Весна после зимы и солнце на листьях

Ещё никогда в жизни Кили не был так счастлив, как сейчас, путешествуя вместе с Тауриэль. Ему всегда нравилось видеть и узнавать что-то новое, поэтому в юности он получал огромное удовольствие, странствуя по миру с Фили, Торином, а иногда и с Двалином впридачу в качестве охранного эскорта для торговых караванов и тому подобных вещей. Они не нуждались в деньгах — к тому времени поселение Дубощита процветало — просто Торин настоял, чтобы его племянники приобрели кое-какой жизненный опыт и были готовы к путешествию, которое было предначертано им судьбой. Конечно, было так здорово делиться с Фили своими наблюдениями, открытиями и время от времени подшучивать друг над другом. Все эти совместные путешествия с братом Кили не променял бы ни на что. Но с Тауриэль всё было по-другому. Она замечала то, чего никогда не заметили бы ни Фили, ни он сам: косые солнечные лучи, пробивающиеся сквозь лиственный полог, небо, которое отражалось в висящей на ветке капле дождя, трели неизвестной птицы в сумраке предрассветных часов. Он же, в свой черёд, показывал ей, как изменяются камни по мере приближения к горам, учил торговаться на рынке и узнавать, откуда родом тот или иной путешественник по особенностям, с которыми они говорили на всеобщем языке. А ещё были долгие дни и ночи, проведённые только с ней. Кили знал, что когда они вернутся в Эребор, он уже не сможет посвящать ей всё своё время, сейчас же он намеревался в полной мере насладиться возможностью не думать больше ни о ком, кроме своей жены. Но самое лучшее, пожалуй, было в том, что никто не стал бы осуждать их, если бы им вздумалось провести полуденные часы, занимаясь любовью на чудесной лужайке, полной полевых цветов, или тенистой полянке рядом с журчащим ручьём. Они всегда терпеливо ждали подходящей возможности, которая, несомненно, принесла бы их союзу какое-то особое удовольствие, и было что-то ужасно авантюрное в том, чтобы время от времени просто поддаваться любовным порывам. Конечно, с тех пор, как они ушли из Шира, возможность потакать сиюминутным желаниям им выпадала не часто. Они с Тауриэль ехали по довольно оживлённому тракту, соединяющему Восток и Запад, и переночевали в Бри, прежде чем свернуть на другую дорогу, ведущую на юг. Несмотря на то, что теперь они всегда сходили с дороги по ночам, Кили уже не испытывал того чувства полного уединения, как тогда, когда они путешествовали по диким местам, или проводили ночи на вершине холма в Шире. К его огромному удовольствию через несколько дней после отъезда из Бри они наконец-то свернули с дороги на восток и въехали в лесистые холмы, которые ей приглянулись. Весь день он с радостью думал о том, что здесь, в этих чудесных долинах, наверняка найдётся безопасная роща, которая могла бы дать им убежище на ночь. И по мере того, как тянулся этот день, каждый жест Тауриэль, каждый её взгляд приобретал особое значение. Кили уже предвкушал, как будет лелеять её, без слов, одной только телесной преданностью доказывая, как много она для него значит. Прошло уже много времени с тех пор, как он делал это в последний раз, и Кили был уверен, что она, должно быть, так же, как и он, с нетерпением ожидает этого удовольствия. В конце концов, как он и надеялся, к вечеру они добрались до подходящего для ночёвки места. Под защитой каменного выступа раскинулась вечнозелёная роща с ручейком, почва вокруг была покрыта мягким, ароматным ковром из опавших иголок. После того, как они отдохнули и поужинали, Тауриэль достала свой серебряный гребень, тот самый, который Кили подарил, когда начал ухаживать за ней, и начала расчёсывать волосы. Он с восторгом наблюдал за женой, сидя напротив и покуривая трубку. Она была так прекрасна: изгиб её шеи, когда она наклоняла голову, ниспадающие на щёку волосы, грациозное