Cropped wings

      Чимин укрыт одеялом, уложен заботливо в кровать и теперь нежится в объятиях, очень тёплых и настолько долгожданных, что в голове до сих пор не укладывается их реальность. Губы распухли от сильных и немного грубых поцелуев, ведь не сдерживающий себя Юнги оказался очень напористым. От недавних воспоминаний живот сводит сладкой судорогой, из-за чего парень краснеет и нервно теребит отворот полураспахнутой рубахи. Тёплые руки сжимаются на его стройной талии. Омеге скулить хочется от ощущения правильности их расположения. Пальцы мужчины пересчитывают ребра и позвонки под тканью, ладони гуляют по спине и пояснице, омега внутри заливается восторгом, потому что впервые чувствует принадлежность.       В течку ощущения в разы ярче. Чимин с трудом переносит их, такие сильные и незнакомые, а потому утыкается в шею альфы и тихо всхлипывает от смешавшихся эмоций. Хочется выть от фейерверка чувств и приятной слабости, охватившей тело.       Но эта идиллия призрачная. Она начинает рассеиваться так же быстро, как несколько минут назад окутывала сознание поволокой истомы. В голове после полубезумных поцелуев мелькает первая здравая мысль и к горлу омеги подкатывает болезненный ком.       Чимин вжимается носом куда-то между плечом и шеей, вдыхает родной умопомрачительный запах и чувствует усиливающуюся влажность между ног. Настой помог лишь унять боль и умерить желание, над другими же проявлениями течки он был не властен. А потому сейчас бы послать одолевающие неприятные мысли к чёрту и заняться со своим только обретённым истинным тем, чего так ревностно требует тело или же просто лежать рядом, наслаждаясь моментом и медленно сходя с ума от близости. Но парень не может ни того, ни другого, потому что просто не достоин всего этого. Много лет назад, когда он был невинным ребёнком и просто жил красивыми мечтами, он, быть может, и заслуживал право иметь истинного. Но сейчас поздно, Чимин не сможет отдать себя своему альфе, просто потому что отдавать нечего, даже самому себе он уже давно не принадлежит.       Юнги открывает глаза, когда ощущает, как вздрагивают плечи его омеги, а после чувствует скатывающиеся по собственной шее мокрые капли. — Чимин-а, почему ты плачешь?       В ответ парень лишь слегка отстраняется и утыкается лбом в плечо. Светлые пряди падают на глаза, скрывают алеющие скулы. Омега сгорает от охватившего стыда, пока Юнги отрывает его от своей руки и помогает сесть прямо. — Милый, посмотри на меня, что случилось?       А Чимин не может ответить, потому что отчаянно старается подавить рыдания. Он смахивает с лица влагу и проклинает течку, из-за которой мозг окончательно превратился в кашу из желания, парализующего тело, и сантиментов. Но ей нельзя поддаваться, нужно собраться, нужно всё объяснить, наконец, потому что если Чимин промолчит сейчас, то позже уже точно не сможет рассказать правду и они оба утонут во лжи. И они обязательно обожгутся о неё тогда, когда не будут этого ждать. — Чимин?        Младший сглатывает вязкую слюну и поднимает глаза. У Юнги спирает дыхание. Он корит себя за то, что считает омегу красивым в момент, когда тот подавлен и чем-то надломлен.       Сколько раз он видел этого парня, говоря с ним лично или просто со стороны наблюдая, у него всегда была лёгкая улыбка на губах. И даже если Чимин не улыбался, то его взгляд всё равно выражал участие или задумчивость, его глаза были светлыми не только из-за их необычного цвета. А ещё пару раз альфа видел, как Чимин от души смеялся с кем-то из придворных. Омега сиял будто изнутри в такие моменты, источал тепло, которое даже через расстояние могло дотянуться до людей. Но сейчас этот милый мальчишка смотрит загнанно, испуганно, будто прямо в следующую секунду подорвётся с места и сбежит. Его лицо бледное, как простынь на постели, и на нём лишь выделяются алые влажные губы, которые Чимин облизывает от волнения, и покрасневшие глаза, которые оттеняются яркой зеленью зрачков.       Юнги, укоряя себя, всё же признаёт, что такой Чимин похож на произведение искусства. Но оно столь же пугает, сколь и завораживает. — Мне нужно рассказать тебе кое-что, — тихо лепечет омега, собирая последние силы. Он утирает рукавом новые слёзы и чувствует себя, как на покаянии грешника перед толпой. Но уж лучше пройтись по обычаю их страны голым перед сотней озлобленных зевак, выслушать поток оскорблений и получить на теле десятки синяков от камней, чем открыть одному единственному, но самому важному теперь человеку то, кем он был. — Конечно, расскажи. Я вижу, чувствую, что тебя что-то мучает.       