Cropped wings

— Кто тот парень из зала? — спрашивает Юнги, окидывая взглядом омегу, шагающего с ним по правую руку, — Вы с ним довольно близки, да?       Чимин закусывает нижнюю губу и медлит с ответом. Он чувствует неловкость и беспокойство от ревнивых ноток, отчётливо звучащих в голосе альфы. Но собравшись и взглянув на него, парнишка подмечает, что Юнги слегка улыбается, будто спрашивает шутя.  — Ты чего это… Ревнуешь? — осторожно озвучивает Чимин свои мысли и встречается с мужчиной взглядом.       Тени от мерцающих лампад скользят по коже омеги, подсвечивают то его влажные на висках волосы, то зелень глаз, то заостряют его с виду мягкие черты лица. Их шаги гулко разносятся по полутёмному коридору, отдаются болезненным шумом в гудящей голове омеги. Чимин смотрит на Юнги уставшими глазами и еле шевелит языком. Он дышит через приоткрытые губы и облизывает их поминутно, ведь ему заложило нос из-за сквозняка в танцевальном зале.       Парнишка едва держится на ногах. Он настолько разгорячён и обессилен, что всем своим видом так и кричит о том, как сильно ему требуется забота и внимание. Юнги хочется плюнуть на то, что они идут по тёмному коридору, в довольно людной, несмотря на поздний час, части дворца, и прямо сейчас прижать всё ещё напряжённого после тяжёлой тренировки омегу к себе, поцеловать покрепче, хоть так поделившись с ним энергией и заставив мальчишку расслабиться. Но нельзя, Чимину нужен отдых совсем другой. Желательно в виде горячей ванны, а затем массажа в тёплой постели. И только потом поцелуи, если этот омега-трудоголик не заснёт мгновенно и будет ещё в состоянии ответить на них. — Да, немного ревную, — кивает мужчина и кладёт ладонь на омежью талию, аккуратно направляя в нужный поворот. Чимин ничего вокруг не видит от усталости. Он даже забыл отвести взгляд от альфы и едва не прошёл пролёт, ведущий к раздевалке, — Ты самое очаровательное создание, которое я когда-либо встречал, — поясняет Юнги. Он не мастак делать комплименты и уж точно не может похвастать их разнообразием. Но Чимин всегда так открыто радуется даже малому. Альфе очень приятно видеть, как меняется, словно расцветает, парнишка, когда слышит в свой адрес похвалу, — Ты очень красив и я боюсь, что любой человек, у которого глаза на месте, посчитает так же. А ведь тот парень может не просто смотреть, но и трогать тебя в танце, — замечает Юнги. Он отчётливо припоминает, как рука танцора проехалась по предплечью омеги, а после сжала его, пока они вытанцовывали совместное па. — Его зовут Чон Хосок, — отзывается Чимин. У него в груди разливается что-то нежно-тёплое, когда альфа берёт в свою горячую руку его замерзающую ладонь и сплетает пальцы.       Раньше Чимин всегда побаивался альф и мужчин-ревнивцев, ведь ревность чувство сильное и ослепляющее, вынуждающее порой совершать страшные, необдуманные поступки. Он вдоволь наслышан о таких историях и сам когда-то обжигался. Но Юнги говорит об этом чувстве спокойно, не обвиняет омегу, не требует чего-то безумного вроде прерывания тренировок или ограничения в общении. Он лишь говорит, что боится, если омега из-за красоты понравится кому-то другому. И эта деликатность Чимину душу согревает. — Хосок-хён мой близкий друг, — продолжает он, зажимая губами непослушную, вырывающуюся улыбку, — Мой наставник в танцах, он мне как старший брат, — омега всё же улыбается и снова быстрый взгляд на альфу кидает, — Так что ты можешь не волноваться. Здесь, во дворце, мне отчего-то везёт с хорошими друзьями и порядочными мужчинами. Хосок-хён даже как-то заступался за меня. Заехал по лицу кулаком одному альфе, ну… За то, что он руки распустил… В мою течку. — Скажешь мне, кто тот альфа? — спрашивает уверенно Юнги, — Чтобы и я знал, кому по лицу надавать, если ты придёшь после тренировки расстроенным или не дай боже напуганным. — Нет-нет, — качает головой Чимин и ныряет в раздевалку, освещённую лишь одной мерцающей, догорающей свечой. Он прячет свою глуповато-счастливую улыбку в спасительной тени, — Тот человек не танцует больше с нами, он получил травму.       