Формулы прощаний

В ночь на первое сентября Оля рыдала в ванной. Так громко, горько, с таким надрывом, будто бы у неё умер кто-нибудь близкий. Сдавленные крики, отскакивая от покрывшихся испариной стен, возвращались в уши девушки эхом. Вода, с грохотом падая из крана на дно чугунной ванны, заглушала практически беспричинную истерику. Весь мир, три месяца подряд видевшийся огромным, просторным, предоставленным только ей одной, сжался теперь до крохотного двумерного пространства. Столь плоского, что, кажется, можно случайно пробить в нем дыру, как в листе бумаги. Оля обхватила колени руками и заскулила — ей тоже хотелось уменьшиться до размеров молекулы. Раскачиваясь из стороны в сторону, подставляя затылок потоку пахнущей ржавчиной горячей воды, Оля шептала сама себе: «Последний год, последний год, последний год». Повторяла это бесконечное количество раз в надежде, что станет легче. Но не становилось. Еще год — и она смотается из этого прогнившего у основания городка, от туповатых рож одноклассников, от криков старух-училок, от безразличия матери… Вспомнив о ней, Оля зарыдала с удвоенной силой. Тема отношений с матерью всегда для Оли была темой неприятной. Нельзя сказать, что отношения эти были из рук вон плохие — ссоры и скандалы в квартире Лавровых происходили крайне редко, Жанна (так звали эту женщину, с лица которой были точь-в-точь скопированы черты самой Оли) не пила по-черному, не таскала в дом вереницы мужиков, не наказывала и не муштровала единственную дочь, давала ей деньги по первому требованию, покупала все, что та хотела и на что были средства. Но притом абсолютно не интересовалась её делами и жизнью, не ходила на собрания в школе и игнорировала любые её попытки завести разговор по душам. Вскоре Оля эти попытки оставила. Зачем что-то ей говорить, если все равно получишь только очередное молчание в ответ и разбередишь дремлющую внутри обиду? Невысокого роста, тоненькая, как тростинка, пахнущая дорогим французским парфюмом (то остатки былой роскоши), мать совершенно не выглядела на свой возраст. Ей можно было запросто дать и тридцать пять, если не всматриваться слишком близко в её исполосованное глубокими морщинами, но все еще сказочно красивое лицо. Черные кудри, как у цыганки, будто чуть прищуренные синие глаза. Жанна в юности была такой себе роковой красоткой — десятки поклонников, новый мужчина каждый месяц, а то и неделю. К людям она не привязывалась, о чувствах других никогда не думала, обожала себя и являлась настоящей эгоисткой. С возрастом мало что изменилось. Олю она родила от какого-то стереотипного богатого бандита относительно поздно, ей был почти что тридцать один. Тот бросил её, едва узнав о беременности. Хотя Жанна утверждала, что ушла сама. И, пользуясь любым удобным случаем, напоминала Оле о том, что именно из-за неё она поставила крест на своей личной жизни. Мол, не нашлось никого достойного, кто мог бы вместе с ней растить её ребёнка. Жанна любила говорить, что «лучше быть одной, чем с кем попало». А тем временем наступившее утро пахло свежесваренным кофе, табачным дымом и висящей в воздухе пылью. Оля выглянула в длинный коридор, что вел на кухню. Оттуда раздавался хриплый приглушенный кашель и грохот посуды. — С первым сентября, — с насмешкой бросила мать, опустив в раковину старый, подернутый ржавчиной кофейник, — Выспалась? Девушка не ответила, только в очередной раз зевнула и опустилась на табуретку возле холодной батареи. Солнечный свет залил собой все пространство кухни, заставляя Олю жмуриться, будто мартовскую кошку. Жанна открыла кран и затушила сигарету о струю воды. — Есть будешь? — спросила женщина, впервые за утро взглянув на дочь. — А что есть? — безразлично протянула Оля. Вздохнув, мать подошла к холодильнику и открыла дверцу, обшарила рукой верхнюю полку. — Есть вареное яйцо… и каша из хрен знает чего, — сообщила она, — Будешь? Оля