Формулы прощаний

Оля помнила, как это с ней случилось в первый раз. Восьмой класс, начало второй четверти. Обыкновенный урок алгебры с их до жути строгой учительницей — ядовито-рыжей и стервозной Натальей Семёновной. Она имела привычку орать на всех по поводу и без, ставить двойки за любой проступок, но при этом объясняла все очень даже понятно. Только за это её и ценили. Оля в тот день только-только явилась в школу после двухнедельного больничного и сидела, пялясь на доску как баран на новые ворота. Она даже не могла сказать, что ей конкретно непонятно — математичка вовсе будто говорила на другом языке. — Номер триста второй под буквой «б», — объявила Наталья Семёновна, — Есть желающие? Она указала мелом на доску и обвела класс взглядом. Естественно, желающих не было. Женщина театрально закатила глаза. За толстыми стеклами очков они выглядели как блеклые серые рыбки в аквариуме. — Тогда по журналу. Нет бы что-нибудь сделать, чтоб оценку заработать! — возмутилась она, — А они все сидят, штаны протирают! Каждый боялся даже вздохнуть излишне шумно, когда костлявый палец математички скользил по списку фамилий. — Лаврова, у тебя как раз оценок мало. Выходи давай. Слова её прозвучали как приговор. Оля огляделась по сторонам, словно бы ожидала, что кто-нибудь спасет её от грядущего кошмара, а после медленно поднялась с места. — Живее, Лаврова, урок не резиновый. Провожаемая сочувствующим взглядом Вани, девушка проследовала к учительнице и подрагивающими пальцами приняла из её руки мелок. Ещё раз взглянула на номер, написанный на доске, потом в учебник. Нервно сглотнула и принялась переписывать уравнение, не имея даже примерного представления о том, что делать после. Когда её рука вывела последнюю цифру, Оля еще раз обернулась на класс, чувствуя себя полной дурой. Вероника что-то показывала с помощью жестов, шевелила губами, Ваня уже даже не пытался как-либо помочь, понимая, что дело — дрянь. — Ну-у? — растянуто проскрипела Наталья Семёновна, сложив руки на груди. В ответ тишина. Оля вдруг ощутила, как тошнота подкатывает к горлу липким комом. Колени слегка задрожали, но сфокусирована ученица была исключительно на холодном и хмуром выражении лица математички. Та медленно подошла к ней, стуча каблуками по деревянному полу. Этим стуком она будто бы вела обратный отсчет до смерти школьницы. — Лаврова, ты разбирала тему, когда была на больничном? — её писклявый голос приобрел стальные нотки, — Ты занималась дома? Нет ответа. Оля не могла опустить взгляд, не могла произнести ни слова, не могла сделать и полшага назад, чтобы математичка больше не находилась в зоне её личного пространства. Она просто смотрела в упор напуганными глазами. — Я задала вопрос, — Наталья Семёновна говорила уже в разы громче, — Ты занималась дома? — Нет, — одними губами шепнула Оля. — А должна была! — женщина и вовсе перешла на самый настоящий крик, ударила по столу указкой, — Лентяйка! Только и делает, что бездельничает, в журнале двойки одни! Как родителям твоим стыдно за тебя должно быть, что у них дочь такая бестолковая выросла! Оля вся сжалась, сделалась вдруг такой крохотной на фоне Натальи Семёновны. Она даже зажмурилась, ей ужасно хотелось заткнуть уши и убежать прочь отсюда, спрятаться где-нибудь, где нет никого. Если бы она открыла глаза — заметила бы, как все одноклассники сидят, вытянувшись по струнке, как закипает Ваня, как Вероника заламывает запястья. — Взрослая девка, а ума ни грамма! Вызубрить два алгоритма — это насколько отупеть надо, чтобы в голове десять предложений не отложилось! Математичка орала ещё что-то, стоя совсем рядом, всплескивая руками, тыча пальцем в уравнение на доске. И вдруг воздух в помещении разрезал ещё один голос, что звучал не менее громко. — Наталья Семёновна! От неожиданности Оля распахнула глаза и повернулась к источнику звука. Причем не только она — все двадцать пять человек, исключая лишь Ваню, что весь красный стоял возле своей парты. Его кулаки сжались так сильно, что костяшки пальцев чуть побелели. — Тебе кто разре… — начала было женщина, но её сразу же прервали. — Прекратите орать на неё, — чётко разделяя слова отчеканил Ваня. Оле показалось, что в его голосе промелькнула некая угроза. Девушка взглянула на опешившую от такой наглости учительницу — её худое лицо даже чуть вытянулось не то от удивления, не то от захлестнувшего гнева. Она раскрыла было рот, чтобы произнести что-то, но слова не сразу нашлись. — Ты… — протянула она, — Ты что себе позволяешь, Гусев? Ты кто здесь такой, чтоб мне указывать?! — А Вы кто такая, чтоб говном её поливать? — не сдержавшись, Ваня тоже сорвался на крик, — Совсем уже поехавшая! Парень быстрым шагом направился к Оле, окончательно переставшей улавливать суть происходящего. Она стояла, чуть пошатываясь, и скребла ногтями кусочек мела. Все глаза были направлены на них, когда Ваня, схватив одноклассницу за руку, потащил её прочь из кабинета. Провожаемые шокированными взглядами учеников и Натальи Семёновны, подростки скрылись за дверью. — Оля, ты только не бойся! — голос парня чуть дрожал, но он старался не выдавать волнения, — Она если к директрисе пойдет — мы все расскажем! Все всё расскажут, Оль, ты только успокойся. Он сам не совсем осознавал, наверное, что только что было, да и не ожидал от себя подобной выходки. Её же трясло всю до кончиков пальцев. Лицо Оли в свете тусклых люминесцентных ламп было мертвенно-бледным, даже руки слегка посинели, но в ней словно бы что-то горело, обжигая грудь изнутри. Она толком не понимала, что происходит вокруг, где она, куда идет, кто рядом с ней. Оле просто казалось, что она умирает, что это все — предсмертная агония. Паника поглотила её всю, животный, первобытный страх стискивал её в когтистых лапах. Зубы стучали, девушка еле перебирала ногами, когда Ваня вел её через пустой коридор куда-то под лестницу. Вскоре подростки остановились в закутке, раньше предназначенном для практических занятий по технологии. Какие-то поломанные станки, парты и стулья, ведра, грабли… — Оль, ты как? — не унимался Ваня, поглаживая её вздрагивающие плечи, — Не дрожи, Оль, все нормально! — Мне страшно, — прошептала она, сжимая пальцами ткань его пиджака, — Вань, Ваня… А потом Оля просто заскулила, опускаясь на грязный пол. Ноги уже не держали, став ватными. Всё в ней кричало, билось, больно царапалось. И здесь Ваня тоже побледнел, веснушчатое лицо больше не улыбалось ободряюще — он был до смерти напуган, но все еще героически пытался этого не показывать. — Ты чего? — он позволил ей обвить руками свою шею, — Оль, ну Оль, ты что? Тебе плохо? Я сбегаю за медсестрой, Оль, ты сиди тут! — Нет! — взвизгнула она, прижимаясь к нему еще сильнее, — Останься, останься, останься. — Л-ладно, — парень нервно сглотнул, опускаясь на пол рядом с ней, — Я никуда не уйду. — Ваня, Ванечка, я не умру? — Не умрешь, — негромко произнес он, поглаживая её по спине, — Все же нормально, все же хорошо, ты чего? С чего умирать? Они сидели так, на полу пустого закутка, до самого звонка, означающего конец урока. Пространство за приоткрытой дверью в считанные секунды наполнились топотом, болтовней и отборным матом, смехом и криками. Ученики вытекли из классов, будто вода, заливаясь в коридор, как в пробоину корабля и образовывая всеми издаваемыми звуками оглушающую какофонию. Когда Ваня тащил Олю сквозь гремящую толпу прямиком к учительской, где надеялся найти Марину Николаевну и попросить её о том, чтобы подругу отпустили домой, она поняла — в мире что-то переменилось. Вымотанная, уставшая так, будто только что без единой остановки бежала кросс в три километра, Оля отчетливо осознала, что больше никогда не будет так, как прежде. И она не могла это чувство объяснить. Но так и случилось.