Парнишка мнётся на месте. Его улыбка сама стирается с губ, будто и не было её там вовсе. Он теребит пуговицу на рубахе и поворачивается к альфе. Тот осматривает его с головы до ног туманным, пристальным взглядом. — Я должен переодеться, — сконфуженно проговаривает Чимин, — Не мог бы ты… Выйти.       Он хочет сам себе зарядить оплеуху из-за глупости, которую несёт. Юнги ведь уже видел его обнажённым, когда омега буквально на днях лежал перед ним на кровати, да ещё и с разведёнными ногами задыхался в стонах… Но отчего-то вспоминать о том случае до безумия неловко, а раздеваться перед ним вот так, в пустой, плохо освещённой комнатке, когда альфа с явной жадностью глядит на его тело, даже страшно. — Ладно, — соглашается мужчина, рассеивая этот страх и позволяя Чимину вздохнуть с облегчением.       Юнги одёргивает себя и отводит взгляд. Но за порогом перед глазами так и маячит стройная смуглая спина, обтянутая влажной от пота белой тканью. Не выходит из головы необычно тонкая талия омеги, как будто её обладатель и не парень вовсе. Оттесняют каждую здравую мысль восхитительно округлые линии напряжённых в танце бёдер.       Юнги прижимается лбом к холодной каменной стене, в попытках остудить голову. Он изгоняет образы раскрасневшегося, усталого Чимина, что в их покоях после тяжёлых занятий добровольно даёт касаться своего тела. Альфа чуть не воет от безысходности и искренне надеется, что на обратном пути омега постесняется опускать взгляд и не заметит, как до неприличного сильно топорщатся в паху его штаны.       Юнги кажется, что он скоро с ума сойдёт от желания, которое пробуждает в нём этот парень. Это чувство не приравнять просто к мыслям о сексе с истинным, хотя он, безусловно, альфе необходим и его жажда имеет достаточно большой процент в помешательстве на своём же омеге. Однако дело здесь не только в этом.       Юнги Чимином хочется обладать. Хочется заклеймить его, будто одной метки на его шее недостаточно. Юнги чертовски необходимо пометить всё тело укусами, засосами и своим ароматом, чтобы омега с ног до головы пах лишь своим альфой, чтобы в его сердце жил лишь он, чтобы омега принадлежал ему одному и сам признавал эту принадлежность. Чимина хочется для себя целиком и полностью и ни для кого больше. Чтобы только Юнги смотрел на его белокурые, спадающие на лоб волосы, на его редкие осторожные улыбки, на аккуратные черты миловидного лица и тонкие линии подтянутого тела. Чтобы только силуэт альфы отражался в светлых, глядящих на него зрачках, чтобы только его запах вдыхал Чимин, и только его любовь омега принимал.       В первый раз мужчину посетило осознание этого помешательства, когда он решил прийти с Чимином к его труппе в танцевальный зал. Юнги всё никак не мог выкинуть из головы их встречу — выступление омеги на свадьбе принца, и он вновь хотел коснуться той завораживающей магии, посмотреть, каким бывает Чимин, когда занимается тем, что искренне любит. И альфа этим решением совершил страшную ошибку, а, быть может, получил от судьбы настоящую награду. Ведь до того он лишь мог подозревать, что Чимин может быть настолько прекрасен.       У Юнги глаза размером с блюдца стали, как только переодевшийся омега вошёл в зал. Атмосфера изменилась сразу же, в тот момент, когда парнишка стал разминаться и тянуть свои мышцы. Чимин был уверен в себе, сосредоточен. Он был словно из пластилина, когда свободно гнул спину, стоял на коленях и открывал на обозрение вздёрнутые идеально круглые ягодицы, когда легко раскидывал в стороны ноги и садился на шпагат. Он был словно легче воздуха, кружась и, будто, взлетая на несколько секунд, когда осваивал прыжки. Его лицо выражало умиротворение всего мира. Он наслаждался. Его тело было похоже на воду, плавно переливающуюся, текучую, но иногда оно, вдруг, натягивалось, как струна, источая силу и энергию.       У альфы внутри всё обрывалось и словно ураган бушевал, ведь… Так несправедливо, что кто-то, но не он, каждый день видит омегу таким. Для кого-то Чимин, что так прекрасен в своём таланте, не более, чем ученик. Для кого-то он просто парень, стоящий на соседней линии… Юнги старался не выказывать своей горечи и не моргать, жадно ловя каждый миг, пока омега танцевал. Он молча сглатывал душащую горло ревность ко всем тем, кто видел Чимина разминающегося и оттачивающего очередное движение.       