движение рук, прочёсывающих длинные распущенные локоны. Тауриэль сняла кожаный корсаж, и её фигура в лёгком нижнем платье выглядела мягче, округлее. Её закруглённый вырез, обычно скромно прикрытый корсажем, теперь опустился ниже, открывая его взору бледную кожу, усыпанную веснушками, и то и дело частично обнажая изгиб груди, когда она двигалась. Когда эльфийка села на упавший ствол дерева, гном выбил трубку и подошёл к ней сзади. Он откинул в сторону её волосы и поцеловал там, где шея переходила в плечо. — Тауриэль, я никогда не видел никого прекраснее тебя. Кили стянул платье с её плеча и потёрся щекой о голую кожу — он знал, что ей это нравится. Её тёплое тело пахло остро и сладко, как сосновая смола и дикие ягоды. — Кили. Эльфийка перестала причёсываться. — Да, любимая? Что-то в её голосе подсказывало ему, что его имя в её устах не было простой констатацией факта: она хотела сказать что-то ещё. Тауриэль продолжала молчать, и он обнял её за плечи, прижимая к своей обнажённой груди. — Кили, пожалуйста, — повторила она, когда он начал её ласкать, — Не сейчас. Она оттолкнула его руку, снова натягивая платье на плечи. Гном застыл, отпрянул, совершенно ошеломлённый. Как и он, Тауриэль всегда была страстной, полной желания. Разумеется, он был должен считаться с её потребностями; он не хотел, чтобы она отдавалась ему, если это было ей не по сердцу. Она никогда не отказывала ему прежде, поэтому Кили даже не задумывался о том, что это может случиться, и теперь ему стало глубоко и неожиданно больно. Она медленно, протяжно вздохнула. — Прости, Кили. Я не могу. — Что ты имеешь в виду? Неужели она в конце концов от него устала? Может, он был слишком груб, нетерпелив или слишком настойчив? Ему вдруг стало необъяснимо стыдно за себя, за то, как сильно он хотел её в этот момент, как будто он навязывал себя ей. — Я не думаю, что мы должны пытаться зачать ребёнка, — пустым голосом проговорила Тауриэль, всё ещё глядя вперёд, так что он мог видеть только её затылок. Что ж, если её беспокоило только это… — Я думал, если ты не хочешь забеременеть, этого не случится. — Да, это так. — Тогда я не понимаю… Если она не боялась незапланированного зачатия, тогда почему отказывалась от него? Тауриэль оглянулась через плечо, сдвинув к переносице свои безупречные брови. — Я не хочу. Не сейчас. — Это потому, что я гном? И ты думаешь, раз я…ну… смертный, ты можешь забеременеть независимо от твоего желания? — Дело не в этом. Я просто… Я не смогу вынести… Она посмотрела на него пристально, взглядом умоляя понять. Проглотив ком в горле, Кили кивнул. Он не знал, что сказать, и Тауриэль опять отвернулась. Подождав с минуту, когда разочарование уже не так явно читалось у него на лице, Кили встал перед ней. — Это из-за ребёнка, который умер в Хоббитоне? — спросил он, — Ты боишься, что это случится и с нашим? Она подняла глаза от гребня, лежащего у неё на коленях, кивнула. — Тауриэль, я не думаю, что это произойдёт, — он старался говорить как можно нежнее, чтобы смягчить жёсткую настойчивость своих слов, — Я никогда не слышал, чтобы гномий младенец или мать, если уж на то пошло, погибали во время родов. А наш ребёнок будет полуэльфом! Я уверен, что он или она будет очень крепким. — А вдруг ты ошибаешься? — воскликнула она высоким, срывающимся голосом, — Даже думать об этом невыносимо. — Разве мы не должны жить надеждой, а не страхом? — с самого начала он пытался убедить её в этом, потому что сам в это верил, да и сейчас его уверенность не ослабла ни капли. — Сможет ли надежда спасти наше дитя? — её голос был мягким, но, всё равно напряжённым. — Если мы будем надеяться, то у нас, возможно, всё-таки будет ребёнок. Но если мы потеряем надежду, у нас вообще не будет детей, — тихо и рассудительно возразил он. Должна же Тауриэль, наконец, понять, что