Юнги не торопит. Только берёт миниатюрную ладонь в свои руки и слегка сжимает, придавая уверенности. Но Чимин чувствует себя только хуже от этой поддержки. Он так ждал своего альфу, так надеялся получить эти ощущения защиты и надёжности, о коих с таким восторгом длинными вечерами в гареме шептал ему Тэхён. Но сейчас он ощущает себя ещё более слабым и ничтожным рядом с истинным, потому что вина перед ним слишком велика. — Юнги, я должен сказать тебе о том, как я жил до того, как оказался во дворце под защитой принца. Мне очень сложно, поэтому, пожалуйста, просто послушай меня и всё. — Хорошо. — И только… Только пообещай, что после ты просто уйдёшь. Не говори мне ничего, прошу тебя. И никому другому… Хотя бы потому, что я нравился тебе какое-то время. Может, этого будет достаточно. — Чимин-а, я не понимаю… — Просто выслушай, — просит снова омега, смахивая последние слёзы, и забирает свою кисть из рук альфы. От этого участия разреветься с новой силой хочется, но он должен говорить. — Я родился здесь, в столице, — тихо начинает омега, подбирая под себя ноги и пряча замёрзшие стопы под одеяло, — В очень бедной семье. У меня была только мама, я рос без отца. Я ничего не знал о нём, а когда спрашивал мать, она злилась на меня и просила не заговаривать об этом. Я был мал, а потому боялся моментов, когда она становилась мрачной и задумчивой, ведь обычно она была очень доброй и мягкой женщиной, но мои вопросы о папе каждый раз выводили её из себя.       Не могу сказать, что наша жизнь была ужасной. Да мы были бедны, не доедали, наш дом больше напоминал сарай, в котором было невыносимо холодно зимой и осенью, но вдвоём нам было хорошо. Утром мама уходила на работу, а я оставался с соседкой, что жила в смежном с нами доме, играл с её внуком, выполнял мелкие поручения, работал по хозяйству под присмотром той старушки, а вечером, когда мама возвращалась, она рассказывала мне разные сказки и легенды.       Моё самое яркое воспоминание о доме — это мерцание свечи, отбрасывающей дребезжащие тени на стены, дырявые ковры, что должны были защитить нас от ветра, цветущие веточки камелии на подоконнике и мама, гладящая мои волосы и нашёптывающая мне на ухо сказки.       Мне исполнилось восемь лет, когда вокруг меня в доме начали твориться странности — падала мебель, разбивалась посуда, из-под рук во время еды улетали палочки. Это было необычно, удивительно, мне нравилось, когда от меня убегала кухонная посуда или еда. Я помню, как бегал по комнате и катал по полу тарелки, даже не трогая их. Но однажды мама запретила так играть. Она усадила меня на табуретку и рассказала, почему со мной случаются такие вещи. Тогда-то я и понял, что все мамины легенды и не легенды вовсе, а самая настоящая правда.       В тот день мы с мамой убрали самый крупный погром, который я ненароком устроил на кухне из-за первого большого всплеска пробуждённой магии, а затем она рассказала мне кто я такой. Она пообещала обучать меня, поведала об альфах и омегах, даже предположила, что я отношусь к омегам, потому что на моей шее едва ли не с самого рождения была видна синяя венка для метки. Она утверждала, что однажды я встречу своего альфу и что это обязательно должно произойти очень скоро, ведь истинные не могут долго друг без друга…       С тех пор ночью, с закрытыми шторами и запертыми дверьми, в маленькой гостиной мы развивали мои способности. Я изучал магию и терпеливо ждал.       Мама мудро поступила, ничего не скрывая и сразу обучая меня всему, что знала сама. Этими знаниями она хотела обезопасить меня от мира, хотела, чтобы я умел скрывать свой дар и понимал то, с чем живу.       До сих пор я думаю, что моё детство было хорошим, у меня было всё самое необходимое для полноценной жизни, мама очень старалась обеспечить меня, зачастую в ущерб себе. Годами я был беззаботен и защищён от мира. Но такая жизнь была слишком хрупка, раз смогла разрушиться всего лишь от стука в деревянную покосившуюся дверь нашего дома.       