С того вечера, проведённого наедине с омегой и с его страстью к танцу, альфе самому захотелось стать чёртовым танцем, чтобы Чимин и его так же сильно полюбил.       После нескольких таких вечеров, Юнги сам поставил себе диагноз — сумасшествие. Окончательное, бесповоротное, непроглядное. Ведь кто в здравом уме будет злиться на танец? А Юнги вот будет. И заодно на всех, кто постоянно видит Чимина танцующим. Ведь им-то он не боится открыть свою душу, раз позволяет на себя смотреть, когда та нараспашку, не стесняется демонстрировать своё гибкое тело, принимая на разминке чьи-то руки на спине или расставленных в сторону бёдрах. Им Чимин всё прекрасное, что расцветает у него внутри, а Юнги до сих пор порой видит напуганные взгляды в свой адрес, хоть и получает ответ в поцелуях и прикосновениях.       По замку они идут молча. Уже ближе к их покоям Чимин заметно меняется. Становится собой обычным. У него тухнет взгляд, проходит возбуждение. Парень вновь спокоен, задумчив, он окончательно ушёл в себя. На гладком лице ни эмоции, но в глазах будто бы застыла грусть. Та подтаивает слегка, стоит Юнги вновь взять омежью ладонь в свою. В глазах Чимина мелькает радость. Но задерживается она лишь на мгновение. Лёд идёт трещинами, но не раскалывается. Несколько мгновений и снова ни следа от прежней эйфории.       Юнги, если честно, обидно. Он решает, во что бы то ни стало, доломать этот лёд. — Иди в ванную, Чимин-и, её уже должны были приготовить. — А ты? — Я после.       Мужчина отвечает уверенно, провожает взглядом притворяющуюся за омегой дверь. А сам теряется в догадках.       «А ты?» — спросил его Чимин. И вот что это было? Предложение? Шаг через себя? Ведь они никогда не принимали ванну вместе, хоть омега уже как месяц носит на безымянном пальце кольцо и уже три, как ходит с меченной шеей. Они достаточно близки. С виду. А на деле между ними океан нерешённых проблем и вопросов без ответа…       А, может быть, это был просто вежливый интерес? Ведь омега мог не так сформулировать вопрос, на самом деле спрашивая, не хочет ли Юнги пойти вперёд него. Чимин всегда вежлив, о других думает прежде, чем о самом себе. А альфа понять не может, как ему действовать, чтобы вежливость не спутать с искренностью.       У Юнги внутри полыхает злость. Не на омегу, на себя. Ведь зачем он ждёт шагов от Чимина, если у того травма, страх и висящее на шее камнем прошлое? Спасение утопающего дело самого утопающего, но это случай не тот. Парню одному свой камень со дна не вытащить. Лучше самому идти на встречу, а Чимин в случае чего остановит.       Юнги не сомневается больше. Он скидывает одежду и надевает свой халат, скрывая наготу. Ведь не всё же сразу. Он без стука проходит за деревянную дверь к своему омеге.       Чимин сидит по самый подбородок в горячей воде. Он и так миниатюрен из-за невысокого роста и телосложения хрустальной статуэтки, а теперь и вовсе кажется совсем маленьким в огромной круглой ванне.       Парнишка в первые секунды альфу не замечает. И это даёт Юнги небольшое, но всё же, достаточное время, чтобы увидеть, как быстро меняется Чимин, как только видит его на пороге. Омега был подавлен, рассматривал рябь на воде с той самой непонятной грустью в глазах, но вот он уже растягивает губы в улыбке. Не пугается и не спрашивает «что ты здесь делаешь?». В первые же секунды, когда он ещё ни о чём не успевает подумать, Чимин невольно демонстрирует то, что Юнги хотелось бы видеть больше всего. А вот уже после, с первой мыслью в белокурой голове, на пухленьких щеках расцветает румянец.       Неужели, всё-таки, с собой позвал? Хочет быть ближе?       Юнги подходит к бортику ванной, провожаемый взглядом засуетившегося и поджавшего ноги парня, и садится у её края. — Стесняешься? — спрашивает он, зарываясь пальцами в светлые пряди. — Немного, — отзывается омега и собирает пену к своей груди.       