он прав; что нельзя так просто отказываться от того, чего они оба желали. — Amrâlimê, я готов рискнуть, — Кили накрыл её руку своей ладонью. — Родить ребёнка только для того, чтобы потерять… — её глаза наполнились готовыми пролиться слезами. — Тауриэль, мы же не знаем этого наверняка. Бильбо сказал, что даже среди его народа такое случается очень редко. — Но Кили, мы ведь такие разные, — эльфийка мотнула головой, и распущенные волосы упали ей на лицо, прикрывая глаза, — Возможно, наш малыш не сможет правильно развиваться. А может, я не создана для того, чтобы выносить ребёнка от гнома. Кили вздрогнул, глубоко уязвлённый тем, что она вот так просто смогла сбросить со счетов тот факт, что они прекрасно дополняли друг друга. — Да, мы разные. Но разве не поэтому нам так хорошо вместе? — упрямо спросил он. — Да, во всём, кроме этого. — Но почему в этом смысле всё должно быть по-другому? — Кили понимал, что упрямится, но о том, в чём он был так глубоко уверен, просто нельзя было говорить иначе. Тауриэль глядела на него, и несколько долгих вздохов спустя по её щекам потекли слёзы, оставляя блестящие дорожки на веснушках, которые он так любил. Священная наковальня Махала, он заставил её плакать! Никогда раньше он не вызывал у неё слёз, ни словом, ни делом; во всяком случае, не по своей воле. — Прости меня, Тауриэль, — бормотал он прерывисто, чувствуя горестную никчемность своих слов, не способных выразить его несчастье. Ни за что на свете, даже в мыслях, не хотел он доводить её до слёз, — Я… мне так жаль. Ему так хотелось обнять её, приласкать, чтобы развеять её печаль, но он не был уверен, как она воспримет это теперь, когда не желала его близости. Он просто смотрел на неё какое-то время, потом легонько с неловкостью поцеловал в лоб. — Мне тоже жаль, Кили, — прошептала она. — Я пойду, осмотрюсь, — сказал он несколько секунд спустя, но не потому, что в этом безопасном уголке леса была такая необходимость; просто так она могла спать одна, и он не стал бы её беспокоить. — Если ты так считаешь… — тихо отозвалась Тауриэль. Её голос казался обиженным не меньше, чем у него. — Только если ты этого хочешь. Она просила его не уходить? Эльфийка качнула головой. Пока Тауриэль переплетала косы, Кили сел и раскурил ещё одну трубку просто потому, что не знал, чем ещё себя занять. Когда она устроилась под соснами на ночь, он расстелил рядом своё одеяло, хотя лёг чуть поодаль, потому что боялся ещё больше расстроить её своей нежеланной привязанностью. Он до сих пор не мог понять, чего она на самом деле хотела. Кили знал, что смерть хоббитанского малыша огорчила её намного больше, чем он себе представлял, и мог смириться с тем, что испытывая такое беспокойство в душе, Тауриэль вряд ли пожелала бы заниматься с ним любовью. Да, разумом он понимал это, но всё равно чувствовал себя обиженным, изолированным, оторванным от неё. Это была его Тауриэль, его amrâlimê, и всё-таки она уже больше недели скрывала от него своё горе и страхи. Эта мысль причиняла ему больше боли, чем её телесный отказ. Неужели он сделал что-то такое, отчего она думала, что не может доверить ему свои тревоги? Возможно, он слишком давил на неё своим оптимизмом, желая ребёнка, обременяя её надеждами, которых она не могла разделить. Он так и не смог понять, почему Тауриэль не разделяет его надежд. Она была слишком добра, красива, слишком храбра, чтобы позволить страху управлять собой. Это была не та Тауриэль, которую он знал и любил. Его Тауриэль бросала вызов королям ради того, что считала правдой, говорила, что хочет всего, что он может ей предложить, когда он признался, что не боится её любить, осмелилась любить его в ответ, не считаясь с его смертностью, заставила его поверить, что никогда не пожалеет о своём выборе. Кили даже не заметил, как