Cropped wings

      В библиотеке тихо и довольно прохладно, несмотря на горящий ярким пламенем камин в читальном зале. В этом-то и дело — Чимин с Юнги от читального зала слишком далеко, а значит и в безопасности от людских глаз.       Омега бредёт вдоль деревянной книжной полки, такой длинной и высокой, что её даже не окинуть одним взглядом, как ни старайся. Он ведёт пальцами по древним фолиантам, собирает ладонью с них слой недельной пыли. Парнишка вздыхает тяжело и рассматривает в открывшемся проходе сердцевину округлой библиотеки — письменный стол под огромной хрустальной люстрой, мерцающей переливами от дневного света. Он проникает в помещение яркими лучами и подсвечивает парящую в воздухе пыль. — Хотел бы я знать, о чём тут написано, но даже при большом желании, не смогу, — делится Чимин, направляясь к очередному стеллажу с невероятно древними книгами, которые то и гляди, тронешь — развалятся, — Я плохо умею читать, лишь несколько слов узнаю. Мама в детстве научила. — А писать? — Совсем не умею. — Я могу тебя обучить, — предлагает Юнги. Он подходит ближе и останавливается с омегой плечом к плечу. Они вместе осторожно листают старейшие рукописи. — Обучи, — отзывается Чимин. И не потому что ему так уж нужно это умение. Просто пальцы альфы, перелистывающие страницы — это зрелище, от которого омеге не хочется отрываться. Они действительно красивые — с тонко очерченными фалангами, зажимающими меж друг другом потёртую желтоватую страницу, с чуть покрасневшими костяшками, с настолько светлой кожей, что под ней видны сплетающиеся голубоватые венки на тыльной стороне ладони.       Чимин всегда был падким на красивые руки. Ведь это искусство, не иначе. Он часто посматривал на тонкие кисти Тэхёна, во время обедов или игры младшего омеги на фортепиано. Но его пальцы казались слишком уж длинными, не сравнимо с чиминовыми ладошками. Любовался Чимин и на руки Чонгука, которые тоже неплохи, изящны даже, но альфа очень много времени уделил тренировкам, а потому под мышцами они утеряли свою утончённость. Но кисти Юнги идеальны. Чимин готов прочесть все книги в библиотеке, если их страницы будет листать альфа. — Как только принц тебя отпустит, я научу тебя всему, чему захочешь. Быстрей бы настал день, когда нам не нужно будет прятаться по библиотекам и коридорам, чтобы увидеться. — Его Высочество сказал, что переселяет меня из гарема. Я буду жить в новых покоях, прямо у выхода к ручью в Летнем саду. — Я его попросил. — Я понял, — кивает Чимин.       Он чувствует, как в груди разливается тепло. И парень совсем не понимает, откуда оно такое странное берётся. Раньше ему было тепло от похвалы, от аплодисментов даже алели щёки, было тепло с Чонгуком, когда они ночами напролёт пили вино до опьянения и говорили о чём только взбредало в голову.       Теперь у тепла есть новый источник. Он стоит рядом, смотрит на омегу, чуть улыбаясь, и спрашивает: — Можно тебя поцеловать? — В первый раз ты не спрашивал.       Лёгкая улыбка трогает губы омеги. — Тогда уж очень хотелось. Теперь буду.       Чимин сам подаётся вперёд, чувствует на плечах руки, к которым слишком быстро привыкает. Парень прикрывает глаза, подставляет губы, и прикосновение к ним не заставляет себя долго ждать.       Чимин никогда такого не испытывал, никогда не чувствовал одновременно тепло, мурашки по спине и шее и какое-то странное ощущение от близости, которое заставляло волнение скручиваться в животе лёгким щемящим спазмом, заставляло плавиться под чужими губами и руками.       Чимину хочется ещё, ему нужно ближе и теснее. Он тянется ладонью к затылку альфы, придвигает к себе, склоняя голову в сторону для удобства, и приоткрывает рот.       Юнги порыв одобряет, прижимает омегу крепче, уже без привычной осторожности, а Чимину кажется, что он сейчас после целого графина вина, выпитого им одним. Сознание плывёт, тело погружается в одно сплошное приятное ощущение, которому нет названия.       Альфа углубляет, наконец, поцелуй. Он впервые проскальзывает языком во влажный ротик, ласкает пухлые мягкие губы, щекоча. Языки сплетаются, ароматы будто звучат ярче, уже пьяня по-настоящему. Рука перемещается на омежий затылок, зарывается в волосы, пропуская их сквозь пальцы. И Чимин думает, что ещё немного под такими ласками и он просто упадёт на пол, ведь тело погрязло в странной неге.       Юнги скоро прерывает поцелуй. Прижимает привычно к себе, устраивая голову омеги на плече, шумно вдыхает аромат с белокурых волос, которым ему, кажется, никогда не надышаться.       Чимин не знал, что от одного только поцелуя можно чувствовать столько, что можно вдруг стать таким влюблённым в кого-то. Он никогда не был по-настоящему влюблён, но сейчас определённо испытывает это чувство. Омега наслышан о нём, его ни с чем не спутать.       