Чимин может и смущён, но к руке льнёт, от поцелуев в шею не отстраняется, опускает вперёд голову, позволяя массировать свои напряжённые плечи. И Юнги смелеет окончательно, отыскивая мочалку, скидывая с себя халат и погружаясь рядом с парнишкой в воду. А после, как только Чимин оказывается вымытым, не способным больше на смущение и совсем разомлевшим, Юнги отчаивается сделать ещё шаг: — Ты расстроен чем-то, Чимин-а? — спрашивает он, откладывая в сторону склянки с душистыми маслами и мыло. Чимин придвигается ближе, укладывает голову на плече. — Да, честно говоря, — тихо соглашается омега. — Я чувствую это. Не столько из-за нашей связи, сколько из-за твоих глаз. На занятиях я заметил, что ты всегда выглядишь счастливым. Даже если не счастливым, то хотя бы воодушевлённым. У тебя глаза горят, даже если ты расстроен из-за движений, которые не даются, или если едва двигаешься из-за болящих ног. Но вне того зала ты словно… Не живой. И со мной тоже. Это я что-то делаю не так? — Нет, ты знаешь, что всё делаешь правильнее некуда, просто… Мне кажется, что я больше никогда так не смогу. Ну, быть таким, каким ты хочешь меня видеть. Открытым, улыбчивым, счастливым… Я знаю, что ты наблюдал за мной, и ждёшь того, что видел, но ведь я всё это играю, — Чимин отрывает голову от плеча и вновь неотрывно рассматривает покачивающуюся на воде пену, — А на самом деле, иногда мне в голову приходит мысль, что некоторые люди рождены, чтобы быть какими угодно, но не свободными внутри. Я могу это делать… Улыбаться… И даже могу сыграть искренность. Многие верят и говорят, что мне идёт, но я сам… Не чувствую, что могу ощущать счастье или лёгкость. То есть… Ничего, что я об этом говорю? Как будто жалуюсь, хотя должен сейчас наоборот, судьбу благодарить. — Ничего, выговорись. — Мне кажется, что счастье — это не моё, — продолжает Чимин, с трудом подбирая верные слова, — Оно странное и кажется чужим. Я не специально хожу в раздумьях. Я долгое время в гареме пытался казаться беззаботным и сильным, убеждал себя в том, что я именно такой, я нравился себе таким и думал, что иначе выживать и налаживать связи в этой жизни невозможно. Но позже я устал, выдохся, пришёл к тому, что запутался ещё сильнее…       А дальше появился ты и я подумал, что лучше буду просто собой. Потому что вдруг почувствовал себя на своём месте, в безопасности. Решил, что буду жить танцем, но вне его просто отдохну. Я потому и не стараюсь при тебе или при Тэ с Чонгуком показать или придумать что-то, чего нет. Улыбнуться лишний раз, если потребности в этом не чувствую. Мне кажется, лучше не врать. Лучше быть, чем казаться… — Да. Ври, но не завирайся. Хотя бы самому себе. — Но это не значит, что я не рад тебе, — уверенно утверждает омега, обернувшись и смотря в глаза. — Не думай так! Я хотел бы показывать тебе свою радость, хотел бы выглядеть счастливым, потому что это я и чувствую, когда ты приходишь за мной в зал вечерами или когда я возвращаюсь в покои, а тут меня ждёт мой человек… Мой альфа. Который принял, позаботился… — парнишка сглатывает, потому что в горле острый ком собирается. — Это так непривычно звучит, боже… При тебе я не чувствую, что обязан чем-то, я могу о многом не вспоминать, могу чувствовать, что чувствую, и не думать о том, как выгляжу.       Я правда тебе благодарен, но меня всё равно не отпускает мысль, что это может вдруг закончиться… Вдруг, у меня так и не получится забыть, вдруг, ты однажды не захочешь решать мои проблемы, ведь тебе достаточно и своих. — Чимин, снова ты об этом… Я же сказал, что меня не волнует твоё прошлое. Мы живём сейчас и у нас есть только настоящее и будущее. — И неужели тебе действительно плевать, когда твоему омеге при тебе же предлагают деньги за секс? — спрашивает Чимин, горько усмехаясь. — Я пообещал, что следующий, кто скажет тебе подобное, уйдёт с разбитым лицом, — отрезает Юнги, — Если вообще уйдёт, — добавляет он холодно. — И тебе всё равно, что твоего омегу имели приближённые твоего же короля? Те, с кем ты сидишь в одном совете…       Чимин отводит глаза и обнимает себя невольно, чтобы не вцепиться в мочалку и не кинуться растирать до крови своё тело, лишь бы смыть