прыснула со смеху. — Не, перебьюсь как-нибудь, — девушка вздохнула, потерла еще заспанные глаза, — Ты не видела мои брюки? — Я в стиралку вчера закинула. Они мокрые еще, иди в юбке. В общем, утро с самого начала не задалось. Натянув колготки, стрелка по которым могла пойти, кажется, от дуновения ветерка, Оля порылась в шкафу и извлекла оттуда старенькую черную юбочку. Размазывая по верхнему веку подводку, она думала о том, как ей пережить эти девять месяцев. Девять месяцев, ужас какой. Можно выносить и родить ребенка. К счастью, беременность в её планы не входила. Оля выглянула вниз с балкона и обнаружила, что под окнами уже маячит Вероника. Она всегда приходит раньше минут на двадцать, а потом обвиняет подругу, что та якобы опоздала. Еще раз поправив чуть смазавшуюся в уголке губ помаду, девушка захлопнула за собой дверь квартиры. По телу пробежали мурашки — вот и началось. Переступив через порог, она словно бы подписала себе приговор на то, что теперь будет так абсолютно каждое утро, исключая выходные. — Чё у нас по сигам? — первое, что спросила Ника, когда вышедшая из подъезда Оля едва не врезалась в неё. — И тебе утро доброе, — она вытащила из кармана чуть помятую пачку, — За дом? — Угу. Густые волосы Вероники Ромашовой были закручены в тугие локоны и щедро политы лаком так, что казались какими-то деревянными. Прямой оставалась только совершенно не идущая ей челка, которую Оля никак не могла убедить её отрастить. Дешевая сигарета еле-еле тянулась, будто бы фильтр был сделан из стекловаты, и оттого во рту появился отвратительный привкус. — Курить-курить-курить, — бормотала подруга, чиркая зажигалкой. Оля молча выпустила изо рта дым и посмотрела куда-то в сторону. Ника же едва не прыгала от радости, делая одну затяжку за другой — вчера весь вечер жаловалась на то, что её жутко ломает, а мать спалила за курением и отобрала пачку. Пауза затянулась, потому Оля, не найдя других слов, вздохнула и многозначительно произнесла: — Ну всё, пиздец. — Чего? — Вероника обеспокоенно дернулась. — Тебя не смущает сегодняшняя дата, солнышко? — А, ну это да, — согласилась подруга, — Ты ж после девятого смотаешься? — Угу, — Оля опять страдальчески вздохнула, затушив сигарету о стену, — Если доживу. — Ла-адно, не кисни! — улыбнулась Ника, потрепав её по плечу, — Доучимся как-нибудь. Оля тоже постаралась выдавить из себя улыбку, но получилось неубедительно. Теперь уже старшеклассницы двинулись по дороге к зданию школы, столь ненавистному двухэтажному зиккурату из красного кирпича. Вероника все трещала о чем-то: об одноклассниках, новых учителях, экзаменах, стремных, по её мнению, бровях Наташи Черных. Оля не слушала, полностью погруженная в себя. Она ощущала, как что-то внутри металось. Как страх подкатывал липким комом к горлу. Но почему? Все ведь в порядке. Что не так? Неужели это снова начинается? Утро, словно стараясь прогнать эти мысли, освещало солнцем её бледное лицо и заботливо обдувало прохладным ветром. До школьных ворот оставалось несколько метров. Но дыхание все же перехватило, казалось, что даже сердце пропустило пару ударов. Ника, завидев их класс, без раздумий оставила Олю и бегом рванула к толпе. Её светлые локоны, за лето выгоревшие на солнце и ставшие еще светлее, летели за ней вместе с подолом нежно-розового платья. До Оли донеслись неразборчивые радостные визги, когда Вероника со спины напрыгнула на Сашку Кузнецова, потом бросилась в объятия Наташи, над которой смеялась всего минут десять назад, расцеловала в щеки всех девочек. Оля же застыла в нерешительности, надеясь, что никто из класса не заметит её, если она не подойдет слишком близко. В любой другой день она повела бы себя, наверное, почти так же как Ника — изображала бы радость от встречи со всеми, смеялась бы, театрально запрокидывая голову, но… но что-то было не так. Сердце колотилось с бешеной силой, хотелось