Весна после зимы и солнце на листьях

По мере того, как Тауриэль шла на восток по покатым равнинам широкой речной долины, преследуя Кили и его похитителей, в ней крепла надежда. Она знала, что скоро нагонит их: она миновала место, где орки отдыхали в полдень, хотя почти не останавливалась с самого утра. И что ещё лучше, орки шли в направлении Лихолесья, и как только Тауриэль окажется под сенью деревьев, у неё будет преимущество и в скорости, и в скрытности. Хотя ей никогда не доводилось бывать в южной части леса, она родилась и выросла среди таких же деревьев, а орки — нет. Без сомнения, следующим утром она будет рядом с Кили. Как только стемнело, Тауриэль прошла между первыми узловатыми стволами дубов, и почти сразу почувствовала, что что-то не так. Казалось, весь лес буквально вибрировал от каких-то звуков, которых она не слышала, но которые отдавались в каждом листе. Пауки. Должно быть, отряд орков, пробираясь через лес, растревожил паучье гнездо. Эльфийка пошла по тропе осторожнее. У неё не было никакого желания становиться добычей этих тварей, и ещё меньше ей хотелось этим утром повторять своё недавнее знакомство с их мощным ядом. Тауриэль двигалась медленно и где-то через час увидела первые тенёта. Она легонько коснулась паутины, стараясь не слишком тревожить её и не предупреждать пауков о своём присутствии. Да, паутина была свежей. Её сплели самое большее пару часов назад. Те, кого она преследовала, были здесь совсем недавно. Ветви над ней задрожали, и Тауриэль отпрянула назад в тот самый момент, когда багровое распухшее тело паука повисло на нити прямо перед ней. Тауриэль полоснула ножом прямо по глазам, и когда чудовище поджало лапы в агонии, вонзила второй клинок в самый центр туши. Гигантская тварь задёргалась в конвульсиях, а потом замертво рухнула на лесную подстилку. Эльфийка видела, что паутина перед ней уже дрожит, а это значило, что другие пауки, предупреждённые своим товарищем, скоро доберутся сюда. Судя по размерам паутины, тварей было слишком много, и в одиночку ей было с ними не справиться. Тауриэль неохотно повернула назад. Ей придётся обойти их охотничьи угодья: продираться через окружённую паутиной рощу, кишащую разъярёнными пауками, было не просто безрассудно. Это было чистое самоубийство. И всё же каждый потерянный час, каждая минута, подвергали Кили ещё большей опасности. Теперь Тауриэль знала, орки ведут его в Дол Гулдур. Эта крепость когда-то была дворцом Орофера, отца Трандуила, когда лесные эльфы жили дальше к югу. Но почти две тысячи лет назад их оттеснили на север, и прежняя столица стала рассадником пауков, орков и средоточием чёрной магии. И хотя Некроманта уже изгнали, орки до сих пор собирались там время от времени. Это была тюрьма, зловещее место мучений, и мало кто из тех, кого туда приводили, оставался в живых. Тауриэль скользила между разросшихся цепких ветвей, она двигалась инстинктивно, без особых усилий, наедине со своими мыслями и страхами. Неужто Мандос будет к ней так жесток, что обречёт на вдовство сразу после замужества? И учитывая слова Галадриэли о том, что Кили мог бы наслаждаться неестественно долгой для гнома жизнью, удар казался ещё более жестоким. Конечно, глупо было рассчитывать, что он наверняка проживёт хотя бы два с половиной столетия, как большинство его сородичей. Тауриэль уже получила горький урок: жизнь не даёт никаких обещаний. Эльфийка пошла медленнее, прижимая руки ко рту, чтобы подавить рыдания. Пусть Кили не мог дать ей никаких обещаний, но он давал ей надежду на будущее: он предлагал ей шанс произвести на свет ребёнка. Что бы ни случилось с ним сейчас, каково было бы знать, что она носит в своём чреве его частицу? И хотя сердце её разрывалось при мысли, что она никогда больше не увидит его улыбки, не обнимет его, возможно, эта маленькая жизнь утешила бы её и придала мужества? А может, осознание того, что если их дитя пострадает, ей предстоит заново пережить боль от потери мужа, только удвоит её страхи? Тауриэль