Ночные: за кадром

      Опять. Это случилось опять — только и может констатировать Лайонел. Живот сводит от боли, желудок словно скручивается в узел, в глазах резь, из носа течёт, слюна капает на грязную футболку — когда-то белую, теперь смутного серого цвета в пятнах — желтоватых по краям, бурых у центра, истончившаяся ткань буквально расползается под жёсткими пальцами.       То, что приносит ему Кэнди, он больше не может принимать. Лайонел отворачивается от лужи блевотины, зажмуривается, чтобы не видеть ошмётков человеческих органов — а ведь раньше он так любил их — лёгкие, печень, почки — не только сердце излучает любовь, когда охота, наконец, достигает своей кульминации. Даже с закрытыми глазами он ощущает взгляд Кэнди — заинтересованный, чуть раздосадованный и слегка жалостливый — с ужасом (скребущим как мышь в пустом доме) понимает, что не в силах определить, чем вызваны досада и жалость — чувствами по отношению к нему, Лайонелу, или же из-за такого прискорбного обращения с добычей.       Что это? Почему теперь — так? Прогрессирующие изменения? Откат? Ошибка?       — Выключи свет. — Слишком острые зубы, слишком длинный язык, спазмирующее горло мешают говорить внятно. Прикосновение к спине, между лопатками, осторожное, словно попытка понять; голос ближе, чем Лайонел мог бы предположить:       — Свет выключен, бро…       Обернуться — глаза сощурены — прорычать:       — Тогда зачем ты его вообще включал?       — Я не включал. — Кэнди садится на корточки. Досада и жалость исчезли (хорошо ли это?), осталась лишь заинтересованность. — Бро?..       — Иди к чёрту. — Лайонел поднимается, ощупывая пальцами стену, извёстка сыпется из-под ногтей. И вдруг понимает, замерев: — Это… это не была охота. Ты просто… убил. Это… мертвечина… — Новый спазм заставляет снова согнуться напополам, но теперь выходит только желчь, подкрашенная кровью. — Сво-о-о-олочь! Так… нельзя!              Семнадцать с половиной часов спустя Лайонел уже не плачет. Остановившийся взгляд Кэнди устремлён в потолок. Его грудная клетка распахнута, как шкатулка. Сердца в ней нет.       После этого — лучше. Подтянув шарф к самому носу — а выше уже тёмные очки — Лайонел выходит на улицу. Несколько аккуратных, тонких, как лезвие скальпеля движений — и он в той самой квартире, где на столе возле окна стоит компьютер (его хозяин — на кухне, заваривает себе кофе, у Лайонела есть около пяти минут). В кармане куртки — бумажка с адресом: некоторые старые связи — связи Томаса У. Бисли — до сих пор работают. Лайонел, не снимая перчаток, опечатывает всего три слова и быстро исчезает. Он не может сегодня долго сидеть на одном месте. Не сейчас. Этой ночью ему хочется в последний раз нырнуть в мир. Планета катится под ногами цирковым шаром, холмы Сан-Франциско взлетают и опадают волнами внизу. Ни одной мысли в голове; последние отсветы братской любви, словно солнечная корона при затмении, окружают чёрную дыру души: топливо на дорогу.       До Сиэтла путь неблизкий.