Формулы прощаний

*в древнегреческой мифологии муза трагедии

Ветер лениво тащил по небу легкие перистые облака, похожие на шматки сахарной ваты. За последние дни похолодало, но Оля старалась этого не замечать. Сейчас же солнце приятно ласкало её кожу, хотелось закрыть глаза и думать, будто лето все еще здесь. Учебный год только-только начался, а они с Ваней уже прогуливали последний урок. А какой вообще смысл приходить в школу в субботу, если в этот день у Инги Викторовны выходной и её там нет? Она была единственной Олиной мотивацией посещать занятия. Вдруг завуч пройдет мимо на какой-нибудь перемене, вдруг удастся столкнуться с ней где-нибудь на лестнице, вдруг она встанет совсем рядом, давая возможность лишний раз поглазеть. Каждый день без неё — как пустая трата времени. Когда влюбляешься, начинаешь мыслить, как преступник. Подростки бродили по лабиринту гаражного кооператива, каждый думал о чем-то своем. Вокруг было пустынно. На капоте поломанной «девятки» без колес и лобового стекла растянулась тощая дворовая кошка. Она потягивалась, нежилась, наслаждалась последними теплыми деньками. Угольно-черная шерсть её блестела на солнце. Оля улыбнулась, проходя мимо. — Хочу быть кошкой, — вздохнула она, толкнув Ваню в плечо, — Круто было бы, да? Никакой тебе учебы, никаких тебе обязанностей, ничего. — Ага, — усмехнулся парень, — Только ты сдохла бы от голода на улице в первый же год. — Может быть, я стала бы домашней кошкой. Выражение лица Вани вдруг сделалось до жути серьезным, взрослым. В считанные секунды из школьника-прогульщика он превратился в этакого античного философа, непризнанного гения, настоящего мудреца с богатейшим жизненным опытом. Олю такая его особенность всегда смешила, но она сдержала улыбку в очередной раз, дабы не обижать друга. — Хорошо быть циником, еще лучше быть кошкой, а лучше всего — не существовать вовсе, — задумчиво протянул парень, глядя куда-то в сторону. Оля все же не удержалась и прыснула со смеху. Заметив на себе строгий взгляд, девушка стыдливо прикрыла рот рукой. — Чья цитата? — стараясь убрать с лица улыбку, спросила она. — Не помню, прочитал где-то и вот, — он пожал плечами и улыбнулся сам, — Но правильно же, да? Она не ответила и достала из нагрудного кармана своей рубашки пачку сигарет. Ваня закатил глаза. — Когда бросать собираешься? — вздохнул он. Оля чиркнула зажигалкой и взглянула на друга исподлобья. Он с опаской озирался по сторонам. Вдруг поблизости учителя, вдруг директор, вдруг знакомые родителей или сами родители? Оля же давно не переживала по поводу таких мелочей — мать от отчаянья разрешила ей курить еще весной, и терять было больше нечего. К тому же, вокруг только шумящие поникшей листвой деревья и изрисованные стены гаражей. Выпустив изо рта дым, девушка прикрыла глаза. — Вань, если я тебе кое-что расскажу… — она кашлянула, — Сохранишь в тайне? Он улыбнулся. Его отросшие рыжие волосы трепал ветер, создавая на голове какую-то невообразимую прическу безумного ученого. Оля любила взлохмачивать легким движением руки его кудри. Со своими очками в толстой черной оправе Ваня и вовсе походил на какого-то рисованного персонажа одного из его любимых комиксов. — Будто бы когда-то не сохранял, — нарочито обиженным голосом