Мне было тринадцать лет… Они пришли глубокой ночью и постучали скорее ради забавы, ведь в следующую секунду дверь просто слетела с петель от удара ноги. В наш крохотный коридор вошло несколько людей в чёрных одеждах, с лицами, скрытыми под масками. У них в руках были обнажённые мечи. Не понимая, что происходит, я обернулся и посмотрел на маму, которая застыла в ужасе. Глаза её были широко раскрыты, губы подрагивали, руки тряслись, вслепую отыскивая меня. Мама не спрашивала, кто эти незнакомцы и зачем они вломились в дом. Она просто кинулась на колени, закрывая меня собой, и умоляла забрать её, но не трогать меня. Она твердила, не останавливаясь, что я простой ребёнок, такой же обычный человек, как и она.       Я закричал от страха, когда маму схватил за плечи один из тех людей и приставил к её горлу меч. Он пристально посмотрел мне в глаза и сказал, что отпустит маму, как только я покажу свою магию. Если же я откажусь, то он прямо здесь отрубит ей голову и бросит тело в реку.       Тогда я понял, что это значит, ведь мама всегда мне запрещала кому-либо демонстрировать способности, какими бы не были обстоятельства. Она говорила, что если я сделаю это, то меня заберут и мы никогда больше не увидимся. Но тогда мне не было дела до последствий, я не мог скрывать магию, ведь цена слишком велика. Я думал, что пусть меня заберут, пусть убьют, пусть сделают всё, что угодно, но я не мог допустить, чтобы мама умерла.       Я показал свои силы, поднял небольшой вихрь в комнате, взметнувший одежду, всем находившимся в ней. Тот человек выполнил своё обещание. Он отбросил маму и двинулся в мою сторону. Меня схватили, связали руки и заткнули тряпкой рот. Он закинул моё почти бессознательное от страха тело на плечо и швырнул на пол кулёк с монетами — плату за мою жизнь. Мама отшвырнула эти деньги прочь и кинулась ко мне, но ей, конечно, не дали ступить и шагу…       Последнее моё воспоминание о доме — это то, как мама кричит моё имя, как её лицо, виднеющееся из-за плеч людей в чёрных одеждах, перекосило от боли и как запутались её растрёпанные светлые волосы…       Чимин прерывается и сидит, будто в трансе, до белеющих костяшек вцепляясь в покрывало и грозя разорвать мягкую ткань. У Юнги по спине спускаются мурашки от такого вида младшего, ведь его пронзительный взгляд сверкает недобрым огнём. У окна колышутся занавески, балдахины качаются из стороны в сторону, по комнате гуляет сквозняк. «Его магия», — понимает Юнги и буквально кожей чувствует, насколько зол омега. Парень стискивает челюсть, у него подрагивают губы, кадык ходит ходуном, когда он сглатывает слюну. Очень реалистичной, вдруг, кажется мысль, что сейчас Чимин способен убивать. — Оказалось, меня забрали в элитный бордель. Там заправлял какой-то влиятельный аристократ, связанный с преступным миром столицы. Мне любезно рассказали, что моего отца забрала их же преступная сеть и использовала его способности, ведь он тоже был магом.       Тринадцать лет назад они так же ворвались в наш дом. Отец, как и я, сразу же сдался, защищая беременную мной маму и убеждая их в том, что она обычный человек. Его насильно притащили к этим людям в обмен на нашу жизнь. Поначалу, он упорно отказывался служить им, но ему пригрозили тем, что однажды, когда его ребёнок родится, наверняка унаследовав магические способности, они придут в наш дом снова и заберут меня, а если я окажусь омегой, то станут продавать моё тело. Разумеется, после такой угрозы, папа согласился помогать — его целью была наша безопасность. Но прежде чем его непоколебимость угасла, он несколько раз пытался бежать и даже убил двоих их лучших воинов. Наверное, он был крепким и сильным альфой, а потому те люди позаботились о том, чтобы отец непременно погиб, выполняя очередное поручение. А за то, что он не подчинился сразу и создал много проблем, спустя много лет после его смерти те подонки пришли за мной.       Но моя способность управлять ветром была для них практически бесполезна, а потому мне нашли другое, когда-то обещанное отцу применение.       Меня сдали в бордель, Юнги. В дом удовольствий. Они сказали, что у меня неплохие внешние данные, на меня будет спрос, да и к тому же я по природе должен раздвигать ноги, а потому сразу же подселили к другим молодым мальчиками, работающим там.       Среди них был такой же, как и я — омега. Он объяснил мне, как я теперь буду жить, обучил «ремеслу», а когда мне исполнилось четырнадцать, я впервые сделал то, что должны были делать омеги в том месте.       Я и Сокджин… Это тот, другой омега… В общем, нас заставляли продавать себя не так уж часто. Мы ведь были другими, не обычными мальчиками, которые обслуживали тех, кто желал ночи не с женщиной. Мы делали это только с теми, кто действительно много платил.       