из его глаз потекли слёзы, с тихим глухим звуком падая на шерстяное одеяло. Должно быть, она услышала это, даже лёжа к нему спиной, потому что тут же повернулась к нему лицом. Пристыжённый этими слезами, которые наверняка казались ей такими эгоистичными, он продолжал смотреть на вершины сосен над головой. Тауриэль положила руку ему на грудь. — Я люблю тебя, Кили, — прошептала она, — И ничто не сможет этого изменить. Конечно же, это всё ещё была она, его Тауриэль. И даже теперь, когда она была такой странной и далёкой, он сделает всё возможное, чтобы её понять. Он слишком сильно её любил, чтобы поступить иначе. — Кили? Он накрыл её руку своей. — Да, любимая, я знаю. ********* На следующий день Кили ни словом не упомянул об их вчерашней размолвке. Он поцеловал жену, желая ей доброго утра, как делал это всегда, ну, возможно, чуть менее страстно, чем обычно, но с такой же нежностью. Они встали, позавтракали и снова отправились в путь. Тауриэль тоже не вспоминала о вчерашнем вечере из страха, как бы он не подумал, будто она сердится или обижается на него. Так они и ехали дальше, и всё было почти так же, как раньше. Они шли по Зеленопутью на юг, не отходя далеко от тракта, хоть и не всегда двигались строго по нему. Эльфийке, привыкшей жить среди деревьев, гор и холмов, Минхириат, иначе называемый Междуречье, казался странным. Перед ними простирались обширные голые равнины, на которых давние войны уничтожили все леса, когда-то покрывавшие эти бескрайние земли. Под здешним необъятным небом они оба чувствовали себя такими уязвимыми и беззащитными. И всё же при мысли о том, что она, такая маленькая по сравнению с этим огромным миром, столкнётся с ним лицом к лицу, и рядом с ней будет только Кили, Тауриэль трепетала. Милый Кили… Проходили дни, и эльфийка понимала, что продолжает разочаровывать его. После той ночи, когда она впервые отказала ему, он больше не делал попыток к близости, явно ожидая её приглашения, а она до сих пор не могла ничего ему предложить. Сначала она отвергла его потому, что её разочарование из-за необходимости отказаться от желания иметь собственное дитя было ещё слишком свежо, чтобы получать удовольствие от их союза, который всегда был неразрывно связан с этим желанием. Разговор с волшебником в Райвенделле посеял в ней первые семена сомнений, и эти семена медленно прорастали в её душе, несмотря на неувядающий оптимизм и надежду, которые внушал ей Кили. Но потом Тауриэль услышала об умершем в родах ребёнке, и почти за одну ночь робкие ростки её сомнений превратились в чёрное, искривлённое дерево, отвратительное и пугающее, как та уродливая поросль, что заражала её старый лесной дом. Мысль о милом маленьком существе, зародившемся из их общего пламени только для того, чтобы угаснуть в её утробе или же во время её попытки принести его в этот мир, причиняла ей невыносимую боль. И горе её становилось ещё сильнее, когда она думала, что причиной этого могла быть её собственная телесная непригодность быть супругой для гнома. Ей казалось ужасно безответственным и эгоистичным обречь на смерть дитя, выносить и родить которое могло быть ей не по силам. А что, если их малыш-полукровка будет страдать от какого-то физического недуга? Что, если даже будучи здоровым, ребёнок смешанных рас окажется неспособным произвести на свет своих собственных детей? Как они с Кили смогут вынести знание, что их дитя обречено на такую ужасную судьбу? Нет, риск был слишком велик, и будет намного лучше не пытаться зачать вообще. Но зная, как сильно Кили хочет стать отцом, у Тауриэль до сих пор так и не хватило духу сказать ему об этом. И теперь, понимая, как разочаровал его её выбор, потому что он всё равно хотел ребёнка так же сильно, как раньше, она видела в этом ещё одно препятствие для их союза. Их соединение всегда было