Cropped wings

      Чимин прекрасен.       Кажется, разум никогда не устанет обдумывать эту мысль, пока Юнги живёт и его сердце как бешеное колотится в судорожно вздымающейся груди. Потому что его омега, действительно чертовски прекрасен.       Мужчина задыхается от восторга, захлёбывается воздухом от щемящей боли где-то выше солнечного сплетения и не может отвести взгляда от центра своей Вселенной. Он стоит посреди празднества в толпе знакомых и незнакомцев, которые размытое цветастое пятно перед глазами, жалкие пылинки от звёзд и обломки планет, в то время как для него ярче любого цвета сияет простой белый, в который облачена единственная в его Вселенной звезда, красиво изгибающаяся в танце. Чимин волшебный, невероятный, пленительный.       Омега кружится много-много раз, отталкиваясь от земли и зависая в воздухе, как будто для него нет притяжения. Он бежит, прыгает, переворачивается вниз головой над гладким настилом сцены и даже не касается её руками, пока его ноги одна за другой совершают полный круг. У Юнги замирает сердце. Вдруг упадёт… Он же недавно вернулся к танцу. Но Чимин элемент завершает уверенно, приземляется грациозно, пружинит на свои крепкие ноги. Мгновение — и тот опасный прыжок уже сменился новым па, а белоснежные одежды танцора разметались в стремительном круговороте. — Ты прекрасен.       Юнги не находит иных слов. — То, насколько ты прекрасен, не выразить.       У Юнги, кажется, слёзы на глазах от того, каким счастливым и внутренне свободным выглядит Чимин, приближаясь к нему сразу после выступления.       Омега улыбается, сияет изнутри. И тут явно не в многочисленных фонарях над сценой дело, а в его душе. Она мерцает и светится. Её сияние струится через искры в зелёных глазах и лёгкое свечение кожи, через алые щёки и губы, серебристый ореол вокруг растрепавшихся в танце волос. — Ты словно не существуешь, как будто ты божество.       Но Чимин настоящий, живой, тёплый. Потому что летит в объятия, прижимается и целует, целует, целует… — Люблю тебя. Ты — лучшее, что было в моей жизни, ты самое прекрасное, что я когда-либо видел, — никак не остановится Юнги, шепча на ухо.       Чимин живее всех живых и реальнее целого мира. Он проводит языком по своим губам, когда отстраняется, и привычно краснеет от похвалы. Бормочет: «Получилось… У меня всё получилось…». И снова сияет изнутри, потому что улыбается. Его влажные от пота волосы на висках щекочут шею, когда он кладёт голову на плечо. — Я люблю тебя, мой мальчик. Миру повезло, что ты в нём родился, — всё шепчет и шепчет мужчина в светлый затылок, сжимая в руках стройную талию. Юнги вдруг начинает верить в то, что от счастья может разорваться сердце, настолько сильно оно бьётся о рёбра, когда слышит в ответ нежное, искреннее: — Я тоже люблю тебя, — принадлежащее только ему.       Юнги вновь целует своего (если честно, до сих пор поверить трудно) омегу, зарываясь пальцами в горячие, влажные волосы, и думает, что от разрыва сердца он точно не умрёт, ведь то давно бьётся не в его груди, а часто-часто пульсирует в небольших, но надёжных ладонях Чимина. — Юнги, люди же… — смущается омега, когда поцелуй уже перестаёт быть осторожным и целомудренным. — Хорошо, — соглашается альфа. Он думает, что и впрямь, лишь они двое должны быть свидетелями своей любви и более ни один посторонний взгляд. — Мне нужно смыть грим и переодеться в парадный ханбок, — напоминает Чимин, а Юнги едва понимает смысл фразы, утопая в зелени глаз, — Проводишь меня или посмотришь выступления? — Всё самое главное я уже видел, — качает головой альфа. Он с трудом возвращается в мир из своей личной сияющей Вселенной. — Тогда переодеваться? — Да. — Вернёмся обратно? — Если захочешь, милый. — Мы должны обязательно! Мы же можем сесть к Тэхён-и? Нам разрешат? — Конечно, генералу армии с супругом позволено сидеть рядом с принцем и его семьёй. — Тогда быстрее! — восклицает Чимин, мечтательно улыбаясь, разворачивается, взметая полы одеяния, и тянет за собой, — А то пропустим женский танец с веерами. Они приготовили замечательное выступление, я видел репетицию!       Юнги послушно ускоряет шаг.