с себя чужие прикосновения и свой позор. Он делал так в борделе до тех пор, пока ему не пригрозили поркой за то, что он портит кожу. Чимин тогда перестал, но вот сейчас снова отчаянно хочется броситься к мочалке, ведь ему не перестают напоминать. То тут, то там объявляются те, кто кинет на него несмешливый взгляд или обожжёт прилюдно фразой, во всеуслышание удивляясь тому, что такой, как Чимин, забыл во дворце. А иной раз кто-то подойдёт в пустующем коридоре, вновь дотронувшись и вновь предложив. — Ты не понимаешь, как мыслю я, милый. А потому накручиваешь на себя, сам себя пугаешь и боишься. Да, я не омега, мне того, что чувствуешь ты, по-настоящему не прочувствовать. Но это не значит, что я не могу тебя понять.       Тебя принудили, не спросив, тебе сломали внутренний мир, разрушили мечты, изуродовали душу. Заставили ощущать себя грязным, потому что трогали тебя, унижали, владели тобой не по твоему желанию и не по твоей воле. Ты терпеть не можешь своё тело омеги, потому что будь ты обычным парнем или альфой, никто бы не считал тебя бездушным существом, которое создано только для чужого удовольствия и которое якобы обязано хотеть его удовлетворить по своей природе. Ты не признаёшь и винишь свою красоту, потому что тебе говорили, что она стала причиной заинтересованности в тебе, а значит и насилия. Ты ассоциируешь близость и секс с унижением, грязью, болью, предательством всего человечного, что есть в людях. Ты не веришь, что это может быть выражением любви, потому что в любовь ты тоже не веришь. Ты не любишь прикосновения чужих людей… — Я просто ненавижу их, — шепчет Чимин, ёжась, словно от холода. — И всегда избегаешь тех, кто оценивающе смотрит на тебя. Терпишь это лишь на сцене, но никогда вниманием по-настоящему не наслаждаешься, ведь оно — напоминание. Я мог бы подумать ещё и предположить больше, ведь сказал лишь то, что увидел в тебе за всё время, что мы вместе. Ближе ты меня пока не подпустил. — Если я сейчас разревусь, извини, — бормочет парнишка, всхлипывая и закрывая глаза ладонями. Смотреть правде в глаза и слышать её голос по-настоящему больно. — Ты не должен просить за это прощения.       Юнги замолкает, не мешает выплакаться. Ведь слёзы — хороший способ исцелиться. Если Чимин плачет, значит, он чувствует, значит, стена пробита и мало-помалу его боль вытечет, из шумного потока превратится в тихий подсыхающий ручей. А уже потом, спустя время, на влажной благодатной почве в его сердце прорастут и новые чувства. — Я прекрасно знаю, как мир несправедлив к женщинам и омегам, — продолжает альфа. Он смотрит с сочувствием на сжавшегося паренька, скрывшего глаза за чёлкой и глотающего слёзы, — Вы — вся прелесть этого отвратительного в своей сути мира, вы — те, кто исцеляет его, населяет его особыми эмоциями, вроде привязанности, нежности и любви. Вы пробуждаете их в сердцах других людей. Ваше тело — это источник жизни, источник красоты, которую бы поставить на пьедестал и никогда не сметь трогать руками.       Я никогда не понимал, почему с вами обращаются так. Когда я покинул дворец, будучи подростком, и впервые увидел жизнь с иной стороны, то был в ужасе. Я, как альфа, тоже чувствовал вожделение, желание дотронуться, овладеть, присвоить. Но никогда не делал этого ведь… Прежде чем натворить дел, я всегда думал, что будет после… После того, как я получу удовольствие и сделаю своим, что будет с девушкой или омегой? Мне-то ничего, а моему партнёру может быть неприятно и даже больно, он может получить травму, если не физическую, то душевную из-за того, что я не был нежен или чего-то не умел, или, в конце концов, был не желанен. А еще, скорее всего, тот человек, с которым я бы вступил в связь ради удовольствия, мог позже оказаться с ребёнком под сердцем. С чьей-то целой жизнью, которую бы так необдуманно дал я. Каждый раз, как подворачивалась возможность, мне думалось, что я не готов взять ответственность за кого-то на свои плечи…       Но однажды, правда, отчаялся. У меня появилась женщина, которая захотела меня, которую я взял в жены. Мы обучили друг друга, открыли вместе неизведанное, потому что хотели не только телом, сколько душой… Но с везением, как видно, у меня не очень. Всё закончилось, не начавшись. Она свою беременность не пережила.       