Весна после зимы и солнце на листьях

Каким бы восхитительным ни казалось Тауриэль зачарованное царство её дальних родичей, она была рада, что они пробыли в Лотлориене не больше недели. Даже если бы они остались здесь дольше, она не узнала бы ничего сверх того, что им было уже известно, как не получила бы каких-то новых надежд на то, что они с Кили смогут преодолеть все свои проблемы. Теперь же после отъезда у них будет достаточно времени и возможностей, чтобы остаться наедине, чего они оба так сильно желали. Тауриэль ощущала, что Кили тоже был рад отправиться домой. Они путешествовали больше года, и она знала, что муж уже соскучился по семье. По правде говоря, она и сама по ним скучала, потому что любила их, как родных. К тому же милый Фили терпеливо отложил свадьбу до их возвращения и было бы несправедливо заставлять его слишком долго ждать возможности соединиться с его возлюбленной Сиф. Несмотря на недавнее прощание, настроение у гнома и эльфийки было приподнятое, когда они отправились в путь с восточного берега Андуина, куда галадримы довезли их на лодке. Оттуда они собирались идти на север, держась между рекой и западными границами Лихолесья, пока не достигнут лесной тропы, которая приведёт их на восток, к самой крепости эльфийского короля, откуда они направятся в Эребор. Несмотря на страстное желание объясниться, Тауриэль осмелилась заговорить с мужем только через три дня пути. В тот вечер они остановились на ночь в роще на берегу Андуина и после ужина сидели рядом плечо к плечу и смотрели, как на горизонте полыхает закат. В эти долгие блаженные мгновения они почти не говорили; Кили держал её за руку, неторопливо лаская её пальцы в своей твёрдой, нежной ладони. Тауриэль почти могла бы представить, что всё так, как всегда, и между ними не было никаких недоразумений. Но как бы ей ни хотелось верить, что все их горести исчезнут так же, как появились, она понимала, что надеяться на это глупо. Несмотря на передышку от волнений, которую они с мужем получили в мирных лесах Лотлориена, им всё равно придётся решать их проблемы вместе. Её собственные мысли касательно возможности завести ребёнка не изменились после того, что открыла ей Галадриэль. На самом деле то, что она видела в зеркале, только подтвердило её предчувствия о том, что им с Кили не суждено стать родителями. Но всё же она обрела успокоение, потому что теперь знала: её выбор продиктован не только страхом. Какие бы силы ни дали ей видение в зеркале, Тауриэль верила, что они были ниспосланы мудростью намного большей, чем та, которой она обладала. Но больше всего её утешали слова королевы эльфов о том, что для мужа и жены вполне естественно изо всех сил пытаться понять друг друга. Её отчаяние от мысли, что она теряет Кили, сменилось надеждой, что терпеливое общение поможет им снова обрести духовную и телесную близость, которой они наслаждались раньше. Однако она до сих пор не знала, с чего начать, но пообещала себе, что попробует поговорить с ним сегодня же вечером, как только последние лучи солнца исчезнут за горизонтом. Слишком быстро стало темно, и только теперь Тауриэль поняла, что обсуждать такую важную, интимную тему, не видя лиц друг друга, было неудачной идеей. Однако она знала, что не может больше откладывать разговор, потому что каждый день промедления казался ей днём непонимания и утраченного счастья. Эльфийка разворошила угли в костре, а потом опустилась рядом с гномом на колени. — Кили, мне жаль, что я была так далека от тебя, — начала она, чувствуя, как от волнения трепещет сердце, — Я знаю, что тебе было тяжело. Но и мне тоже было нелегко. Он согласно кивнул, в его глазах не было обвинения, только доброта. — Я очень