* * *

Оле было очень обидно, когда она, прождав нужный троллейбус минут пятнадцать, наконец поняла, что движение общественного транспорта по мосту перекрыто из-за какой-то там аварии. А ей срочно нужно было ехать к матери, в старый, как мир, продуктовый магазин в двух кварталах от центра. Мать устроилась туда от безысходности, просидев без работы и денег целый год. Неизвестно, сколько Оля бы еще топталась на одном месте, если бы не проходящая мимо компания одноклассников, наперебой сообщивших ей о том, что ждать здесь хоть чего-то бессмысленно. Обреченно вздохнув, Оля всунула в уши наушники и побрела своим длинным маршрутом. Их район отделялся от центра города только этим мостом, движение на котором обычно было ну очень оживленным. Если доберется минут через сорок — уже хорошо, только вот мать точно вынесет ей весь мозг из-за опоздания. На улице было чуть душновато, тепло и сухо, при желании можно даже снять ветровку. По асфальту прямо в лицо летела пыль, кружили листья и тащился всякий мусор. Накрасить губы блеском было большой ошибкой — пряди алых волос так и лезли в рот, липли и раздражали. Под мостом рыбачили вечно пьяные мужики, и их гулкий смех можно было услышать даже здесь, наверху. Оля не любила мужчин, особенно пьяных, по правде говоря не понимала, как можно связать свою жизнь с кем-то подобным. Кем-то, как эти пятеро под мостом, как их заплывший жиром вонючий сосед дядя Коля, вечно пристающий к матери на лестничной площадке, как неопределенного возраста «братки», словно бы застрявшие в девяностых, из кабака, мимо которого Оля каждый раз вынуждена была проходить по пути на остановку. Как тот страшный, высокий мужик с жилистыми руками из её детства. Девушка презрительно фыркнула своим собственным мыслям, отгоняя их прочь. Хотелось подумать о чем-то приятном, но уже не думалось — поздно. Половина моста была пройдена, ноги устали и гудели от быстрой ходьбы, Оля молча проклинала всё на свете. Как вдруг к запаху бензина и выхлопов присоединился еще один. И Оля сразу его узнала. Не успела она обернуться, как мимо неё пролетела женщина, нечаянно задев её локтем. Она шла в ту же сторону, что и Оля, только в разы быстрее, почти что бегом. Придерживая телефон плечом, разговаривая и параллельно копаясь в сумке. Инга Викторовна! И Оля ощутила что-то странное. В груди в считанные секунды смешалась странная радость поровну с паникой. Захлебываясь от восхищения, девушка широко распахнула глаза и приоткрыла рот, остановилась посреди тротуара. Будто вросла в землю, будто бы только что узрела второе пришествие Иисуса Христа, не иначе. Её окутал головокружительный восторг. Такой, который бывает только у маленьких детей, получивших подарок на день рождения в яркой, заманчиво шуршащей упаковке. Инга Викторовна шла быстро — это была именно она, вне всяких сомнений, пусть даже Оля и не видела её лица. Не до конца застегнутое бежевое пальто надувалось парусом от каждого порыва теплого ветра, черные кожаные ботинки на шнуровке перепачкались в песке. Она спешила, очень спешила. Но походка её даже сейчас была ровной, спина прямой, как стрела. Отзвуки её мягко звенящего голоса доносились до девушки издалека, хоть слов было совсем не разобрать в шуме улицы. Оля хотела бы подойти и поздороваться, хотя бы просто взглянуть на неё поближе, проходя мимо — но девушка простояла на месте слишком долго, сосредоточив реальность в одной точке, убегающей прочь и вот уже покинувшей мост. Ей не успеть. Она лишь проводила Ингу Викторовну полным немого благоговения взглядом, когда та, перейдя дорогу, свернула куда-то за угол бывшей поликлиники. Олю отпустило лишь по прошествии нескольких минут, когда мост остался позади. Казалось, все вокруг теперь пахло ею — её парфюмом, сводящим с ума юных девиц с необычайной любовью к красивым женщинам. Но это в её голове, в её воспаленном сознании — на деле же вокруг витал лишь химозный запах клубники от сигарет продавщицы, дымящей рядом с ларьком, да собственные приторные духи Оли. Она купила их за двести рублей в магазине косметики с подделками известных брендов. Их завуч уж точно даже не посмотрела бы на дешевый красный флакончик с наполовину