Формулы прощаний

— Ты чего делаешь? — спросила Жанна, выйдя из своей спальни в семь утра. Оля повернула голову и столкнулась с матерью взглядом. Та стояла в своем синем махровом халате в дверном проеме, щурясь от яркого света люстры. Царица кухонного беспорядка, хлама, разбросанного по квартире, и грязных липких полов. Да, готовили тут редко, убирались — еще реже. Она опустила взгляд на руку Оли, которую та неумело перематывала старым эластичным бинтом. Единственное пригодное, что нашла в полупустой аптечке. — Обожглась вчера случайно, — пожала плечами дочь, продолжая свое занятие, — Как спалось? Мать не ответила, недоверчиво глядя на Олю. Смотрела в упор, будто бы пытаясь залезть к ней в голову и найти все ответы прямо там, без посредников. Девушка, не выдержав немого натиска, опустила взгляд, что было главной ошибкой. Значит, точно лжет. Жанна, шлепая босыми ногами по полу, в два шага оказалась возле неё. — Обожглась или обожгла? — строго спросила она, нахмурив тонкие брови, — Опять, да? — А? Да случайно, говорю же. Дрожь в голосе выдавала её целиком и полностью. Контролировать себя Оля умела плохо, а врать матери у неё получалось еще хуже. — Опять началось, — вздохнула Жанна, отвернувшись к плите, — За что мне это, Господи? С видом великомученицы мать принялась накладывать сахар в грязную от кофейных разводов кружку. Вот она — иллюстрация всей их жизни в этом самом мгновении. Пока Оля старается не загнуться от навалившихся на неё проблем, балансируя на грани чертового нервного срыва, Жанна как ни в чем не бывало готовит утренний кофе. Оле всегда думалось, что мать в первую очередь заботит не настроение и вообще внутреннее состояние своего ребенка, а внешняя «нормальность». В школе же будут спрашивать, мол, что с рукой. А эта классная их, эта Марина Николаевна, вечно лезет не в свое дело. Может и позвонить с расспросами. Надо это Жанне? Конечно нет. Мать всегда пыталась выполнять основные «материнские» функции. Делать так, как по общим нормам вроде как правильно. Запрещала курить и пить, запрещала пирсинг и покраску волос. Но как-то без энтузиазма, будто бы просто из чувства долга. Потом сдалась и подписала соглашение под всеми четырьмя пунктами, вот итог: проколотые губа и нос, ярко-красные волосы, зависимость от сигарет и иногда пиво по выходным. Как-то раз Ксюша Виноградова, зайдя за Олей перед очередной гулянкой и отметив, как просто она общается с матерью, сказала, что хотела бы себе такую же «крутую понимающую маман». Оля тогда только отмахнулась. Никто, кроме неё, не знает, что стоит за всем этим. Впрочем, она не видела ничего другого и уверяла себя, что Жанна будет получше многих других матерей. Наверное, так оно и есть. Оля предпочла не продолжать тот утренний разговор, не испытывать судьбу. Чем меньше мать знает — тем лучше для них обеих. В любом случае максимум, что она сделает — вновь потащит её к психиатру и заставит пить таблетки, от которых превращаешься в сонного овоща. Лучше уж тянуть это все на себе совсем без поддержки, чем с такой. Нет уж, увольте, подумала Оля. Она вышла из подъезда, окунаясь в дождливое октябрьское утро. Холодный воздух проник в легкие, словно бы отрезвляя её. Она чувствовала себя так, будто накануне выпила полведра паленого спирта, да еще и после этого не спала всю ночь. События вчерашнего вечера немного затерлись в памяти, и Оля едва ли помнила, откуда у неё на руке образовался огромный кровящий ожог. Помнила, вернее, но вспоминать не хотела. Может, это и правильно. Путь до школы длился целую вечность. Никто не любит сырость и хлюпающую под ногами слякоть. Ботинки, явно не предназначенные для такой погоды, насквозь промокли. Внутреннее состояние Оли было похожим — мокро и мерзко. Зайти в фойе, бросить на лавку рюкзак, кивнуть одноклассникам в знак приветствия, снять пальто. Вероника сегодня ужасно проспала, аж на полчаса. Потому не накрасилась и не уложила волосы, и вообще выглядела очень так себе. Ходила по школе, прячась за спину подруги — стыдилась своего вида. — Чего кислая такая сегодня? — спросила Ника, когда они сидели в столовой. Оля вздохнула, сильнее натянув рукав свитера на спрятанный под бинтом ожог. — Да так, херня, — она сложила руки на груди, оперлась спиной о стену, — По истории сегодня пишем что-нибудь? — Вроде нет. Нина-Ебанина смоталась на курсы какие-то, у нас Инга Викторовна заменяет. Их завуч была одной из немногих преподавателей, коим школьники не выдумывали тупые прозвища. Из уважения, что ли. Или просто не было у неё таких отличительных черт, из которых родилось бы что-то хоть минимально забавное. Услышав её имя, Оля аж вздрогнула и подскочила на месте. Она не готова! Она вообще не готова! Она ожидала встречу с ней завтра, у неё почти получилось себя успокоить и настроить на учебу, а теперь все псу под хвост. История стояла шестым уроком, а они отсидели всего один. Ещё целых четыре урока и одновременно всего четыре урока до того момента, как она увидит её. Почует её духи совсем близко. Возможно, мельком встретится с ней взглядом. О таком надо предупреждать заранее, а то ведь Оля заработает себе сердечный приступ в шестнадцать лет. Заметив странную реакцию подруги на вполне обычную новость, Вероника непонимающе нахмурилась. — Ты чего? Хорошо же ж, что заменяют, а то историчка опять бы какой-нибудь тест устроила. — Да. Хорошо, — пробормотала она себе под нос, — Классно. Ника пожала плечами и, обернувшись, глянула на очередь возле буфета. — Пойду возьму еще пирожок, — девушка поднялась с места, одернув узкую юбку, — Ты будешь? Оля только отрицательно помотала головой. Когда одноклассница убежала, оставив её в одиночестве, она с облегчением выдохнула. Нужно было подумать. Подойти к Инге Викторовне завтра или все же сегодня? Может быть, это знак свыше, знак, что действовать нужно быстрее? Чем быстрее, тем лучше. Ей же нечего терять, она же все равно уедет меньше чем через год. Уедет — и никто её здесь не вспомнит, и все ошибки, что она совершила (и собирается совершить, и точно еще совершит) останутся позади, похороненными в земле этого города. В парке возле её дома, под шумящими лиственницами, или на площади в центре, под рядом молодых сосенок. В кабинете химии, под раковиной рядом с ящиком реактивов. За плинтусом кабинета директрисы. Всё останется здесь, всё обернется пылью, так чего же бояться? Ожог чесался, хотелось стянуть с руки чертову повязку и разодрать там всё до крови. Оля решительно встала, словно будучи полностью готовой. Словно двинулись с места стрелки, затикали молчащие целую вечность часы. Как если бы вся ее жизнь до этого момента, все шестнадцать прожженных лет были затянутым предисловием к истории, начинающейся отсюда. В восемь часов пятьдесят три минуты, после скучного урока биологии, в тесной школьной столовой. Да, именно здесь все началось.