***

      После шумного, яркого Чусока в личных покоях очень уютно и тихо, прохладно тёплым осенним вечером. Юнги всё ещё чувствует себя счастливей всех на планете, потому что рядом с ним усталый Чимин, уже не сверкающий глазами и своими костюмами и не источающий удивительную энергетику. Омега теперь спокоен, расслаблен, но, к огромному счастью, не печален, просто по-домашнему уютен. И не менее прекрасен, чем на сцене. Он прижимается сбоку, положив голову на плечо и приобнимая альфу за талию. Чимин насмотреться никак не может на их шестимесячного ребёнка, который посапывает в крепких и немного неловких отцовских руках. — Я так счастлив сейчас, Юнги, — шепчет парнишка в плечо и целует шею мужчины. — Я счастлив не меньше, — слышит он в ответ и не может сдержать широкой улыбки.       Юнги прижимается губами к виску, касается щекотно носом омежьей щеки, прежде чем подняться и уложить сына в колыбель около их кровати. — Однажды, когда настанет момент и наш сын подрастёт, — продолжает мужчина уже под одеялом, сплетая ноги с Чимином и укладываясь к нему теснее, — Я надеюсь увидеть его твоей копией, таким же нежным и талантливым. — А я хочу, чтобы он пошёл в тебя, — возражает Чимин, — Был с твёрдым характером, внутренней силой и с природной мудростью. На нежности и таланте долго не проживёшь, Юнги… — Он будет прекрасен душой и телом, и силён духом, обязательно, — заверяет альфа, — Я хочу воспитать его очаровательным, но умным и сильным омегой. — Нам нужно сделать всё, чтобы он не повторил моей судьбы, чтобы у него всегда был выбор. — Это первое, что я хотел бы для своего сына. — Ты рад ему? — Конечно, что за вопрос? Я обожаю вас обоих. Сейчас счастливее меня человека нет, Чимин-а, ты же чувствуешь это. — Есть счастливее — я. — Быть может, — улыбается в макушку Юнги и жмурится от удовольствия, когда чувствует на шее лёгкие поцелуи. — Давай уедем из дворца побыстрее? — Мы ведь условились сделать это после зимы, зачем спешить? — Вдруг кто-нибудь надумает посвататься к нашему крохе! — недовольно бурчит Чимин. — За этими царскими особами дело не станется. Омег в столице мало, а мы родили одного, который ещё и наполовину голубых кровей. Да Чонгук тот же… — хмыкает омега, — При всём моём к нему уважении и любви к Тэхёну, я не хочу, чтобы мой сынок становился «принцессой» для их альфы-наследника. Чтобы в будущем мой малыш сидел взаперти в этих стенах и ждал, пока его муж-принц или король заделает наследника какой-нибудь девке-наложнице… У него должен быть выбор и понимание, что он имеет право выбирать. А ещё вся эта власть, дворцовые сплетни, интриги… Я уже вдоволь наслушался, Юнги, присутствуя с тобой на балах и приёмах. Всё это не моё, я слишком простоват. — Я увезу вас в своё поместье, Чимин-а, я обещал. Моя душа тоже не лежит ко всему этому. Но ты подумал, что в случае отъезда ты не сможешь выступать, по крайней мере так часто, как сейчас?  — Я переживу. Буду тренироваться сам. Придётся чем-то пожертвовать ради его благополучия. — А думал ли ты, что когда-нибудь может случиться так, что сын Чонгука окажется истинным нашему сыну? И что же мне, как отцу, в этом случае делать, а, Чимин-а? — Юнги прижимает своего хмурящегося мальчишку к груди. — Я ведь сразу стану плохим, если посажу на домашний арест и запрещу ездить со мной ко двору. А как хороший отец, я должен буду без вопросов оплатить половину свадебного пира и провести своё сияющее счастьем дитятко к алтарю. — Если они окажутся истинными, я буду надеяться, что их сын пойдёт в родителей и будет однолюбом… — Я верю в воспитательные способности Чонгука и Тэхёна. Обычно королевская семья растит отпрысков в строгости. И вообще, давай прекратим говорить об этом, рано ещё волноваться о таких вещах. Наш малыш вот, рядом, спит крепко в колыбели и нуждается в том, чтобы ему поутру поменяли пелёнку. А вот лет через четырнадцать-пятнадцать мы с тобой об этом крепко призадумаемся… — Живот же не