для Тауриэль абсолютным, совершенным согласием. Она разделяла его страсть, его восторг, нетерпение поскорее пережить этот момент, ощутить всё, к чему он может их привести, если бы они были благословлены детьми, которых оба желали. Однако сейчас, когда в этом вопросе они так и не смогли прийти к согласию, она чувствовала, что не может соединиться с ним — ни телом, ни душой — как ей и самой этого хотелось. Для неё это не было бы истинным союзом, такое соитие не принесло бы ей радости, если бы Тауриэль знала, что утаивает от него ребёнка, которого он так хотел. Занимаясь любовью, она всегда становилась с мужем единым целым, и душой и телом, и теперь, когда между ними возник разлад, она боялась, что уже не сможет ощутить ту же самую глубокую связь. Сама мысль о том, что соединение, которое доставляло ей столько удовольствия, из-за последних разногласий может стать для них обоих разочарованием, была ей ненавистна. Поэтому она и не могла желать физической близости, по крайней мере до тех пор, пока они не придут к согласию в своих желаниях. Тауриэль хотела рассказать Кили о том, что удерживало её от него. Она знала, иногда он думал, что недостоин её, потому что был гномом, и ей ни за что не хотелось бы, чтобы Кили считал, будто дело в каких-то его физических недостатках. Но когда она попыталась найти слова, чтобы объяснить ему, что именно его настойчивое стремление стать отцом сейчас отдаляет её от него, это оказалось настолько трудным, что легче было просто промолчать. Скорее всего, скоро он и сам оставит эту тему. Несмотря на легендарное гномье упрямство, должен же он понять, насколько она была от этого несчастна. Однако до сих пор он оставался неизменно оптимистичен. Однажды, когда они продирались сквозь низкие заросли дрока, которые внезапно преградили им дорогу вверх по одному из невысоких холмов перед горами, Кили заговорил снова: — То, что ты сказала о наших детях. Ты и правда не хочешь даже попробовать? Тауриэль помолчала, выискивая свободное от шипов место. — Да, Кили. С тех пор, как мы ушли из Шира, я всё хорошенько обдумала. — Я имею в виду, мы же можем об этом поговорить? — продолжил он несколько минут спустя. — И что ещё тут можно сказать? Она уже рассказала ему обо всём, что подтолкнуло её принять это решение. Кили остановился, и посмотрел на неё обеспокоенным взглядом. — Я просто… Тауриэль, я не хочу, чтобы ты боялась. — Потерять нашего ребёнка? — Да. Только подумай. Мы вместе пережили столько всего. Мы могли погибнуть в битве Пяти Армий, но мы живы. Совет Семи королевств мог разлучить нас навсегда, однако этого не случилось, — его глаза светились той искренней надеждой, которая всегда очаровывала и вдохновляла её, но сейчас его взгляд пронзал её насквозь, и она чувствовала себя виноватой из-за того, что не могла разделить его чаяния, — Мы ведь уже говорили раньше, что Махал и… и Элберет покровительствуют нам. Они свели нас вместе, и я уверен, что теперь они о нас не забудут. Тауриэль медленно выдохнула. — Даже если и так, возможно, Валар не хотят, чтобы у нас были дети. — Я знаю, Таур, — голос Кили звучал почти умоляюще, — Но после того, как нам дали шанс, разве не глупо его упускать и хотя бы не попытаться? Но даже если… Конечно, сначала мы были бы убиты горем, но всё равно остались бы друг у друга. Мы сможем друг друга утешить. Ты не сможешь утешать меня вечно, подумала Тауриэль, но промолчала. Она не хотела использовать в их разногласиях его смертность. По отношению к нему это было бы несправедливо. — Я бы предпочла вообще не знать такой боли. Она подняла юбки, чтобы не цепляться за колючки утёсника, и пошла дальше, но когда она проходила мимо, Кили поймал её за руку. — Пожалуйста, просто пообещай, что ты подумаешь о том, что я сказал, — мягко попросил он. Тауриэль очень не хотела ему