Но это не значит, что я сдамся. Мы с тобой предназначенные, мы связаны судьбой и природой. Может в этот раз она смилуется… Я хочу помочь тебе, понимаешь? Потому я не спешу, ведь прежде меня к близости и к семье должен быть готов ты. — Я бы хотел всего этого с тобой, ты знаешь… — Знаю, и у нас это будет, — обещает мужчина и обнимает всхлипывающего, льнущего к его груди Чимина, — Меня всегда учили, что омега, любой, но в особенности предназначенный, — это самое ценное, что может быть в жизни у альфы. Тело омеги — храм, его душа — часть собственной души. Так я был воспитан в этих стенах своим отцом. Как бы ужасно это не звучало, я рад, что твоей парой стал именно я. Я могу понять тебя, Чимин-а, я видел мир, в котором ты жил, и давно понял, как и что в нём происходит. Поэтому и исправить всё тоже смогу. Я верю.       Перестань мучить себя и чувствовать стыд передо мной. Я, например, вопреки твоим мыслям, не знаю этого чувства, не стыжусь тебя. Ведь чувствовать перед кем-то неудобство от того, что твоего омегу использовали — разве это не лицемерно? Желать себе девственника и осуждать омегу за то, чего он не желал или желал, но до конца не осознавал — это разве справедливо, если все кругом то и делают, что портят омег и после сами же их осуждают? Я тебе сказал, что разобью лицо следующей мрази, которая хоть слово проронит в твою сторону. Я сделаю это не только потому, что ты моя пара, но и потому, что идиотам нужно помочь понять, что член нужно засовывать только в свою руку, пока не окажешься готовым взять на себя ответственность за чью-то жизнь.       Чимин усмехается нервно, удивляясь непривычно грубым из уст Юнги словам, которые альфа никогда при нём обычно не произносил, но которые как нельзя лучше описывают ситуацию. — Ужасно, что не только молодые люди этого не понимают, но даже те, у кого не один десяток лет за спиной …       Чимин-а, ты не хуже и не лучше от того, что был с мужчинами. Ты не должен стыдиться того, в чём ты не виноват. Всё, что связано с твоим телом — это только твоё дело, ты такой же человек. Ты мог любить или просто хотеть попробовать. Я потому и говорю с тобой только о нашем будущем, потому что твоё прошлое — это твоё прошлое. К сожалению, оно оказалось тяжёлым. Но не бойся его. Я верю тебе, я знаю, что ты будешь мне верен, потому что ты честный и совестливый человек. Я вижу по глазам, что ты если ещё не любишь меня, то готов полюбить… — Конечно. Меня ведь как магнитом к тебе тянет… — шепчет Чимин в ключицы и оплетает руками торс, не иначе, как к самому родному прижимаясь, — Я, как дурак, краснею и ничего путного сказать не могу, когда ты меня касаешься или просто смотришь. Я всё ещё стесняюсь тебя, но никак не могу выкинуть из головы мою прошлую течку, — Чимин обхватывает шею альфы и прижимается губами к его щеке. — Я бы хотел, чтобы так было и дальше. Ты искренне любишь танец, я бы хотел, чтобы ты так же полюбил меня. — Я говорил, что, кажется, уже люблю тебя… — шепчет омега прямо в губы и втягивает Юнги в поцелуй.       Целоваться с Юнги для Чимина — это как самая сладкая смерть. Такое острое ощущение, как будто прямо в сердце нож втыкают, но приносит его лезвие не адскую боль, а щекотное, тёплое удовольствие. Это похоже на возбуждение и ласку, разжигающую его, только ещё приятней, откровенней, ближе. Как будто чью-то душу на вкус пробуешь и даёшь попробовать свою.       Юнги прижимает к себе крепче, скользит ладонями по боками и бёдрам, целует аккуратно, но настойчиво. Мраморный бортик болезненно давит на шею, спина неудобно выворачивается, отвлекая, а потому омега прерывает поцелуй, но чтобы только приподняться и оседлать бёдра альфы, вновь встречаясь с ним губами.       