было видно во время выступления? — спохватывается, неожиданно, Чимин. Он припоминает, как много времени потратил за кулисами, чтобы костюм из лёгкой, эластичной ткани случайно не обнажил торс. — Люблю твою манеру так кардинально менять тему, — усмехается Юнги, — Нет. Перестань, об этом переживать, — просит он уже серьёзно. Юнги недоволен тем, что Чимин никак не перестанет думать о своей фигуре. — Я надеюсь, он вновь станет гладким и красивым, чтобы тебе снова было приятно трогать его и целовать. — Мне и так приятно касаться тебя, Чимин, везде. Ты не так давно выносил и благополучно родил мне здорового сына и ты сам остался невредимым. Я очень благодарен за это. Я обожаю тебя и каждую растяжку на твоём теле, появившуюся из-за беременности. Я не думал, что могу полюбить тебя сильнее, но я каким-то образом сделал это. Совсем помешался на тебе и ничего не могу поделать, — качает головой альфа, — Чёрт, я буду зацеловывать твой живот, пока ты не поймёшь и не признаешь, что он прекрасен. — Юнги, не нужно… — шёпотом протестует омега, когда мужчина стаскивает одеяло и перекидывает через него ногу. — Нет, нужно.       Юнги перехватывает руки омеги, прижимает их к кровати, пресекая любое сопротивление, опускается ниже, задирая рубаху, и приникает губами к мягкой, сжавшейся коже, покрытой неглубокими растяжками около тазовых косточек. Альфа выцеловывает каждый миллиметр места, где омега носил их ребёнка и ещё твёрже уверяется, что такой живот со своей особенной красотой гораздо лучше того, не тронутого беременностью. Чимин восстановится со временем, мужчина уверен, и будет ещё крутиться у большого зеркала в ванной комнате, довольный собой. Он ещё станцует в полупрозрачной рубахе из летящей и струящейся ткани, ничуть не стесняясь своего тела. А пока альфа будет убеждать омегу поцелуями в его особенной красоте и плавиться внутри от того, что Чимин постепенно расслабляется под ним, дышит чаще, и, кажется, верит.       Что бы Чимин ни говорил о себе ещё год назад, когда смущался своей неуклюжей походки и растущих размеров, для Юнги всё равно не было ничего прекраснее, чем истинный в положении.       Юнги любит вспоминать, как в то время просыпался по утрам от духоты и приятного запаха, витающего в воздухе. Аромат беременного Чимина был ярким, тяжеловатым, словно окружавшим мужчину со всех сторон.       Как-то в один из тех рассветов только проснувшийся альфа хмурил брови от жары, которую не переносит, и едва разлеплял глаза от глубокого, долгого сна, обеспеченного лекарскими травяными варевами.       Он пил снотворное каждую ночь после возвращения с войны. Потому что не давали сомкнуть глаза воспоминания о лязге мечей, всаживаемых в плоть, холодных изуродованных телах, крови, чьих-то стонах и всепоглощающего человеческого горя. Они создавали жуткие картины в полуночной бесшумной темноте.       Юнги на непрерывной войне два десятка лет, не на той, что случилась из-за какой-либо территории и богатства, а на своей личной битве — с тотальным одиночеством и с титулом, данным от рождения и обязывающим служить, выслуживаться, убивать.       Юнги бы давно стал зависимым от снотворных лекарств, если бы не ритм его прошлой жизни в разъездах и побоищах. Это выматывало до того, что даже у крепкого организма альфы не оставалось сил на ужасы во снах и образы перед закрытыми глазами. Он всегда глубоко спал, но теперь, в тишине дворца, в его безмятежности и непривычном спокойствии, всё, что Юнги мог — это искусственно лишать себя на ночное время сознания и чувств.       Однако каждый раз после пробуждения чувства возвращались. А за ними и воспоминания. Мужчине сдавливало болью грудь, ведь уже в полудрёме к нему тянула руки печаль, скребла рёбра ещё не осознанная, но уже ощутимая злость на самого себя. За все свои поступки и забранные жизни.       