отказывать, ведь он всего лишь просил её о надежде, а это само по себе было прекрасно. Поэтому она только кивнула в ответ, хотя отчаяние, которым полнилось в этот момент её сердце, отдаляло их друг от друга больше, чем когда-либо прежде. ********* Когда они подошли к Карадрасу, Багровому рогу, Кили показалось, что неумолимо нависающая над ними вершина горы словно отражает постоянно расширяющийся между ними барьер. Он не хотел, чтобы их разногласия отдалили их с женой друг от друга, поэтому изо всех сил старался оставаться нежным и любящим. Но всё же теперь, когда Тауриэль так холодно принимала физические проявления его любви, Кили уже не мог чувствовать себя рядом с ней так же свободно, как прежде. О нет, она ни разу не отшатнулась и никак иначе не намекала, что его присутствие было ей неприятно, просто раньше она всегда расслаблялась и льнула к его прикосновениям, как кошка, узнавшая знакомую руку. Теперь же, когда он гладил её по волосам, целовал в шею или дарил любую другую из множества привычных ласк, которыми всегда выражал свою преданность, Кили сразу вспоминал ту нежную снисходительность, с которой его мать когда-то принимала ласковые приставания своего младшего сына, когда он отвлекал её от каких-то важных дел. А вот о том, чтобы заняться с женой любовью, казалось, не могло быть и речи. Кили больше не позволял себе просить её о близости, будь то словом или же делом. Если она сама не была заинтересована в этом, он не хотел на неё давить, как не хотел снова переживать разочарование отказа. У Тауриэль было столько всяких возможностей показать ему, что она желает внимания, которое он так охотно ей предлагал, возможностей, которые она решительно игнорировала, как будто это она, а не он, была рождена из камня. И тогда, мучаясь от желания к ней, Кили чувствовал себя таким слабым и глупым, таким отчаянно смертным, потому что она, по-видимому, прекрасно справлялась с собственными страстями. Из боязни, что из-за неуёмной потребности она станет его презирать, он в конце концов отказался даже от тех маленьких проявлений нежности, вроде мимолётных поцелуев или прикосновений, которые когда-то для него были так же естественны, как дыхание. И однако, лишившись всякой реальной возможности показать ей свою любовь, Кили ощущал себя ещё более несчастным, чем раньше. Наконец, наступила ночь, когда он больше не мог выносить мучительных и напрасных попыток уснуть рядом с ней. Он хотел только одного: обнять её, целовать нежную, благоухающую кожу. С резкостью того, кто очнулся от ночного кошмара, Кили встал, отошёл и сел поодаль, пытаясь избавиться от искушения побеспокоить её. Здесь, у подножия Мглистых гор, с восточного неба исчезли все звёзды, и глядя на тёмное пустое пространство, где они должны были сиять, Кили думал о том, каким же подходящим казалось это место для выпавшего ему испытания. Его Леди Звёздного света скрылась в облаках сомнений и страха, несмотря на все его усилия придать ей мужества и сил. И ему оставалось только ждать, когда какой-нибудь благой ветер разгонит эти слишком высокие, а потому недостижимые для простого гнома тучи. Кили дёрнулся, когда Тауриэль коснулась его плеча. Она подошла слишком тихо, чтобы он мог услышать её. — Прости меня, meleth, я не хотела тебя пугать, — сказала она и села рядом, — Что с тобой, Кили? Он слышал в её голосе то же недоумение и беспокойство, какое чувствовал сам. С некоторым удивлением Кили вдруг подумал, что она, возможно, была ещё больше удивлена, потому что сам он даже в свои восемьдесят был слишком молод, чтобы вообразить, будто пережил всё. А Тауриэль, несмотря на то, что была в восемь раз старше него, должно быть, была ещё сильнее сбита с толку этой новой ситуацией, в которой они неожиданно оказались. — Тауриэль. Он повернулся и посмотрел на неё. Облака заволокли