Сидеть так значительно удобнее, но непривычно и смущающе до безумия. Потому что так ещё теснее, потому что руки Юнги оказываются аккурат на пояснице, гладя и сжимая нежную кожу. Чимин думает, что наверняка краснеет до шеи, когда альфа подталкивает его за ягодицы к себе, отчего член омеги мажет по чужому животу. Но парнишка старается прогнать лишние мысли из головы, отвлекается чужими губами, слушает бешеный стук своего сердца, отдающийся в висках. Он сам сейчас сделал шаг, так чего ж теперь…       Омега не течёт, у него не беснуется разум, утопая в желании, но один лишь поцелуй заставляет чувствовать себя словно течным. Альфа лижет губы, касается мазками языка, зарывается нежно в волосы. Он гладит спину, что из прямой и твердой, словно жердь, становится обмягшей под прикосновениями и податливой. Минута-две и Чимин уже воском стаявшим растекается в его руках, чувствуя, как сладко и жарко ему между ягодиц, на которые ложатся горячие широкие ладони альфы и сминают их мягкую упругость. Омега прячет красное лицо у шеи, покрывая её поцелуями. Он забывается и сам себя не узнает, когда плавно подаётся бёдрами назад, навстречу рукам, мнущим его ноющие мышцы.       Юнги отстраняет Чимина от себя и смотрит в словно подёрнутые мутной пеленой зелёные глаза. Он отчётливо, вдруг, понимает — если омега смущается и боится, то это вовсе не значит, что он не хочет. Чимин недвусмысленно твёрдый, он заметно голоден по ласке. И неудивительно, он ведь совсем молодой парень, со здоровым юным телом, которое никогда не баловали удовольствием. — Могу я, Чимин-а? — спрашивает Юнги, оглаживая ягодицу. Он осторожно ведёт пальцами ниже, следя за эмоциями на потерянном лице, и, едва касаясь, нажимает подушечкой пальца на сжатое колечко мышц.       Омегу дрожь пробивает. Чимин хватается за плечо и бортик от неожиданности и сам себе удивляется, ведь осознаёт, что такая реакция у его тела явно не от страха… — Я смажу тебя, милый, больно не будет совсем, — обещает мужчина, и, не прерывая зрительный контакт, давит на мышцы сильнее, растирая. Он приобнимает за талию прижавшегося и тяжело дышащего Чимина, — Тебе ведь нужно, да? Думай о том, что это делаю я, твой альфа, который никогда… — Хорошо, — шепчет Чимин и снова приникает к губам.       Наверное, продолжать в воде не лучшая затея, но выбраться из ванной, одеться, выйти в холодную комнату, только чтобы добраться до кровати кажется затеей ещё более худшей и бесполезной, способной разрушить драгоценный момент. Юнги приходится повозиться, отыскивая среди ароматных склянок подходящее масло и вновь расслабляя поцелуями сжавшегося и отступившего назад парнишку.       Чимин не знает, куда бежать, когда видит, как мужчина окунает пальцы в мазь. У него сердце то ли сжимается, то ли в пятки уходит, когда он чётко осознаёт для чего пальцы Юнги становятся блестящими и скользкими. Он теряется и даже пугается, когда Юнги окунает другую руку в воду, ведёт по спине вниз, оглаживая, и вновь касается его там… И делает это он уже настойчивее. Однако стоит пройтись меж ягодиц лёгким мазком, надавить повыше, стоит задеть дразняще яички и помассировать нежную кожицу под ними, как возбуждение возвращается вновь. Чимин прижимается к альфе и отдаёт всё в его руки. — Расслабься, Чимин-и, помоги мне, — просит Юнги, когда омега сжимается после проникнувшей в него одной фаланги. Чимин дышит шумно в шею, поддаётся, через себя переступая, и вот уже скулит сдавленно от осознания того, что альфа впервые касается его изнутри. Он замирает, к себе прислушиваясь, пока Юнги даёт возможность привыкнуть, и никак поверить не может в то, что он не чувствует ни боли, ни даже малейшего дискомфорта от инородного внутри.       Пара плавных проникновений и мужчина быстро, словно зная, как правильно, отыскивает простату. Он обхватывает небольшой аккуратный член и буквально заставляет имя своё забыть, мягко толкаясь пальцем глубже и в такт сминая плоть.       