хочу, чтобы мы опять были вместе. Просто… я не могу заниматься с тобой любовью, потому что ты хочешь ребёнка, — она помедлила, потому что ей было неприятно это говорить, — А я нет. — Я уже говорил тебе, — тихо возразил он, — Дело не в детях. Я просто хочу показать, что люблю тебя. Тауриэль накрыла его руку своей ладонью. — Я знаю. Но ведь ты всё равно хочешь ребёнка. — Ну, да. Но я не понимаю, почему это так важно. Он чуть заметно нахмурил брови, слегка обозначая недовольство. Большим пальцем она погладила тыльную сторону его ладони. Как она могла говорить это, и не причинить ему боли? — Может, ты не можешь этого понять, потому что ты гном, но я боюсь, что нам не будет так же хорошо вместе, как раньше, если мы не сможем прийти к согласию в этом вопросе. — Мы любим друг друга. Разве это не самое главное? — Да, это очень важно! Но для меня быть с тобой — это не только телесное удовольствие. Это наслаждение от духовного соединения. И если мы будем разделены только в этом, моя радость от твоей близости будет неполной. — Неужели ты думаешь, что я хочу от тебя только физического удовольствия? — Кили выглядел недоверчивым и обиженным. — Конечно, нет, — быстро возразила она, — Я просто подумала, что может быть… Мы просто разные, в этом всё дело. Возможно, то, что для меня важно, для тебя не имеет такого значения. — Для меня важно, что я нужен тебе, а ты нужна мне. — Я хочу нашего союза так же сильно, как раньше. — Да? Было совершенно очевидно, что он в этом сомневался. — Ах, meleth, я не нахожу в тебе никаких недостатков! — Тауриэль провела пальцами по его предплечью и накрыла его руку своей ладонью в выразительной ласке, — Ты мой hadhodeg, мой прекрасный гном. Просто… Ладно, — было трудно выразить словами то, что она ощущала скорее инстинктивно, чем разумом, — Я не могу быть уверена, что целиком и полностью отдаю себя тебе, если утаиваю то, чего ты желаешь. Если не могу принять ребёнка, которого ты хочешь мне дать. Мне жаль, Кили, но в этом случае близость была бы в упрёк, а не в радость. — Это значит, что мы больше никогда не будем близки? — вид у него был самый несчастный. — Нет, Кили! Я этого не вынесу. Я хочу, чтобы мы могли любить друг друга, как раньше. Но прежде я… — она помолчала, зная, как тяжело ему будет это услышать, — Мне нужно, чтобы ты признал, что нам не суждено иметь ребёнка. Кили не выдержал. — Но Таур, мы же этого не знаем! — Мы знаем достаточно, чтобы быть уверенными, что это опасно и маловероятно. Всё, о чём нас предупреждали… Я думаю всё это говорит о том, что мы должны отказаться от желания зачать ребёнка. — С тех пор, как мы приехали в Лотлориен, нам говорили только хорошее, — Кили крепко сжал её руку, — Если в тебе столько энергии, столько жизни, не значит ли это, что ты сама сможешь выносить новую жизнь? И особенно потому, что наш брак и есть та самая причина, по которой это так. Amrâlimê, не нужно бояться, — в его взгляде было столько нежности и ободрения, и Тауриэль почувствовала, что не заслуживает той веры, которую она вынуждена была разрушить. — То, что сказала нам Галадриэль, прекрасно, — согласилась она, — И это, конечно же, объясняет, почему мы были так счастливы друг с другом. Но возможность родить малыша — это единственное различие, которое не делает нас сильнее. Вспомни о риске, о котором говорил Саруман! Узнав о смерти младенца в Хоббитоне, Тауриэль поняла, что этот риск слишком реален, чтобы от него можно было просто отмахнуться. — Да будь проклят этот волшебник! Он сам не эльф и не гном, так откуда ему знать, подходим ли мы друг другу? Леди Галадриэль я доверяю больше, чем ему, — Кили горько рассмеялся, — Она хотя бы не называла меня орком. При упоминании об этом