добрую половину неба, свет звёзд потускнел, и казалось, что даже её кожа лишилась своего привычного сияния. Однако Кили был гномом, он привык к подземельям, где мало света, а потому ясно различал её в темноте. — Тауриэль, даже если сейчас ты не хочешь ребёнка, я всё равно хочу любить тебя. Эльфийка кивнула. — Я не знаю, как это возможно, — сказала она, помолчав, — Когда наши желания так различны. — Сейчас мне нужна только ты, — Кили крепко сжал её руку в своей ладони, — Я имею в виду, не только телесно. Я… — он осёкся, боясь продолжать, — Ты так далеко от меня, — закончил он тихим шёпотом. — Прости меня, Кили. Она опустила ресницы. В темноте её взгляд казался таинственным, полным всех тех неведомых чар, которые приписывают феям-волшебницам досужие болтуны. Но Кили не был ребёнком, которого дурацкие россказни могли отпугнуть от опасностей тёмного леса, он знал все истинные прелести этой эльфийской колдуньи и с радостью отдавался её чарам. Тауриэль придвинулась ближе, а потом удивила его, устроившись у него на коленях. Она обхватила ладонями его лицо, поцеловала, и он, не задумываясь, ответил ей тем же. Кили притянул её к себе за бёдра, провёл ладонью вверх по её длинной голой ноге. Ему пришлось сдерживать себя, чтобы не впиться в эти мягкие губы, которые нежно двигались под его губами, потому что на вкус они были, словно сладчайший мёд, а он просто умирал от голода. Пока Тауриэль снимала с него рубашку, гном тянул шнурки на её корсаже, стараясь не порвать их в спешке — утром она точно не поблагодарит его за это. Наконец он справился с ними и теперь мог без помех ласкать губами её идеальные груди, которые какая-то добрая вала подставила ему для поцелуев. Так ему казалось всякий раз, когда они были вместе вот так. И только уделив достаточно внимания этой груди, под которой билось её сердце, Кили вдруг понял, что всё происходит совершенно не так. Обычно к этому моменту Тауриэль уже задыхалась, выгибаясь в его объятиях, вцеплялась руками ему в волосы или легонько царапала ногтями спину. Теперь же она сидела неподвижно и тихо, ровно дышала ему в ухо, а её ладони двигались по его телу как-то неуклюже, как будто она странным образом забыла его очертания. Кили испустил долгий прерывистый вздох и отодвинулся от неё. — Всё нормально, — проговорил он, хоть и не был уверен, что она слышит его слова за оглушительным стуком его собственного сердца, — Ты не должна, если… если ты не… — Ох, Кили, — Тауриэль прижалась к нему, и он почувствовал, как ему на кожу капают её слёзы, — Это не значит, что я тебя не люблю. — Я знаю, — он сказал эти слова потому, что так было правильно, хоть и не мог до конца понять её сомнений. Ему отчаянно хотелось высвободиться, найти ближайший ручей, даже если придётся добираться туда полночи, и окунуться в студёную воду. Но Тауриэль плакала, уткнувшись ему в плечо, вцепившись в него с таким непритворным отчаянием, что он просто не мог её не обнять. Пытаясь облегчить собственный дискомфорт, Кили чуть отодвинул её от себя, потом опустил на траву и обнял. Эльфийка с благодарностью прильнула к нему, и он догадался, что она скучала по этой простой физической близости так же сильно, как и он сам. Однако он всё равно не понимал, какое утешение могла она найти в его объятиях сейчас, не желая заниматься с ним любовью. Если она хотела его близости, разве она не хотела бы его всего? Когда Кили думал о ней, в своих мыслях он не мог отделить её тело от сердца и души. Для него всё это чудесным образом сливалось в ней воедино, и когда он желал её, то желал всю, целиком. Поэтому лишая его своего тела, Тауриэль точно так же отказывала ему сердцем и душой, и даже осознание того, что на самом деле она имела в виду совсем другое, не могло избавить его от сердечной боли, как будто она и впрямь отвергла его.