оторванной этикеткой. Оля машинально глянула на время. Белые цифры светились на треснутом экране смартфона: 15:12. Интересно, куда сейчас направляется Инга Викторовна? Опоздала ли она уже или только рискует опоздать, или просто привыкла ходить столь быстро, или перекрытое движение нарушило её планы тоже? Может быть, всё разом — Оля не могла знать. — Чего так долго? — мать вышла из-за прилавка, едва завидев девушку, — У меня перерыв короткий. — Там не ездит ни черта, — буркнула Оля, отдавая Жанне пачку сигарет. Мать курила исключительно тонкие и исключительно дорогие — аж сто тридцать рублей, по меркам их города приличная сумма как для табака. Они продавались далеко не во всех магазинах, и Жанна, в панике сообщив дочери по телефону о том, что запас сигарет на исходе, выдернула её из дома после учебного дня и заставила тащиться пешком к черту на кулички. — Могу идти, товарищ начальник? — в шутку спросила она. — Иди давай, тебе еще уроки делать. Мать вздохнула и откинула назад непослушные черные кудри, не любившие шпилек и заколок, а потом нехотя вернулась за рабочее место. Оля обвела тесное помещение безразличным взглядом и вышла за дверь. Пора бы самой покурить, подумала девушка, спрятавшись в какой-то арке. Рассматривая яркое граффити на стене — кислотных монстриков, непонятные надписи и нарочито неряшливые пятна краски, Оля вдруг задумалась. Задумалась о матери. Она видела, насколько та терпеть не может свою работу. Она же художница, человек искусства. Богема, чтоб её, прожжённая молодость как отпечаток на всю жизнь. Жанна давно уже не рисовала, но дома за шкафом и на антресолях пылились её старые картины. Неясная абстракция, пустынные пейзажи тундры, в основном это. Иногда Оля видела, как мать что-то чиркает на кухне ночью под бокал вина и сигарету. Потом комкает, рвет, иногда даже тихо плачет. Слезы падают на бумагу, размывая карандашные наброски. Столь неэмоциональная и холодная, она никому и никогда не показывала себя с другой стороны. Даже собственной дочери. Оля вздохнула. Мысли перетекли совсем в другое русло, возвращаясь к Инге Викторовне. Да что это такое, да с чего она так засела в голове? Есть ли у их завуча та самая другая сторона? Понятно, что есть — у всех есть. Не спокойная, в меру строгая и собранная, а… какая? Эту тайну Оле никогда не постичь. Взрывная и истеричная ли, а может, что наоборот тоскливо-депрессивная, или по-детски счастливая, восторженная и чистой искренней любовью согревающая целый мир? Сколько всего в людях намешано, какие люди странные и непонятные. Все вокруг, включая и саму Олю.

* * *

Урок химии с новой учительницей, Олесей Григорьевной, с самого начала не задался. Одного взгляда на эту ещё совсем неопытную девчонку, только что из института выпустившуюся, хватило, чтобы не особенно заботящаяся о всех окружающих (будь то одноклассники, пытающиеся хоть как-то вникнуть в тему урока или учительница, пытающаяся эту самую тему объяснить) половина класса подняла шум и гам. Олеся Григорьевна стояла у доски, что-то бормотала себе под нос. Ссутуленная и вся сжавшаяся, в бежевом свитере, наполовину состоящем из неопрятных катышков, с нелепым хвостиком на голове, из которого со всех сторон вылезали бледно-пепельного цвета волосы, учительница была похожа на мышку. — Металлические свойства магния выражены… — она отвлеклась на пробежавшего между рядами Мишу Тарасова, — Выражены слабее, чем у натрия… Казалось, бедняжка вот-вот разрыдается от безысходности. Никто, даже самые главные заучки, никто не обращал на неё внимания. Все равно ничего из её речи не разобрать было даже тем, кто сидит за первой партой в полуметре от неё. Оля к химии страстной любви не питала, но и присоединяться к всеобщему сомнительному веселью не хотела. Для успокоения совести прикрывшись учебником, хотя всем было глубоко наплевать, она уткнулась в экран смартфона. Сидела Оля прямо у двери, так что одна из первых увидела появление в кабинете еще кое-кого. Дверь открылась, вместе с этим в помещение вторгся запах тех самых духов, а потом и носительница этого запаха. Инга Викторовна в своем неприталенном синем платье и длинном вязаном кардигане, накинутом на