оскорблении его глаза блеснули в свете костра. — Мне очень жаль, любимый, но ты должен об этом забыть, — Тауриэль попыталась его успокоить, — Он совсем не это имел в виду. — Может и так, — буркнул Кили, — Но с Гэндальфом всё по-другому. Даже когда он бранится, в его словах всё равно слышится доброта. — Кили, я должна рассказать тебе ещё кое-что. Ту последнюю причину, из-за которой я уверена, что нам не суждено произвести на свет дитя, — она замолчала, боясь, что он может быть разочарован тем, что она ничего не сказала ему об этом, — Когда мы были в Лотлориене, леди Галадриэль позволила мне заглянуть в её волшебное зеркало. Его магия может показывать прошлое или будущее. Кили распахнул глаза, но от нетерпения или страха, сказать было нельзя. — И что ты увидела? — Будущее. То, что могло бы быть, если бы ты не вернулся ко мне. Я видела, как ты женился на Ауде. И она родила тебе сына. К её удивлению, Кили не выказал ни разочарования, ни ревности, как она ожидала. Он был просто озадачен. — Но Тауриэль, какое это имеет к нам отношение? — гном пренебрежительно качнул головой, — Я же не женился на ней. Того, что ты видела, никогда не случится. — Как ты не понимаешь? — но он разумеется не понимал, ведь послание было совсем не таким, какого он ожидал, — Нам показали ту жизнь, в которой ты мог бы иметь детей. С гномьей женщиной, а не со мной. Последние слова дались ей особенно тяжело, несмотря на то, что она столкнулась с этой мыслью какое-то время назад. Она до сих пор хранила воспоминания о том, как они с Кили впервые заговорили о детях в те золотые дни после свадьбы; они были так счастливы, так уверены в счастливом будущем и теперь, отказавшись от этой мечты, оба сильно страдали. — Кили, я знаю, это не то, на что мы надеялись. Но я так долго размышляла над тем, что означает это видение, и это всё, что приходит на ум. Иначе зачем зеркало стало бы показывать мне это утраченное будущее, если не сообщить нам, что то, что я видела — всё это — на самом деле невозможно сейчас? — Мне не нужны никакие видения, чтобы сказать, что я мог бы сделать Ауде ребёнка! — возмутился Кили, и его голос выдавал раздражение, — Конечно, я мог бы! И да, я так бы и сделал, если бы женился на ней! Потому что от нас бы ждали наследников, — гном на секунду зажмурился, как будто пытался избавиться от этой неприятной мысли, и, встретившись с женой глазами, продолжил серьёзным тоном, — Зеркало не показало ничего, чего мы бы и сами не знали. Так почему это должно изменить наши желания? Разве что ты сама этого хочешь. — Я хочу от тебя ребёнка! — воскликнула Тауриэль, огорчённая тем, что он мог думать иначе, — Но для нас это может быть невозможно! Но даже если у нас есть возможность зачать, я не могу заставить себя желать дитя, обречённое умереть, даже не увидев мир. — Но мы же не знаем, что он умрёт! — огрызнулся Кили в ответ, — Но даже если и так… Все умирают. Тауриэль, я умру однажды. И если бы у нас был ребёнок, он остался бы с тобой после меня. Тауриэль отдёрнула руку, всем телом сотрясаясь от боли и гнева. — Кили! Как ты можешь! Я никогда не ставила тебе в вину твою смертность! И неужели ты думаешь, что я забыла об этом? Думаешь, я не знаю, что потеряю тебя? Тауриэль отвернулась, ярость мешала ей говорить. Как же он был несправедлив, используя в споре против неё свою смертность. Но что ещё хуже, этим он напоминал ей, что она предала его, лишив единственного средства хоть как-то обмануть свою судьбу: возможности оставить после себя потомство. — Тауриэль, мне очень жаль, — поспешно выпалил он, — Я имел в виду совсем не это. Я просто хотел сказать, что таков удел всех смертных. И как бы там ни было, ты не сможешь избавить от этого