Чимин сам не понимает отчего, но у него выступают на глазах слёзы. Ему непривычно, щекотно, так непонятно, но очень хорошо. Он то выгибает поясницу, то тянется вперёд всё метаясь между двумя умелыми ласками. Он целует Юнги и постанывает в поцелуй, когда ощущает, как альфа вынимает палец, смазывает вновь и он оказывается свободно насаженным уже на два. — Чёрт… Юнги… — обжигая дыханием, роняет на ухо Чимин, так интимно сорвано, когда мужчина, не прерываясь, массирует чувствительное место внутри, и уверенно мнёт ему между ног, — Я же сейчас…       И альфа улыбается довольно, ведь из уст Чимина эта не договорённая, но не двусмысленная фраза прямо ему на ухо слишком откровенна для омеги, который ещё несколько минут назад смущался даже взглядов. Юнги оставляет член, но пальцы не вынимает. Мышцы, обхватившие его плотным, пульсирующим кольцом, всё ещё слишком напряжённые, особенно после того, как член перестал быть источником расслабляющего их удовольствия. Но внутри Чимина восхитительно влажно, будто омега и впрямь течёт. Мягкие упругие стеночки тянутся, поддаются, принимают, главное знать, где нажать и как погладить, чтобы парнишка забыл про свои мысли, потерял контроль и позволил больше.       У них точно не всё потеряно, решает Юнги, когда Чимин даже не замечает и не реагирует особо, всё так же тихо и высоковато постанывая, когда внутрь него по самые костяшки входят уже три пальца.       Альфа молчит, лишь улыбается шире, когда омега, стоит только вновь крепко сжать и пару раз проехаться рукой по его подёргивающемуся члену, подаётся руке навстречу и, вдруг, конвульсивно сжимается в оргазме.       Чимин обмякает на груди, кладёт голову на плечо, поводит бёдрами, по которым растеклось сладкое удовольствие, он млеет от руки в своих подсохших волосах. А после, в очередной раз за этот вечер, краснеет от низкого, по-доброму заигрывающего: — Ты что-то быстро. — Замолчи, — просит парнишка, ударяя кулачком по спине. — Почему? — усмехается Юнги и омегу к себе прижимает, — Мне нравится, что ты можешь кончить только от моих пальцев. — Ну хватит, пожалуйста, — умоляет, хныча, Чимин и отрывает своё наверняка краснющее лицо от плеча. — А ещё мне нравится, как ты смелеешь после оргазма. Смотри-ка, — приподнимает брови альфа, — Глаза блестят, улыбаешься… — Да где? Я же не улыбаюсь! — Нет, улыбаешься, Чимин-а. Вот тут, — указывает Юнги, пальцем нажимая на кончик пухлых губ, — Немножко, уголками.       Альфа смеётся, заставляя и Чимина в ответ улыбнуться искренне, и вновь прижимает вот уже тихо смеющегося парня к своей груди. Так, чтобы ощущать частую дробь его сердца рядом со своим. Чимин чувствует спокойствие и любовь, в его душе точно распускаются первые цветы. — У меня с тобой будет много что впервые, — шепчет парнишка в шею, обнимая своего альфу так крепко, как только может. Он чувствует остро ноющую боль в груди, но сейчас это словно последняя и самая сильная вспышка перед долгожданным угасанием. Эта боль приносит в душу облегчение, — Мне поцелуи приятны впервые, и чьи-то прикосновения. Я ощущаю удовольствие там, где раньше не мог, тоже в первый раз… И любовь. Я до сих пор поверить не могу, что ты по-настоящему любишь меня, потому что такое для меня в новинку, ровно, как и мои чувства к тебе. Так много всего… Но ещё… Я надеюсь, что когда-нибудь я рожу ребёнка и это у нас тоже будет в первый раз. — Да. Я согласен с тобой, Чимин-а. Я во многом буду первым для тебя, — кивает Юнги, думая, что и впрямь, пусть лучше будет так. Если Чимину легче от осознания, что истинный во многом станет для него первым и единственным, если это так для него важно, то значит нужно поддержать и убедить в правильности этих мыслей, — И поверь, милый, я очень для тебя постараюсь, — обещает мужчина, ни в чём больше не сомневаясь. — Вода остывает, — вполголоса замечает Юнги спустя несколько минут крепких объятий и тихих разговоров, — Давай посидим так немного и в кровать? Я же обещал тебе массаж. — А ты? — бубнит омега в шею, ведь вот уже несколько минут его живота так недвусмысленно касается совсем твёрдый член альфы. На самом деле, омега в Чимине в ладоши хлопает от восторга, радуясь тому, что тело Юнги отзывается на обнажённого истинного так же, как и омежье каждый раз мгновенно демонстрирует, насколько сильно нравится альфа. Это по-настоящему приятно. — Ну, уж разберусь как-нибудь. — Можно мне? — смелеет Чимин, заглядывая в глаза, он ведёт ладонями по чужому животу и спускаясь ниже. — Всё, что хочешь, милый, — отвечает Юнги и целует миниатюрный нос, — Я же твой.