Но после, как только Юнги глаза, наконец, открывал, ему вдруг сильно сдавливало сердце. Мужчина сглатывал ком в горле и чувствовал горечь на языке от контрастов, разрывающих его душу. Ведь перед глазами у него затылок сопящего белокурого омеги, а за спиной всё ещё стелятся и извиваются ужасы.       Юнги будто бы находился в прострации, где-то между двумя мирами. В его голове метался страх, по его коже бежали мурашки, потому что в затылок всё ещё холодно дышала смерть, но сердце чувствовало теплоту жизни и тянулось ей навстречу.       Альфа дышал глубже, втягивал разбудивший его аромат и залечивал им свои раны. Он утыкался носом в белокурую шевелюру, раскинувшуюся по подушке, он, прикрывая вновь глаза, больше не обращал внимания на странную смесь мурашек и духоты, не дающей вздохнуть полной грудью. Ведь если омеге нравится тепло, если Чимину комфортно засыпать в объятиях, то конечно он будет дарить этому мальчику всю свою теплоту и обволакивающий жар прогоревшего всю ночь камина. Он хоть в три одеяла их обоих завернёт, раз Чимину этот уют необходим и раз мужчина сам является его частью.       Юнги, неожиданно для себя, улыбался. Как-то абсолютно счастливо, растягивая вдруг губы в светленький затылок сопящего паренька. Он тихо и крайне осторожно укладывался по-другому, разминая конечности и пуская к телу воздух. Но после снова льнул к любимому.       Вот оно, его счастье, его смысл. К чёрту войну, голод и смерть. Рядом с Чимином нет ничего этого, будто оно и не существовало никогда, а лишь мерещилось, маячило где-то вокруг размытым страшным сном, но насквозь не проходило. Подле этого милого мальчишки и впрямь нет ничего ужасающего, ледяного, жестокого, ведь Чимин создание совсем иного рода. Он излучает свет улыбкой, взглядом или добрым словом. Он словно и есть жизнь. И даже она сама это признаёт, расцветая в нём и наполняя омегу собой. Жизнь обосновалась в его нутре, под размеренно бьющимся сердцем и вздымающейся в дыхании грудной клеткой. Прямо у Юнги под ладонью, в небольшом округлившемся животике, скрытом тканью ночной рубахи.       Альфа жмурился от удовольствия, дышал глубже кружащим голову ароматом беременного омеги. Он подавлял в себе такой странный, необычный восторг, обуявший его разум и душу, от одного лишь лёгкого прикосновения.       Но ведь он не просто касался. Дыхание спирало от одной лишь мысли, что ладонь накрывает ему предназначенное, ему доверившееся и отдавшее себя белокурое чудо, которое теперь носит внутри чудо ещё одно, то, которому они оба дали жизнь. И причиной этому чуду был не только светлый, чистый душой и поступками Чимин, но и Юнги тоже. Он, несмотря на вечно окружавшую и гнавшуюся за ним смерть, всё же не отчаялся, сделал правильные шаги, чтобы свет в душе этого паренька засиял ещё ярче, отражаясь лучами в зелёных глазах и делая самого Юнги своей частью.       Так Юнги думал снова и снова. С этого начинал каждый новый день — успокаивал себя и сам себе давал право на счастье. Но внутренние диалоги по утрам всегда быстро прерывались, потому что Чимин шевелился во сне, бормотал что-то несвязное и подкладывал руку под свою пухленькую щёку. А Юнги беспокоился, не мёрзнет ли омега, которому, на удивление, постоянно нужно подпитываться теплом, чтобы усиливать его и отдавать другим уже совсем в других, более значительных масштабах. Одеяло омегу полностью накрывало, грело уж точно, ведь парнишка не сворачивался клубком, а лишь елозил немного бёдрами и продолжал спать.       Чимин всегда очень мил по утрам, а тогда был особенно. Весь растрёпанный, раскрасневшийся, разомлевший от двенадцатичасового сна. Сладкий невыносимо в своей беззащитности и открытости. Вот хоть прямо сейчас раскладывай на постели, зацеловывай с ног до головы, заласкивай до тихих поскуливаний и трепетных объятий с прошепченной пухлыми губами просьбой стать ещё ближе.       Юнги хотел бы поспать ещё чуть-чуть, насладившись сперва этим спокойным, до сих пор непривычным утренним моментом, когда он наедине с собой и мыслями, но в то же время вовсе не одинок. Однако сонное оцепенение как рукой снимало, ведь у альфы в груди волновалось, кололось даже, от такой безумной, затопившей волной любви к человеку, прижатому к груди.       