произнес парень, — Оль, ну ты чего, конечно! — Ладно, — она резко выдохнула и закусила губу. Стоит ли ему доверять? Достаточно ли они близки? Не пожалеет ли Оля потом сотню раз? Черт, как же сложно жить с этой паранойей. От навязчивых мыслей о том, что все вокруг предатели, её спасало только одно — в любом случае, меньше чем через год она покинет город раз и навсегда, так что особо терять нечего. — Я влюбилась. Брови Вани взлетели вверх. Из его горла вырвался смешок, и губы парня растянулись в широкой улыбке. — Серьезно что ли? — он неверяще замотал головой, — Да в кого?! Оля смущенно опустила взгляд. — Только никому, Вань. Я серьезно. Она бросила окурок на землю, тщательно притоптала его ногой, будто это значило что-то. Ваня нахмурился, уперся руками в бока. Так строго, будто бы отец, отчитывающий непослушную дочку, спросил: — Кто это? — Инга Викторовна, — выдохнула Оля, подняв голову, — Завуч, блять. Это ебучий завуч. Пара секунд ему потребовалась, чтобы вникнуть в суть сказанного. А потом он отшатнулся на полшага назад, так опешил от этого заявления. Даже закашлялся, подавившись воздухом. — Воу, — только и смог произнести Ваня, — И… и что делать будешь? — Ну как! — она театрально всплеснула руками, — В понедельник к ней в кабинет пойду, признаюсь, потом поженимся! Девушка покачала головой, огляделась вокруг. Чуть в стороне лежало несколько нагревшихся на солнце шин. Подойдя ближе, Оля уселась на одну из них, опустила голову и зарылась пальцами в собственные волосы. — Не знаю я, — пробормотала она, — Не знаю. Ваня присел рядом на корточки и в сочувствующем жесте положил ладонь ей на плечо, но Оля дернулась, явно не желая, чтобы к ней прикасались. Намёк был понят. — Ну, Инга Викторовна красивая… — неуверенно начал парень, — Знаешь, такая штука есть… Типа тебе может казаться, что ты в неё влюбилась, а на самом деле ты просто хочешь быть на неё похожей. — Вообще не понимаю, что со мной происходит. Её слегка трясло, но по голосу явно слышалось — она не плачет. — Это пройдет скоро, ты не парься особо, — ободрять у Вани получалось так себе, — Все в учителей влюблялись. Помнишь нашу математичку с шестого класса? Которую Розой звали. В голове Оли всплыл образ за густой дымкой тумана. Роза Игоревна (звучало по-дурацки) проработала у них всего полгода. Женщина лет тридцати с большими карими глазами, жжеными белыми волосами, полным неумением держать дисциплину на уроке и отсутствием вкуса в одежде. Та её зеленая кофточка с нелепыми бантиками на спине запомнилась Оле особенно. Роза Игоревна сама была истинным воплощением нелепости, неловкости и неуверенности. Девушка подняла голову и слабо улыбнулась, понимая, к чему Ваня ведет. — И ты… — Да, втюрился в неё по уши! Даже выследил где она живет, с утра проходил мимо её дома, ждал, пока выйдет, а потом до самой школы шел за ней. Тут Оля залилась истерическим смехом, едва не падая на землю. Этот смех вскоре подхватил и сам Ваня, вспоминая все глупые подробности своих первых любовных похождений. — Ну ты, блять, маньяк! — сквозь хохот простонала девушка, смахивая выступившие на глазах слезы. Она обвила руками шею парня, все еще ржущего так, что сводило скулы, уткнулась ему в плечо. Оля не одна такая дурочка — а это уже успокаивало.