плечи. Она, постоянная гостья Олиных мыслей уже на протяжении полутора недель, стояла на пороге. Почти что никто её не заметил, заметившие же резко заткнулись. Глуповатые улыбки мгновенно соскользнули с их лиц, заменившись неподдельным удивлением. Старшеклассники явно не ожидали такого поворота событий. Прошло какое-то время, прежде чем новость дошла до задних парт. — Вас с первого этажа слышно, — достаточно громко, чтобы затмить своим голосом оставшийся гудящий шум, произнесла завуч, — Олеся Григорьевна, что происходит? Учительница смотрела на Ингу Викторовну своими большими напуганными глазами. Столь растерянная, она выглядела как олень в свете фар. И ничего не могла сказать в свое оправдание. Оле стало искренне жаль её, однако сосредоточена старшеклассница была уже на другом. На стройных ногах своего завуча, до колена спрятанных под жесткой тканью платья. Инга Викторовна одарила всех сразу и одновременно будто бы конкретно каждого школьника взглядом из разряда «ещё одно слово — и вы прочувствуете всю мощь моего гнева» и, не глядя на Олесю Григорьевну, произнесла: — Олеся Григорьевна, будьте добры, выйдите на пять минуток, — тон её был холодным, будто бы даже сам тембр голоса как-то изменился, — Мне нужно переговорить с ребятами. Учительница коротко кивнула и, кинув на стол маркер, моментально покинула кабинет. Ей нужно было успокоиться, а вот классу наоборот стоило напрячься. — Девятый «Б», потрудитесь объяснить мне, что у вас происходит с дисциплиной? Она говорила до пугающего медленно и вкрадчиво. Не совсем понимая, риторический вопрос или нет, отвечать на него никто не стал. — Ладно, попробуем по-другому, — она оперлась рукой о учительский стол и закусила губу, задумалась, — Кто может объяснить мне такое понятие: «уважение»? Она выждала секунд двадцать, но ответа не последовало. Она вдруг закивала будто бы сама себе, глядя в сторону. Оля с Ваней, сидящим на соседнем ряду, переглянулись, но взгляд девушки тут же вернулся к завучу. Она пялилась. Пялилась на неё, едва не краснея от стыда. И какое там уважение, какое вообще дело до того, что их прямо сейчас вроде как отчитывают? Неожиданно для всех присутствующих Инга Викторовна вдруг странно улыбнулась и едва подавила смешок. Оля и Ваня переглянулись еще раз. — Вы что, боитесь меня? «Не представляешь, насколько я боюсь», — промелькнуло в голове у Оли. Инга Викторовна не кричала и не ругалась. Терпеливо объясняла классу, что доводить молодых учителей нельзя, говорила о человечности и словно бы даже никого не ругала. Речь её текла плавно, голос — как звон колокольчика, как журчание ручья. Оля заслушалась, засмотрелась, пропуская мимо ушей добрую половину сказанного завучем. Как неучтиво. Но она не могла ничего с собой поделать, изучила досконально каждую деталь её внешности. Крупную бледную родинку на левой щеке, несколько серебряных подвесок на шее, цвет платья (оно было не совсем синим, вполне можно было разглядеть темную бирюзу). Самое страшное — Оля уже чувствовала это раньше. Либо она влюбилась, либо настолько их завуч преобразилась в её глазах, что просто вскружила глупой девчонке голову своей красотой, не более. А может быть и так, что все сразу. В любом случае, Олю это чертовски пугало. Она почувствовала, как её всю трясет откуда-то изнутри. И снова тошнота подкатывает к горлу, и внутренности скручивает спазмом. Хотелось упасть на пол и кричать. Девушка подняла вверх дрожащую руку. — Да? — Инга Викторовна прервала свой затянувшийся монолог. — Можно… — Оля нервно сглотнула, — Можно выйти? Она кивнула, и Оля, едва сумев подняться, выскочила из кабинета. Встав у одного из открытых окон в коридоре, старшеклассница вдохнула полной грудью свежий воздух. Дрожь не унималась. Нужно было куда-то себя деть, куда-то убежать, Оля будто бы страшно опаздывала. Только вот куда, к кому, зачем? Вокруг было пусто и тихо, лишь разговоры вахтерши с охранницей доносились с первого этажа. Все сидят на уроках, дурея от вливаемой в их опустевшие после лета головы информации. А прямо за дверью напротив продолжает что-то говорить самая прекрасная женщина на Земле. И это вселяло в Олю страх. Да, осень обещает быть не такой уж простой.