нашего ребёнка, — он положил руки ей на плечи, — Ты не должна упускать возможность жить, ради нас и ради детей, которые у нас могли бы быть. Она стряхнула его прикосновения. — Почему ты просто не можешь оставить всё, как есть? Или меня тебе недостаточно? — Конечно, Тауриэль, но… — Что? — резко спросила она, глядя на него с яростью, — Или я потеряю ценность в твоих глазах, если не дам тебе сына, как это сделала бы любая другая, даже нелюбимая гномья женщина? — Нет! — Может, зеркало ошибалось, и ты на самом деле был бы счастлив с Аудой и её ребёнком! Она и сама была удивлена тем, что произнесла эти слова, но поняла, что всё равно не хотела бы их вернуть, потому что они действительно выражали все её страхи. — Это неправда, — горячность в его голосе не уступала её ярости. — Тогда докажи это и больше никогда ни о чём таком не упоминай, — пылко потребовала Тауриэль. Потом она встала и зашагала прочь по тёмному, заросшему деревьями берегу реки, почти ослепшая от горячих слёз, что текли по её щекам. ********* Кили вскочил, чтобы броситься за ней, но заставил себя остановиться. Что бы он ни сказал, вряд ли он сможет до неё достучаться. Если Тауриэль и впрямь думает, что ему было бы лучше не с ней, а с Аудой или любой другой женщиной, говорить с ней сейчас было бессмысленно. Кили издал низкий нечленораздельный рык. Как она только могла в это поверить? Ведь раньше, расставшись с ней, он чуть не погиб от сердечной боли, так почему же она не верила ему сейчас? Неужели она не понимает, что он любит её в независимости от того, родит она ему ребёнка или нет? Он упорствовал только потому, что знал: она тоже этого хочет, и ему было невыносимо видеть, как она теряет надежду теперь, когда у них было столько причин надеяться. Однако если она могла отказаться не только от надежды, но и от его любви… Кили не знал, что об этом и думать. Что-то между ними пошло не так, и он не знал, как это исправить. В груди бурлили эмоции, названия которым он не знал; он чувствовал, что непременно должен двигаться или его просто разорвёт на части. Гном выхватил из кучи снаряжения свой короткий меч — Торин учил его никогда не уходить из лагеря без оружия, и даже в гневе он не позабыл об этой привычке — и зашагал в другую от Тауриэль сторону. За кругом света от костра было темно, и пока его глаза не привыкли, Кили не раз спотыкался о корни ольховых деревьев. Он шёл вниз по течению, и река справа была видна только по отблескам звёздного света на поверхности воды. Была безлунная ночь. С чего вдруг Тауриэль решила, что образ Ауды с младенцем означает, что у неё самой никогда не будет ребёнка? А если бы вместо этого она увидела Фили с Аудой — ведь было же время, когда кронпринц собирался жениться на девице из клана Черновласов — стала бы она утверждать, что это видение означает, будто у Фили и Сиф после свадьбы никогда не будет детей? Такое объяснение казалось настолько же оправданным, как и то, которого Тауриэль придерживалась сейчас. Ударившись носком сапога о камень, Кили прорычал проклятие. Интересно, была ли вопиющая неразумность, которую Тауриэль проявляла в этом вопросе, особенностью всех женщин или была присуща исключительно эльфам? Конечно, он мог понять, как сильно пугала её мысль о потере ребёнка, которого она носила бы в своём теле, но неужели она полагала, что он, как отец, не почувствует той же ответственности, той же связи с судьбой их малыша? Мысль об этой потере была ему так же невыносима, но позволить этому страху помешать им хотя бы попытаться зачать дитя было намного хуже. Ветка хлестнула его по лицу, но он упрямо продолжал идти вперёд вдоль тёмного берега реки. А может, Тауриэль просто не могла смириться с мыслью