Чаще нас просто заставляли убираться в здании борделя или отправляли обслуживать встречи аристократических кругов, где мы подавали еду или напитки, помогали девушкам, выполняющим там иную работу… В другие дни нас выставляли в главных залах во время праздников и гуляний в городе.       И знаешь, эта часть жизни мне даже нравилась… Я был довольно привлекателен, одетый в красивую одежду, с уложенными волосами, с лёгким макияжем на лице. На меня всегда любовались с похотью и вожделением, но часто в глазах людей я видел воздыхание и восхищение. Мне это льстило, такое внимание было приятно. Особенно я любил, когда от меня часами не могли отвести взгляд те, кому я был недосягаемой мечтой. Мне даже признавались в любви несколько раз… Я чувствовал себя выше их, жалких и беспомощных, они не были достойны меня, стоящего на пьедестале. А потом иллюзия недосягаемости заканчивалась: приходил клиент с толстым кошельком и таким же брюхом, снимал меня с высоты моего эго и трахал до потери сознания чью-то мечту.       Но это лишь одна сторона. На самом деле в том месте было очень страшно, ведь многие девушки и юноши порой с работы не возвращались. Некоторых находили в переулках или в канавах с исколотыми руками, следами многочисленных изнасилований, другие же просто исчезали.       Однажды не вернулся Сокджин. Я был в ужасе. Я хотел узнать, что произошло с моим единственным близким человеком, что поддерживал меня, учил мириться с происходящим, не позволяя отчаиваться, с тем, кто залечивал моё тело и кому в плечо я выплакивал всю свою боль. Мы были очень дружны, несмотря на то, что он был чуть ли не в два раза старше меня. Только благодаря ему я всё ещё не наложил на себя руки.       Беспокойство быстро взяло верх, и я отчаялся подслушать разговор управляющего со знатным дворянином, который забрал Сокджина на несколько дней в своё поместье. Оказалось, он принёс выкуп за моего друга, потому что омега ему слишком понравился и он хотел оставить его себе на содержание…       Я не поверил ни единому слову. Что-то подсказывало мне, что Сокджина уже просто нет в живых, а деньги это не выкуп, а возмещение ущерба за сломанную игрушку.       Я был в отчаянии и панике, я скучал и сходил с ума от одиночества, запирался в комнате, отказывался есть и выходить наружу. Но долго грустить и оплакивать друга мне не пришлось, потому что шлюхи, которые не могут приносить доход — слишком невыгодное вложение. А потерю денег в этом заведении обычно успешно возмещали, предоставляя более дорогостоящие и явно опасные для жизни работников услуги. Я был об этом вдоволь наслышан. А потому, только из страха умереть страшной и мучительной смертью, я сдался и продолжил заниматься этим.       Я практически не знал альф… Омег не продавали им, чтобы мы не могли забеременеть. Нас и так было катастрофически мало, а такая услуга могла понадобиться в любой момент.       Исключение сделали лишь однажды... Мне было шестнадцать, это случилось за несколько дней до того, как я смог навсегда покинуть бордель.       Меня купил маг. Он забрал меня к себе в поместье на несколько дней.       Он не насиловал меня, как это всегда делали другие. Он обращался со мной бережно, не как с вещью, а как с человеком. Он твердил, что я красивый, удивительный. Он брал меня аккуратно, не заламывая руки, не выдирая волосы, не оставляя синяков и не занимаясь извращениями. Он даже заботился о моём удовольствии и старался делать так, чтобы я не забеременел. Он не знал, наверное, что из-за насилия омеги из борделей не текут… Тот маг постоянно рассказывал, что больше всего на свете хотел бы настоящей любви от истинного, но его омега умер при родах, оставив своему альфе сына, и теперь он старается всеми силами вырастить его достойным человеком. Но иногда его тоска по паре становится совсем невыносимой и остаётся только довольствоваться такими мальчиками, как я.       Самое страшное, что мой организм это покорило. Я впервые получил от секса что-то, кроме разрывающей боли, и сразу сдался. Моё тело предало тебя. Лучше бы меня просто имели, как обычно, чем дарили то, что мне ни от кого, кроме предназначенного, не было нужно. Но ведь предназначенного у меня не было…       Скажу честно, несмотря на то, что физически я получил немного удовольствия, в душе всё равно не дрогнуло ничего. Я чувствовал только благодарность за то, что мне не причиняют новой боли, избивая и унижая...