И это пугает. Так быстро влюбляться страшно. Страшно, когда от малого ты сам не свой и твоё сердце тоже больше не твоё. Это не для него. Если сейчас привязаться так сильно, если стать зависимым от человека так быстро, то разрывать связь будет больнее.       Омега высвобождается из объятий. Чимин ничего не говорит про то, что сейчас произошло между ними, не обращает будто внимание на то, что так важно для обоих. Он лишь прощается сумбурно, объясняет быстро, что ему нужно вернуться в гарем, и стремительно покидает библиотеку.       Юнги смотрит вслед и понять никак не может, что он делает не так. Ведь омега снова очень быстро ушёл. Даже несмотря на то, как сильно ещё минуту назад билось его сердце, когда он жался к альфе и продолжал их поцелуй.       Течка приходит в тот же вечер. Едва Чимин раз и навсегда покидает покои гарема в сопровождении слуг, уносящих его немногочисленные вещи, и добирается до своей новой, небольшой, но довольно уютной комнаты, как живот простреливает ноющей болью, а между ног влажнеет. Эструс кончился неделю назад и парень быстро понимает, что это реакция на близость с истинным, точно такая же, как и у совсем молоденького на тот момент Тэхёна, к которому течка пришла сразу, стоило только Чонгуку поцеловать его.       Чимин проклинает всё на свете, и своё тело, и глупую омегу в нём, которой много не надо — несколько прикосновений альфы, его феромоны и запах в лёгких, и она уже готова ему подставляться, даже знать не зная, что за человек достался в пару. Злится Чимин и на самого истинного, который едва с ним познакомился и уже начал зажимать в тихих местах. Но парень осаживает себя, ведь Юнги просил разрешения на что-то большее, нежели объятия, да и инициатива продолжать исходила не от него.       Чимин роется в своих одеждах, ищет тот старый, лазоревого цвета ханбок, в который он завернул настой, оставшийся с последней течки. Это лекарство всегда добывал для него Чонгук, который забирал его на время эструса в свои покои. И чтобы не наделать ошибок с текущим омегой, мало что соображающим в присутствии, пусть и не истинного, но всё-таки молодого альфы, принц навещал лекаря и приносил настой, блокирующий боль и аромат.       Омега выдыхает с облегчением и глотает залпом оставшийся напиток. Этого хватит, чтобы на ближайшие часы облегчить его состояние, пока он будет искать принца, чтобы попросить помощи.       Чимин не хочет терять и минуты. Как только боль ослабевает, он плетётся к двери. Омега строит в голове ближайший путь до классов, в которых Чонгук изучает вечерами военное дело. Он подбирает слова, которые скажет стражникам и учителям, чтобы получить возможность остаться с принцем наедине. Вот только пройти дальше порога у парнишки не получается. Путь преграждает очень знакомый запах и сам альфа, только собиравшийся постучать в дверь.       Юнги проходит в комнату прежде, чем затуманенный только что отошедшей болью омежий мозг успевает подумать, что хорошо бы сейчас мужчину выставить за дверь, а самому спрятаться под одеялом и ближайшие дня три ни единую душу к себе не подпускать. Но, прежде чем Чимин предпринимает хоть что-то, он уже оказывается в ловушке — прижатым сильными руками к груди альфы.       И Юнги снова умудряется удивить. То ли дело в лекарстве, которое течку скрыло, или дело в самом альфе, которому прежде течки важнее омега, но он не бросается на истинного голодным зверем. Он прижимает дезориентированного омегу к запертой дубовой двери, целует мягко шею, ведя пальцами по гладким, мягким, немного пухленьким щекам, убирает выбившиеся светлые пряди и смотрит раскрасневшемуся парнишке в слегка напуганные, затуманенные зелёные глаза. — Ты признал меня, — он не может сдержать широкой улыбки, что словно лучами отсвечивается морщинками вокруг его глаз. — Как ты узнал? — сглатывает Чимин и взгляд опускает, цепляясь им за губы альфы. Где-то на задворках сознания проносится вопрос о том, как же у такого человека, как Юнги, губы могут быть такими мягкими и настолько аккуратно очерченными, немного женственными даже. — Почувствовал, Чимин-а. Мы же связаны. Конечно, я понял, что моя пара меня признала. — И что теперь… — Ничего, если не хочешь.       А Чимин снова взгляд отводит, только мельком успев взглянуть в тёмные глаза, и понимает, что не стоило доводить всё до этого момента. Зря он поддался своей слабости, ведь всему этому суждено очень скоро закончиться. Парень сбежать хочет, пока ещё не поздно. Он должен показать свой отказ, именно сейчас, когда будет красноречивее некуда, должен сказать, что приняло альфу только его тело, но никак не он сам.       Вот только в споре побеждает не разум. Руки Юнги перемещаются ниже, прижимают как никогда крепко, губы омеги оказываются в самом сладком плену у чужих губ и Чимину больше не хочется ничего, кроме горячих ладоней под одеждой и новой порции разливающегося по телу удовольствия.