* * *

Где-то к середине третьей недели учебы учителя принялись тактично намекать на грядущие экзамены. Ну, кто тактично, а кто не очень. Математичка, например, была полностью уверена в том, что никто ничего не сдаст и весь класс пополнит стройные ряды дворников. Прямо так и говорила. Оля думала, что подобные клише-высказывания бывают только в каких-нибудь несмешных анекдотах про старых училок, ан нет. За все, что касается экзаменов, отвечала целиком и полностью Инга Викторовна. Она и просвещала старшеклассников по поводу предметов, времени и норм проведения, необходимом количестве баллов на тройку (хотя бы), летней и осенней пересдачи и всем прочем, что Оля пропустила мимо ушей. Пропустила, жадно изучая взглядом изгибы шеи, выглядывающие из-под ворота ключицы, ряд сережек-гвоздиков в ушах, восходящую линию темных бровей, тонкую серебряную цепочку на запястье своего обожаемого завуча. Первым уроком в среду Оля всегда садилась за первую парту, чтобы ощущать её запах, смотреть на неё, вслушиваться в каждое произнесенное ею слово, не улавливая притом сути. Нормальные люди живут от субботы до субботы, Оля — от среды до среды. В курсе всего был только Ваня, которому подруга уже вынесла весь мозг своим нытьем о том, какая красавица их Инга Викторовна, какая она умная, какой у неё приятный голос, какие у неё шикарные платья… Он, как хороший друг, все терпеливо слушал, хоть иногда и зевал. Оля не замечала, насколько быстро летит время. Лето окончательно отступило в сторону, позволив осени занять законное место. Дождливый октябрь уже дышал в спину своими северными ветрами, брызгал мелкой раздражающей моросью за шиворот. Скоро октябрь, Господи Иисусе, второй месяц осени! И уже почти что месяц Оля, как настоящая сумасшедшая, одержима своим школьным завучем. Сердце бешено колотилось в груди, стоило этой женщине просто пройти мимо. Засыпая и просыпаясь с мыслями о ней, Оля начинала беспокоиться о том, что это не пройдет. Вдруг она из тех самых, в которых влюбляешься раз и навсегда? Из тех, кто неосознанно способен сводить людей с ума? А еще Олю посетила одна мысль. Пора сделать первый шаг. Пора сделать хоть что-нибудь, чтобы Инга Викторовна узнала о её существовании вне серой массы таких же школьников. Чтобы хотя бы запомнила её имя. После долгих ночных раздумий было решено подойти к Инге Викторовне в среду по окончанию урока. Главное подгадать момент, чтобы она не убежала в неизвестном направлении раньше времени. Подойти и очень осторожно, чтобы не показаться сходу влюбленной дурочкой, попросить о беседе с глазу на глаз. Как с психологом. Мол, появились как раз те самые проблемы, о которых нельзя поговорить с родителями и друзьями. Мол, ну очень нужен совет. Может, заодно и от всей этой каши в голове избавиться выйдет. Среда тем временем приближалась неумолимо. И Оля не знала, радоваться ей или бояться. И то, и другое. Все выходные она находилась в каком-то очень странном состоянии. Будто на грани чего-то страшного, непонятного. Словно бы ей предстоит не просто обменяться парой слов с завучем, а прыгнуть с парашютом, покорить Эверест и провести операцию по пересадке сердца за один день. Вероника звала гулять в воскресенье, говорила, что у какого-то знакомого её знакомой уехали родители. Будут литры алкоголя, классные ребята и возможность остаться на ночь. Оля бы с удовольствием приняла такое предложение раньше — все лучше, чем киснуть дома рядом с матерью. Потому Ника и удивилась, услышав отказ. Но не сейчас, не в её состоянии. Вечером понедельника, когда за окном хлестал проливной дождь, а мать еще была на работе, Оля впервые за долгое время открыла свой старый альбом. Вдохновения на рисование не было довольно давно, и последние наброски датировались двадцатым августа. Какая-то парочка, целующаяся на усеянном цветами холме под звездным небом. Оля фыркнула, взглянув на эту глупость, без сожаления вырвала лист и скомкала его в руке. Ванильные сопли. И с чего это у неё в августе было такое настроение? Карандаш в руке девушки замер над бумагой будто бы в ожидании. Она точно знала, что хочет изобразить, но никак не решалась. Как если бы взялась писать икону — неправильно, да и не по силам ей. Но первая нечеткая линия была проведена. За ней еще одна — и вот вырисовывается неправильный овал. Через десять минут Оля, окутанная странным порывом, уже во всю черкала что-то, вертела лист, стирала неровные штрихи, пускала по