о потере тех, кого любила, потому что была эльфом? Тогда став его женой, она совершила глупость. И кто мог знать, будут ли их дети — буде Махал одарит их таковыми — смертными или же нет, как Элронд-полуэльф и его потомки? Никто не мог утверждать этого наверняка, равно как и того, что их дитя не переживёт родов или что они не смогут вообще его зачать. И всё же было похоже, что Тауриэль собиралась предпочесть злое доброму. Это казалось ему предательством. Да, именно так, и эта рана причиняла ему ещё больше страданий, потому что Тауриэль нанесла её сначала самой себе, отказавшись от смелости и надежды, позабыв о том, как сильно он её любил… Кили пробирался вниз по склону, где ручей впадал в реку, и вдруг замер на месте. Там, у покрытого галькой берега стояли два грубо сколоченных из древесных стволов плота. Когда они с Тауриэль проходили здесь раньше в поисках места для лагеря, их точно тут не было. На многие мили вокруг не было никаких человеческих поселений, а если бы даже и были, ни один человек не решился бы отправиться в путь ночью. И кроме того, эти неряшливо обтёсанные стволы, на которых сохранились ветки и листья, могли быть срублены только одними существами: орками. Будто в ответ на его мысли, за ближайшим плотом, который стоял от него ярдах в пяти, появились две тени. Сгорбленные фигуры выпрямились и превратились в два высоких искривлённых силуэта в дырявых доспехах: один держал в руке изогнутый меч, а другой — боевой топор с длинным крюком. Двое. Ладно, двоих он вполне мог одолеть, но судя по размерам плотов, этих тварей в округе болтался ещё с десяток или больше. Мимо скольких из них он прошёл в темноте, не заметив? Без сомнения, они пришли сюда на свет костра. Вполне возможно, кто-то из них уже прошёл мимо лагеря вверх по реке, туда, куда ушла его жена? Кили поднял меч и бросился вперёд, надеясь воспользоваться преимуществом молниеносной атаки. Если ему удастся быстро расправиться с этими двумя, у него появится шанс уйти от остальных и вернуться к Тауриэль. Первый орк отбил его удар мечом и отшатнулся — несмотря на более низкий рост, из них двоих гном был сильнее. Следующие несколько атак были отбиты с ещё большей лёгкостью, но Кили именно этого и хотел: подманить врага как можно ближе, чтобы вынудить второго орка держаться на расстоянии и ждать возможности вклиниться, не причинив при этом вреда товарищу. Гном нырнул в ложный выпад, заставляя противника опустить меч. Увидев, что орк, как и ожидалось, собирался пырнуть его снизу вверх, Кили рванулся вперёд мимо его левого бока, развернулся вверх, а потом упёрся коленом в землю и вонзил клинок в незащищённую подмышку врага, когда тот замахнулся на него двумя руками. Орк рухнул, чуть не утащив гнома за собой. По его руке текла горячая кровь, пальцы, которые пытались выдернуть меч, соскальзывали с рукояти. На какое-то мгновение Кили испугался, что оказался в ловушке, совсем безоружный и придавленный издыхающим орком, но потом ему удалось вырвать оружие. Он отскочил назад. Второй орк кинулся на него, повернув боевой топор так, чтобы бить тупым концом, как дубиной. Дерьмо. Этот оказался более сложным противником. Ему нужно было просто зацепить меч Кили длинным нижним полумесяцем топора и выбить клинок у противника из рук. Орк был выше ростом и мог с лёгкостью обезоружить гнома ещё до того, как тот успеет сделать хоть один выпад. Так что если Кили хотел выжить, он должен был действовать быстро. К счастью, на нём не было брони, а это давало ему преимущество в скорости и ловкости. Кили отошёл на несколько шагов, завлекая врага притворным отступлением, и когда его более крупный противник попался на уловку, проворно отскочил в сторону и нырнул