дрожала, изо всех сил стараясь сдержаться. Она не хотела проливать слёзы, это не принесло бы никакой пользы. Как бы там ни было, сейчас у неё есть только Кили. И она спасёт его, что бы ни случилось; даже ценой последнего вздоха, последней капли крови. Эльфийка с усилием отняла руки от лица и, стиснув рукояти кинжалов, продолжила свой путь через тёмный лес. ********* Отряд Гриньяра прибыл в Дол Гулдур через две ночи после того, как им посчастливилось заполучить гномьего принца. Даже несмотря на нападение пауков, всё сложилось очень удачно, и Гриньяр был доволен. Конечно, он предпочёл бы не терять двоих парней во время паучьей атаки, но такова цена мести. Какой орк не отдал бы свою жизнь, чтобы добиться унижения своих злейших врагов? А гномы Эребора вели против орков долгую и жестокую войну, а значит и были злейшими врагами. Как Гриньяр и надеялся, крепость была пуста. Судя по валявшимся везде костям и мусору, другие орки забредали сюда время от времени после поражения у Одинокой горы, но не было никаких признаков того, что кто-то обитал здесь постоянно с тех пор, как Некромант оставил Дол Гулдур. Гриньяр не стал бы расстраиваться из-за отсутствия колдуна; в то время как орки традиционно объединялись с тёмными силами Средиземья, Гриньяр, как и другие кланы из Мглистых гор, считал, что орки должны быть сами по себе. Они заслуживали намного большего, чем служить пешками в заговорах, которые плелись на Востоке. Империя орков, которая управлялась бы орками, такова была заветная мечта всей их расы. Верхние ярусы Дол Гулдура были разрушены, но нижние уровни, которые во время пребывания здесь Некроманта использовались чаще всего, остались нетронутыми, так что для гнома быстро нашлась подходящая камера. После короткого отдыха Гриньяр ещё раз осмотрел подземелья и к своему удовольствию нашёл то, что искал: комнату, где до сих пор хранились инструменты и приспособления, которые могли бы помочь наполнить последние дни жизни его пленника самыми разными мучениями. Пока Гриньяр стоял, с восторгом разглядывая хитроумные инструменты, предназначенные для того, чтобы клеймить пленников — сжигание плоти жертв было его излюбленным развлечением — у него вдруг возникло неприятное ощущуние, что в комнате он уже не один, хотя он не слышал ни единого звука и не видел в слабом свете факелов ни малейшей тени. Чувствуя, как по телу побежали мурашки, орк медленно повернулся, стараясь не показывать охватившего его страха. Посреди сырого зала, вымощенного каменными плитами, стояла фигура, с ног до головы укутанная в чёрный плащ. Силуэт был ростом с человека, однако за низко надвинутым капюшоном кроме слабого блеска глаз нельзя было разглядеть ничего. Но несмотря на ничем не примечательный внешний вид, от существа исходила аура явного ужаса. Неужели тот самый Некромант? Нет. Гриньяр был уверен — кто бы это ни был, он не мог быть легендарным колдуном. Он не стал бы так долго ждать, чтобы заявить о себе; он появился бы немедленно, утверждая свою власть. Эта же тварь, кем бы она ни была, подошла к нему на равных, как потенциальный союзник. Но Гриньяр знал, что всё равно лучше было глядеть в оба. Если незнакомец не побоялся встречаться с ним наедине, лицом к лицу, он должен быть очень силён. Гриньяр хотел заставить существо заговорить первым, но обнаружил, что ему становится всё труднее сдерживаться, чтобы не бросить ему вызов, хотя бы только для того, чтобы разрядить висящее в воздухе тревожное напряжение. Прошло несколько минут, и орк уже начал дрожать и потеть, когда тварь наконец прошипела: — Гном. Ты считаешь его особенным. Гриньяр понимал, что это была проверка, и от его ответа зависит хорошо или плохо закончится эта встреча. Поэтому как бы противно ему ни было признавать значимость пленника, орк проворчал: — Это принц гномов из Эребора. Младший. Он злобно сплюнул. Последовала долгая пауза, и Гриньяр опять занервничал. — А что наследник Дубощита делает здесь, в этой глуши? Орк переступил с ноги на ногу, его бесило то, что