту коридора. Лишь его удаляющийся силуэт темнеет, уменьшается и скрывается за поворотом.