за лодыжки орка, попутно рассекая мышцы у него под коленями. Орк заорал от боли и споткнулся. Кили перекатился на ноги, а потом быстрым движением вонзил клинок прямо между шеей и плечом, и орк рухнул без чувств. Гном постоял неподвижно, вытирая рукавом забрызганные кровью глаза и тяжело дыша. Что происходит? Где Тауриэль? Ему нужно было найти её прежде, чем это сделают орки! Но не успел он собраться с силами, чтобы бежать назад к лагерю, как услышал за спиной грохот речных камней, и, развернувшись, оказался лицом к лицу ещё с тремя орками. У того, что стоял в центре, морда и торс были исполосованы шрамами, которые выдавали его статус вождя. Он злобно ухмыльнулся, а потом неспешно, даже как-то лениво, нацелил свой тяжёлый длинный меч прямо в грудь гнома. Кили отбил удар, но два стоявших по бокам орка одновременно рванулись вперёд и схватили его за руки. Когда его локти грубо вывернули назад и вверх, Кили задохнулся от боли и выронил меч, который со звоном упал на землю. Главарь с торжеством поглядел на него сверху вниз. — Я ждал тебя, гномий принц, — фыркнул он. Проклятье! Если они знали, кто он такой, то наверняка знали и о Тауриэль и искали её. И сейчас он мог помочь ей только одним способом — предупредить. Он сделал глубокий вдох и заорал во всё горло: — Тауриэль! Тауриэль! Ор… Главарь с силой ударил его кулаком в живот, и Кили согнулся пополам, хватая ртом воздух. Махал, прошу, позаботься о ней, мысленно взмолился он, Я люблю её. — С твоей маленькой эльфийской сучкой не будет проблем, — насмешливо проговорил орк. Гном попытался рыкнуть в ответ, но он задыхался и смог выдавить из себя только жалкий стон, ответом которому был грубый смех. Он задрал голову, глядя на огромного орка. Физиономия вожака исказилась звериным оскалом. — Давненько я не убивал эльфов. Зубы у него были острые, как у волка или варга. Кили попытался пнуть его, но промахнулся. Один из тех, кто держал его, ещё сильнее вывернул ему предплечье, и гном со стоном обмяк. Если ему сломают руку, то получив возможность бежать, он не сможет сражаться. — Вот так, молодец. Веди себя потише, мож, поживёшь подольше, — зашипел один из орков у него за спиной. Другой захихикал ему в ухо мерзким визгливым смехом. — А с чего ты взял, что он этого захочет? — спросил он, и первый орк тоже засмеялся в ответ, — Хотя, гномы, мать его, такие упрямые, что он будет держаться просто нам назло. Только представь, как мы повеселимся, — забормотал он с угрозой, растягивая слова. Кили почувствовал, как у него сводит живот. Значит, это была месть, и ему предстоит заплатить за свой вклад в долгие войны между их расами. Он должен был найти способ выбраться. — Уж ты-то, как никто знаешь всё о том, как подольше прожить, — захрипел он, — в Битве Пяти ты удирал так, что пятки сверкали, чтобы спасти свою шкуру. Похоже, его догадка оказалась верной. — Ах ты вонючий мелкий говнюк! — По крайней мере я, когда умру, буду смотреть тебе в лицо. Хотя твою рожу я вряд ли узнаю, разве что ты повернёшься ко мне задницей! — продолжил гном уже более уверенно. Орк, который стоял справа от него, зарычал и развернулся, очевидно, желая дать пленнику пинка, на который тот упорно напрашивался. Когда его мучитель пошевелился, Кили сумел выдернуть руку. Он приподнял ногу, вытащил из-за голенища сапога нож, который носил там по настоянию Фили, и воткнул его прямо в щель между бронированными пластинами на груди орка. Теперь он был наполовину свободен и мог повернуться, чтобы пнуть орка слева от себя в колено. Тот хрюкнул и потерял равновесие, на долю секунды ослабив хватку. Но Кили не успел воспользоваться полученным преимуществом; затылок взорвался острой болью, а потом всё стихло.