Чимин спокойный, безмятежный, такой родной, наконец обретённый. Такой хрупкий, изящный, но в то же время простой в своей красоте, понятный, очень близкий, свой. Этот мальчик, словно читал мысли альфы, являл своё очарование, стаскивая, вдруг, с обоих душное одеяло, ногами сминая его и путаясь в огромной толстой ткани. Юнги думал, что омега, наконец, проснулся, но нет, сопел всё так же, смешно дуя губы.       Мужчина не помогал ему выпутаться из одеяла, ведь мог случайно разбудить. Он лишь смотрел жадно на омежье тело, что было слабым и покорным как никогда. Он взгляда оторвать не мог от стройных плеч и спины, крутого изгиба на боку, плавно переходящего в округлое бедро. Альфа любовался тонкой талией и поясницей, что спускалась вниз очертаниями восхитительно мягких на ощупь ягодиц — не больших и не маленьких, упругих, подтянутых, таких же сладких, под стать их обладателю.       Юнги невольно облизывал нижнюю губу, улыбался и вспоминал, как однажды омега с огромными глазами отошёл от зеркала, направился к мужу, и, сминая в пальцах одежду, начал забавно ворчать на альфу, высказывая ему из-за краснеющего укуса, обнаруженного на ягодичке.       Юнги, сам того не желая, вдруг видел перед собой так ярко отложившийся в памяти образ обнажённого Чимина. Разрумянившегося, расслабленного, разомлевшего от ласки, стонущего от толчков и прикосновений. Разморенного и бесконечно податливого после оргазма.       Чёрт, каким же правильным всё это казалось… Сначала омегой обладать, вознося его на небеса, ни больше, ни меньше, дарить ему всю любовь из собственного сердца, оказавшегося бездонным, а теперь лежать подле него и чуть ли не выть от любви, что всё рождается и рождается в груди.       Юнги живот сжимало сладким спазмом, тянуло внизу, обдавало словно пламенем. Ему хотелось Чимина. Просыпалось желание укусить его снова, чтобы метку обновить, взять его, из-за беременности как можно нежнее, но чтобы запахи смешать и ещё раз обозначить на нём «моё», чтобы услышать его высокие стоны, зацеловать, вылизать его изнутри и снаружи, и смешать свою сперму с его и размазать по стройным бёдрам, потому что омега и впрямь его и только его. И делать с ним Юнги может и хочет всё, что заблагорассудится, если это будет касаться проявления любви к этому невозможному мальчишке.       Юнги и без того был помешан на своём омеге. А вернувшись обратно и обнаружив дома не только Чимина одного, ему и вовсе стало казаться, что он немного потёк крышей. Ему разум расплавило, вместо него осталось лишь желание заботиться, опекать. Это желание вспыхивало само собой, бесконтрольно. Он помнит, как сразу после возвращения, когда они только добрались до покоев, он в каком-то неясном порыве кинулся на колени перед омегой и несколько минут целовал через ткань его небольшой живот. Как долгие месяцы после просыпался и засыпал с Чимином, сам себе не веря. Как гулял по саду со своим округлым истинным под руку, а после массировал его уставшую поясницу. Как однажды всё же поверил своему счастью, когда парнишке до родов оставалось несколько недель.       И вот уже год минул, в таком темпе, в котором и проходит вся жизнь — в одно мгновение. Юнги привык называть себя отцом, а Чимина супругом, после того, как они, наконец, сыграли небольшую и уютную свадьбу. Альфа привык срываться с советов или приёмов к омеге, чтобы подхватить заботы о сыне на себя, перепеленать или накормить своего кроху. Чимин это ценил неимоверно, искренне радовался, что воспитание и все заботы о ребёнке не легли исключительно на его плечи, как принято в любых семьях. Юнги снова его удивил своими убеждениями. Чимин с гордостью рассказывал об этом Тэхёну, когда они прогуливались семьями по саду, и говорил он так, чтобы альфа слышал его благодарность…