он не мог скрыть, как тяжело давался ему этот разговор. — Будь я проклят, если знаю. Он ездил к древолазам, а ещё он взял эльфа в телохранители. Нет, не одного из народа той высокой эльфийской ведьмы, а листоухую девку из Лихолесья. Послышалось тихое шипение, как будто кто-то втянул в себя воздух, однако фигура в плаще даже не шевельнулась, как сделало бы любое живое, дышащее существо. Что же это за тварь обитала в мордорских ямах? — А где эта эльфийка сейчас? Гриньяр с деланным равнодушием дёрнул плечом, но жест вышел очень уж напряжённым. — Смылась. Пропала. Хотя, по-моему, осталась жива. Это в любом случае не проблема. Если она придёт за ним одна, мы захватим её. Если пойдёт за помощью, всё равно не успеет. Существо засопело, и у Гриньяра возникло странное ощущение, что тварь таким образом воспринимает его слова. — Ты из Гундабада. Орк согласно фыркнул. — Да-а-а, — зашипело существо, — Гундабад получил известие, что наследник Дурина переходит горы. Твой командир назначил за гнома награду, — голова в чёрном капюшоне качнулась, кивая, но движение было каким-то слишком уж плавным, — У меня не было причин вспоминать этот приказ тогда, когда я в последний раз был в вашей северной крепости, и сейчас я не вижу причин этому препятствовать. Казалось, тварь размышляла вслух и, скорее всего делала это для пользы орка. Теперь всё стало на свои места, и Гриньяр понял, кто явился ему. Перед ним стоял один из бывших помощников Некроманта. Кажется, их должно было быть больше. Восемь? Девять? Ходили слухи, что после изгнания колдуна на восток они рассеялись, но Гриньяр, служа неподалёку от Гундабада, слышал, что одно из этих существ посещало крепость. Тогда его взбесила мысль о том, что посторонние вот так запросто лезли в дела орков, и сейчас он тоже был возмущён. — Этот пленник мой! — рыкнул он. Тварь издала едва слышный хрип, обозначающий смех. — И что же ты намерен с ним делать? — Он будет страдать, а потом умрёт. Я отправлю его голову в Эребор. Наступившее молчание казалось неестественно долгим. Даже мягкие звуки подземелья — капающая вода, далёкий свист ветра там, наверху — были приглушены. Гриньяр ненавидел эту тварь, кем бы она ни была, которая каждый раз заставляла его ждать ответа, как будто он был простым слугой. — Пусть будет так, — наконец прохрипело существо, — Род Дурина должен быть прерван. Гриньяр оскалил зубы в ухмылке. По крайней мере с этим он был совершенно согласен. ********* Кили был в очень, очень глубоком дерьме. Он сидел один, запертый в камере, и ждал, когда банда орков искромсает его на куски, изобьёт до смерти, выпотрошит или придумает другую ужасную казнь, на какую только были способны их извращённые, полные ненависти умы. Но он надеялся, даже молился, чтобы Тауриэль успела найти его раньше. Когда они вошли в лес, он сразу же воспрянул духом, потому что опыт службы в королевской гвардии несомненно даст эльфийке огромное преимущество. Она будет тихо пробираться меж деревьев и разить орков из лука. Но Тауриэль не пришла. Пожалуйста, умолял он, пусть это пауки задержали её, пусть это будет только заминка. Кили не мог смириться с мыслью о том, что она безрассудно рисковала собой ради него и стала добычей тех самых монстров, на которых с успехом охотилась ещё задолго до его рождения. Если он станет причиной её смерти… Что ж, тогда он, скорее всего, тоже умрёт через несколько дней. Гном завозился, стараясь поудобнее устроиться на жёстком каменном полу камеры. Всё тело болело. Спустя почти двое суток ему наконец развязали руки, но они до сих пор болели и двигались с трудом. Рёбра были в синяках от орочьих сапог, локтей, коленей и кулаков — главарь зорко следил за тем, чтобы пленнику не причиняли серьёзного вреда, но против жестокого обращения вцелом он совсем не возражал. Однако хуже всего был этот проклятый железный ошейник. Кожа на шее щипала, жгла и кровоточила от ключиц до самого подбородка, да и волосы постоянно в нём запутывались. Но никакие настоящие мучения не могли