листу новые. Постепенно неясный набросок приобретал понятные очертания. Чуть широкое лицо вполоборота, аккуратный нос, контур тонких губ. Рука вдруг затряслась, когда очередь дошла до прорисовки глаз. Как сделать их живыми, как передать тот самый её взгляд? Строгий холодный взгляд Инги Викторовны. Попытка, ещё одна. Ладони вспотели. Всё не то. Оля отбросила карандаш в сторону, и сама откинулась на спинку стула. Закрыв руками лицо, она застонала в ладони. Даже к тому, чем она занимается с самого раннего детства, у неё нет таланта. Художники, настоящие художники, они же рисуют так, что от одного взгляда на картину дух захватывает. Что влюбляешься в человека, изображенного на портрете — столь он реален и прекрасен. У Оли же рисунки как рисунки. Вроде бы неплохо, можно даже похвалить ради приличия, а забывается сразу, стоит отвести глаза в сторону. Она нерешительно, сквозь пальцы посмотрела на лежащий на столе лист, и тут же зажмурилась. Всё неправильно. Портрет, на котором изображена эта лучшая из живущих, заслуживает быть написанным каким-нибудь Да Винчи, Вермеером или Рембрандтом, но никак не шестнадцатилетней бестолковой девчонкой. Портрет этот должен висеть в Лувре бок о бок с Мона Лизой, чем она её хуже? Улыбка Инги Викторовны столь же неуловимая, столь же пробирающая до дрожи. Оля сползла со стула на пол, подтянула колени к груди. Одежда скользила по линолеуму, и девушка без труда сдвинулась под стол. Она всегда чувствовала себя безопаснее в замкнутом пространстве, но сейчас даже это не помогало. Оля ощутила, что её снова накрывает. Осознание этого напугало еще больше, и дрожь прокатилась по телу волной, ударила в затылок молнией. Хотелось кричать. Кричать, кричать, кричать, пока не сорвется голос. Пока из горла не будет вылетать лишь сдавленный хрип, похожий на предсмертный. Но она только заскулила, закусив край свитера. Казалось, что если двинуться хоть слегка — вокруг все разрушится, оставив её посреди белой немой пустоты. Оля не заметила, как начала скрести пол под собой. Дешевый лак откалывался, тонкие ногти ломались, когда девушка пыталась поглубже впиться ими в мягкий линолеум. Она стиснула зубы настолько сильно, что стало больно, но это почти не ощущалось. Её, кажется, хоть режь, хоть жги — так и будет здесь лежать. Слишком силен сковавший её страх. Оле отчетливо виделось — с минуты на минуту она умрет. В такие моменты она почему-то предпочитала смириться и боялась отнюдь не самой смерти. Мозг все еще немного работал — она боялась по случайности себя убить в попытках прекратить захлестнувшее безумие. Бестолковая, бесполезная, глупая. Лгунья, тварь, идиотка. «Ты не достойна жить, слышишь меня? Выглядишь, как шалава. Ты сопьешься к двадцати годам. Ты так низко пала в моих глазах» Отзвуки приторно-сладкого девичьего голоса всплывали в воспаленной памяти. Эти слова раскаленным тавром выжжены на теле Оли. «Хватит ломать мне жизнь!» Оля точно не знала, сколько пролежала так. Может быть минут десять, может быть, что и все полтора часа. Когда паника чуть отступила, она сумела-таки подняться. Ударилась, правда, головой о стол, но то было меньшим из зол. Обессиленная и выжатая, как лимон, девушка направилась на кухню. Нужно было покурить и выпить чаю. Поздно вспомнила, что сигареты кончились. Вот дерьмо. Доверху наполнив чайник, Оля с грохотом опустила его на плиту. Руки совсем ничего не держали и все еще сильно тряслись. Вероника, иногда замечая это, шутила про то, что пора, мол, прекращать бухать. Но вообще подруга не была особенно внимательна к мелочам. Оля сверлила чайник взглядом, будто бы от этого он вскипит быстрее. Почти не моргая, девушка глядела на синее пламя под ним. Да гори вся её жизнь в этом самом пламени! Лишь бы не сорваться снова, как в прошлый раз. Лишь бы удержаться. Но рука сама тянется, Оля даже не понимает как. Рука тянется против её воли, предплечье само прижимается к раскаленной металлической поверхности чайника. Оля не чувствует боли — только смотрит безразличным взглядом. Стоит так, может быть, секунд пять или десять, а потом столь же спокойно отходит в сторону, натягивает рукав свитера на свежий ожог. Шерстяная ткань мгновенно прилипает к расплавленной коже. На автомате Оля наливает кипяток в кружку, закидывает два кусочка сахара и чайный пакетик. Подносит к губам — горячо. В голове мелькает странная, но не вызывающая никаких эмоций мысль. Мысль о том, что крыша точно едет.