одного — спрятаться. Открытая площадка школьного двора, где здесь спрячешься? — Эй, Лаврова! — окликнул кто-то со спины. Оля вздрогнула и резко обернулась, как если бы сзади раздался взрыв. Закинув на плечо старенький матерчатый рюкзак неопределенного цвета, к ней шагал Ваня Гусев. Крупные веснушки, рассыпанные по его улыбающейся физиономии, были видны даже издалека. Он умел улыбаться одними глазами. Сказать по правде, из всех одноклассников Ваня был самым терпимым, потому и оказался в числе Олиных друзей. Ей нравилось общаться с ним на всякие посторонние темы вроде комиксов, в которых она ничего не смыслила, или, впечатлившись после урока истории, о политике средневековой Франции, в которой она смыслила, впрочем, не больше. — Привет, Вань, — она слабо улыбнулась, нервно заправив за ухо волосы, — К учебе готов? — А как же. Я сегодня даже рубашку надел, видишь? — он распахнул тяжелую джинсовую куртку, под которой действительно оказалась чуть помятая белая рубашка, — Деловой стиль одежды. Оля отчего-то резко дернулась, да так, что едва не упала. Она смущенно опустила взгляд. Да что, черт возьми, с ней происходит? Почему так тревожно, так страшно везде, куда не посмотришь? На улице белый день, вокруг куча народу, что может случиться? Её будто бы трясло изнутри, словно в груди что-то мелко вибрировало. Она ощутила, как немеют побелевшие кончики пальцев. Заметив это, Ваня нахмурился. — Ты бледная, как смерть, — парень резко посерьезнел, — Замерзла что ли? — Да не, не выспалась просто, — Оля пыталась придать голосу максимальную беспечность. — Сейм щит, бро, — усмехнулся он, — Я три месяца подряд ложился в четыре и вставал в час, а теперь они хотят, чтоб я наладил режим за один день. Ладно, пошли, линейка начинается уже. И действительно, на крыльцо школы уже вышла директриса. Высокого роста женщина с ненатурально белыми волосами, в черном, каком-то даже траурном брючном костюме. Подходящая одежда для такого дня. Не зря школьники окрестили её Урсулой — уж очень она походила своей странной прической, полнотой и любовью к черной одежде на всем известного персонажа из «Русалочки». Рядом, спустившись со ступеней, сновали завучи, классные руководители пытались выстроить старшеклассников в ровные ряды. — Лаврова, ты когда железки свои вытащишь? — с улыбкой спросила крошечная Марина Николаевна, поправив очки-половинки на орлином носу. Оля рефлекторно дотронулась до сережки в губе, словно бы кто-то прямо сейчас собирается её отобрать. — Как-нибудь в другой раз. — Если администрация меня за твою красоту отчитает — получишь, — в шутку пригрозила она, — Зато оделась по форме, тут ты молодец. Она как бы невзначай строго глянула на Соню Коновалову, пришедшую в джинсах и ярко-красной клетчатой рубашке. — Дорогие выпускники! — с деланной радостью воскликнула директриса, поднеся ко рту фонящий микрофон, — Поздравляю вас с таким важным праздником в жизни каждого ученика — с Днем Знаний! Вот и начался новый учебный год, когда… Она болтала и болтала, зачитывая текст с листочка, что держала в руке. Оля не слушала. Ей почему-то казалось, что все это нереально. Что все сон, что она сейчас проснется где-нибудь в середине июля. Увидит зеленую листву на фоне лазурно-голубого неба за своим окном, улыбнется новому дню, а потом выпросит у матери немного денег и пойдет тусоваться с Никой до самой темноты. Еще один летний день, наполненный радостью и хорошими воспоминаниями. Но с сегодняшнего утра, с этого самого момента она окажется затянута в вереницу одинаковых серых будней, в липкую осеннюю тоску, в весь этот нескончаемый кошмар. Оля никогда бы не подумала, что начало очередного учебного года способно настолько напугать её. И окончание длинной речи директрисы, под конец уже запинающейся через каждое слово, означало абсолютно точно — началось. По спине пробежал неприятный холодок. Черт, действительно началось.