сравниться с тем, что его ожидало. О, Создатель. Кили уже жалел, что не попытался сбежать в суматохе, вызванной нападением пауков. Тогда он остался с орками, потому что был уверен — ему не спастись: десятки рыскающих вокруг голодных хищников более чем наверняка поймают его и сожрут. Он решил, что лучше подождать, пока Тауриэль до него доберётся. Однако теперь возможность стать обедом для паука казалась ему намного приятнее перспективы быть замученным орками. Он убеждал себя, что у Тауриэль ещё есть время, чтобы его спасти. И ради неё он должен держаться так долго, как только сможет. Махал, дай мне мужества. Кили попытался наполнить свой разум воспоминаниями о ней: о её ярких, миндалевидных зелёных глазах на бледном лице; о чудесном, пряном лесном запахе шелковистых волос, которые окутывали его; о её нежной коже под своими губами и пальцами. Возможно, он уже больше никогда в жизни не испытает этой сладости, но даже мучительная смерть не могла омрачить радости осознания того, что когда-то он принадлежал ей, а она ему. Кили застонал. Каким же дураком он был, потратив на ссоры последние месяцы, которые провёл с ней рядом! Ну почему он не мог просто наслаждаться её любовью? Тауриэль никогда не переставала заботиться о нём, и он понимал это. Но вместо этого продолжал упрямо донимать её, настаивая на ребёнке, которого хотел, и тем самым оттолкнул от себя. Будь он проклят! Он потерял два последних месяца возможного счастья и ради чего? Мало того, что его упрямство оказалось бессмысленным, но теперь последние воспоминания, которые Тауриэль будет хранить о нём, будут полны печали и сожалений. — Прости меня, Таур, — зашептал он, лаская пальцами косичку из её волос, спрятанную под тяжёлым серебряным браслетом, который носил на левом запястье. Кили был благодарен, что орки не отняли у него эту памятку. Её первый подарок теперь стал последним напоминанием о ней, и ему было приятно думать, что когда он умрёт, она останется с ним, пусть даже в таком смысле. Шаги перед камерой прервали нерадостные размышления гнома. Когда дверь с грохотом распахнулась, и внутрь вошли два орка, Кили вскочил, вжимаясь спиной в стену. Хотя страх и отчаянное желание выжить придали ему новых сил, он едва успел сцепиться с одним из орков, как другой сдавил его ошейник, вынуждая подчиниться. Ему снова связали руки, в этот раз спереди. Орки выволокли его из камеры и, крепко держа за цепь на шее, потащили по тёмным коридорам к двери, через которую пробивался мерцающий свет огня. Гнома втолкнули в просторное помещение с высоким потолком. На стенах висели факелы, но большую часть света давала жаровня, которая горела в дальнем конце комнаты. Зал был пуст, однако вдоль стен тянулись зловещие ряды полок с инструментами и разных приспособлений, которые подтверждали то, о чём Кили догадывался уже давно: его привели сюда для того, чтобы орки смогли, наконец, начать свои жестокие игры. Сейчас он был напуган больше, чем тогда, когда тролли едва не зажарили их живьём, содрав шкуру; больше, чем когда главарь гоблинов угрожал их отряду пытками, даже больше, чем когда он покидал крепостной вал Эребора, вступая в битву и веря, что идёт навстречу гибели. Тогда рядом были друзья, на которых он мог положиться, которые поддерживали его своей силой и отважными сердцами. Теперь он был один. Рядом с жаровней стоял покрытый шрамами главарь — Гриньяр, так остальные орки называли своего вожака. Он злобно ухмыльнулся, когда гнома подвели ближе. Кили чувствовал, как в нём закипает злость. Что бы они ни сделали с ним, он не покажет им, что боится. Он не доставит врагам такого удовольствия. Он гном, сын Дурина, и его гордость будет ему единственной опорой перед лицом боли и смерти. Поэтому когда стражники прижали его спиной к каменной стене и сковали руки, вздёрнув высоко над головой, Кили стиснул зубы и постарался придать лицу каменное выражение. Его ноги тоже приковали к стене цепями. Как только стражники закрепили оковы и отступили, Гриньяр подошёл ближе и оглядел пленника. Я убивал таких, как ты. Тауриэль, дядя, Фили и я, все мы, подумал он. Орк явно думал о том же, потому что сказал наконец: — Мы оба сражались в Битве пяти Воинств. Так напомни мне, кто же из нас победитель? Кили мотнул головой, стряхивая с глаз растрепавшиеся волосы, но ничего не ответил. Громадный орк подошёл ещё ближе. — Ты их герой, и они, должно быть, почитают тебя. Золото, пиры, хвалебные песни. Слава и венец, и толпы женщин, жаждущих твоей постели, чтобы родить сыновей с именем знаменитого убийцы орков; сына сестры Дубощита, сына Фрайна, сына Трора, могучих героев войн с орками, — он засмеялся, — Может, мы и враги, но даже я понимаю, что такое честь. Позволь показать тебе, как мой народ чтит гномьего героя. — Честь? — проговорил Кили, — Вот уж не знал, что у орков есть такое слово. Гриньяр ухмыльнулся, и этот самодовольный оскал ещё больше обезобразил его и без того изуродованную морду. — Мы переняли это понятие, имея дело с такими, как ты, гном. Думаю, ты удивишься, когда увидишь, насколько мы усовершенствовали его. Орк выхватил из потайных ножен кинжал, и Кили невольно вздрогнул, когда лезвие скользнуло мимо его лица. Его реакция явно позабавила Гриньяра. — Я думал, герой войны будет храбрее. Он насмешливо покачал головой, потом с помощью ножа быстро срезал с гнома рубашку, оставив его голым по пояс. Гриньяр с прищуром оглядел пленника сверху вниз. — Ты слишком смазливый, и для бойца у тебя слишком красивая шкура, — орк издевательски водил когтистой лапой по коже гнома. Кили вздрогнул от отвращения. — Нет ни следов, ни шрамов. Но мы это исправим. С этими словами Гриньяр вонзил когти в плоть гнома так глубоко, что потекла кровь. Кили задохнулся, но продолжал молчать, только сверлил орка глазами. Тот улыбнулся в ответ. — Знаешь, будет интересней, если ты мне подыграешь. Так у меня получается намного лучше. Так о чём нам поговорить, чтобы развязать твой упрямый язык? — он опять повернулся к жаровне, на которой были разложены несколько длинных инструментов. Похожие штуковины Кили видел когда-то в кузнице, но эти, конечно же, предназначались совсем не для обработки металла. — Как думаешь, с чего мне начать? — задумчиво говорил Гриньяр, и его голос был полон злобного удовольствия. Он по очереди поднял несколько инструментов, как будто предлагая пленнику получше их рассмотреть. Кили неотрывно глядел в одну точку, чуть выше правого плеча орка, изо всех сил стараясь, чтобы на лице не отразилась нарастающая внутри паника. — Может, когда мы начнём, ты станешь разговорчивее. Гриньяр наугад выбрал железку и поднёс к жаровне. Кили сглотнул. Значит, его будут жечь. Сохрани Махал! Но вместо того, чтобы положить инструмент пытки на угли, орк повернулся к нему. — Твоя эльфийская сучка, она такая же вкусная, как выглядит? — спросил он, демонстративно тыча железом в грудь гнома. Кили потребовалась вся сила воли, чтобы не отшатнуться при мысли о том, каково будет ощутить эту раскалённую железяку на своей шкуре. — Как и большинству эльфиек, ей не хватает сисек. Но зато у неё такая красивая белая кожа, — железка скользила вниз по рёбрам гнома, упёрлась в мягкую впадинку живота, — На ней легко остаются следы. Наверняка будет здорово заставить её визжать. — Не смей так говорить о моей жене! — рыкнул Кили. Как посмел этот гад осквернять её даже в мыслях. Гриньяр удивлённо рявкнул. — Твоя жена? Эта эльфийская сука на самом деле твоя жена? Он раскатисто захохотал, сунул железку в угли на дне жаровни, а потом посмотрел на Кили, оскалившись злобным весельем. — Значит, когда ты сдохнешь, я оставлю её себе. Как думаешь, она поимеет меня? Раз трахалась с гномом, трахнет и орка. — Ты, ползучая пузатая жаба, грязный ублюдок! Она выпотрошит тебя! Кили дёрнулся в оковах, но руки были задраны слишком высоко, и ему удалось только чуть-чуть пошевелиться. — Да неужели? Ты просто боишься, что со мной ей понравится больше. — Орочья мерзость, ты недостоин даже смотреть на неё! Иди сюда, я убью тебя! Ты смеешь говорить об одной из перворождённых своими грязными губами… К его удивлению физиономия Гриньяра исказилась неподдельной злобой. Он вытащил из углей раскалённую докрасна железяку и, оскалив клыки, двинулся к гному. — Я буду говорить всё, что захочу, гномья мразь. Я имею на эльфку столько же прав, как и ты. Так что позволь рассказать тебе, что я с ней сделаю. Кили с рыком рванулся вперёд. Он был в ярости, и злость пересилила страх. — Оставь её в покое, ты, уродливый говнюк! Гриньяр поднёс горячий кусок железа ещё ближе, и в эту минуту по залу разнёсся холодный высокий голос. — Остановись! Кили застыл, чувствуя, как кровь в венах превращается в лёд, даже несмотря на жар раскалённого металла рядом с кожей. Громадный орк тоже замер, хоть и продолжал угрожающе таращиться на него. — Гнома трогать нельзя, — повторил голос. Кили отвернулся от орка и посмотрел перед собой. В дверном проёме стоял тёмный силуэт. Сначала гном не мог понять, что он видит — чернота была такой глубокой, что казалось, будто там ничего нет. Через несколько мгновений, показавшихся вечностью, гном понял, что перед ним фигура в плаще с капюшоном. Но это был не орк. Может, человек? Гриньяр с рыком поднял руку. Раздался низкий, едва различимый гул, и раскалённая железка разлетелась на куски. Кили дёрнулся, когда обломки металла посыпались на него. — Гном мой! — заревел орк, поворачиваясь к пришельцу. Фигура в чёрном стремительно ворвалась в комнату. Факелы и жаровня вдруг потускнели, как будто их окутало невидимое облако. Гриньяр отступил, когда существо пронеслось мимо. Несмотря на ярость, орк явно испугался. Кили не мог разглядеть под капюшоном лица, однако почувствовал на себе силу взгляда. Ему стало дурно. — Кили, сын Дис, дочери Фрайна, — голос твари был похож на свист ветра над разбитыми камнями, — Лесная эльфийка — это твоя жена? Кили ощутил, как в нём поднимается ужас. Он почти уже ответил, повинуясь какому-то отчаянному порыву, но в последний момент сумел остановить себя. Нет, он не предаст свою Тауриэль перед этим ужасным созданием. Он с такой силой сжал челюсти, что лицо исказило судорогой. Существо подняло руку, но из-под широкого складчатого рукава не появилось ладони, только нож — длинный и тонкий, как сосулька, и обжигающий лицо гнома таким же холодом. Но вместо того, чтобы резануть его, тварь приподняла одну из его косичек у виска. — Твои брачные косы говорят за тебя, — голос существа чуть заметно дрожал, как будто от смеха, — Ты носишь эльфийское серебро в эльфийской косе. О валар, что этой твари нужно от Тауриэль? Если это создание собиралось мучить его, пусть бы делало это прямо сейчас! Кили скорее согласился бы вытерпеть любые пытки, чем стать причиной страданий жены. — Скажи мне одно, — прошипело существо, и Кили почувствовал, что оно с нетерпением ждёт ответа, — Твоя жена уже носит твоё потомство? Несмотря на то, что тело окоченело от страха, сердце гнома пылало негодованием. Неужели они умышляли зло даже против его нерождённого ребёнка? Такая злоба вызывала у него отвращение. — Нет, — выдавил он из себя, — Я уверен, что этого никогда не случится. И впервые в жизни Кили был благодарен за это. Если он умрёт здесь, тогда, возможно, эти мерзавцы оставят Тауриэль в покое, ведь между ними не будет связи теснее брачных уз. Послышался звук, похожий на предсмертный хрип — тварь явно смеялась. — Она ещё жива, гном. Ты этому рад? Кили по-прежнему не видел перед собой лица, но у него вдруг возникло тошнотворное чувство, что это чудовище ему улыбается. А потом он словно ослеп и оглох, темнота как будто лишила его всех чувств. Казалось, он тонет в какой-то чёрной, жирной луже вроде тех, что собирались в заброшенных шахтах. Наконец, его тело обмякло, и гном повис в путах, прислонясь спиной к камню. Ещё какое-то время он был в сознании: как сквозь прерывистый, лихорадочный сон до него доносились брань и какие-то голоса — один высокий и резкий, другой — грубый, низкий и агрессивный, а потом он остался один в темноте.