* * *

Уроки тянулись мучительно медленно. ОБЖ, на проведение которого Алексей Семенович в очередной раз забил, алгебра, на которой Оля страшно тупила, география, по которой у Оли очередная двойка. Часы в каждом кабинете будто бы стояли на месте. — Сидят и на часы только смотрят! — прикрикнула на Олю математичка своим визгливым голоском, — Нет чтоб на доску хоть раз! Но Олю это не волновало. Не волновали квадратичные функции и формулы сокращенного умножения, не волновала техника безопасности во время землетрясения, не волновали таблицы квадратов и какие-то там угольные месторождения где-то на карте России. Ей было глубоко плевать на ураганы и экономические регионы, уравнения и прочую такую ненужную сейчас дрянь. Оле было интересно лишь белые вставки на темно-красном платье завуча — она уже видела её в коридоре один раз. Та, держа в руках какие-то папки, прижимая плечом телефон и параллельно здороваясь с коллегами, влетела в свой кабинет. Поддев дверь ногой, Инга Викторовна закрыла её за собой. Оля ловила каждое её движение, разинув рот. И зачем в их школе нужны такие длинные перемены? И зачем ей идти на литературу, наизусть рассказывать письмо Онегина к Татьяне? Хотя чувства этого героя Пушкина были как никогда близки Оле именно сейчас, если она верно их понимала. «… Нет, поминутно видеть вас, Повсюду следовать за вами, Улыбку уст, движенье глаз Ловить влюблёнными глазами, Внимать вам долго, понимать Душой всё ваше совершенство, Пред вами в муках замирать, Бледнеть и гаснуть… вот блаженство!» — читала Оля, бегая взглядом по странице затасканного старого учебника. Всего на секунду отвлеклась на телефон — до звонка двенадцать минут. Снова глаза в книгу. Сердце забилось сильнее, только заученные строчки вылетали из головы, забывались напрочь. Она молилась, чтобы Марина Николаевна её не спросила, потому что Оля, кажется, в обморок упадет, если сейчас встанет. Вот теперь время шло слишком быстро, секунды струились, как песок сквозь пальцы. Звонок острым лезвием рассек спокойную тишину урока. Внутри Оли все оборвалось, с громким хлопком душа опустилась в пятки. Вокруг синхронно захлопнулись учебники, послышался сдерживаемый до этого момента смех, галдеж, как на базаре. Не зря биологичка называла задние парты «галёркой» за постоянное гудение болтовни оттуда. Мимо пронеслась Соня Коновалова, в грубой форме отказывая одному из местных лентяев в предложении смотаться с последнего урока. «Да, хуй с ним, замена, зато с кем!» — отвечала Соня. И Оля не могла не согласиться. Зато с кем! Оля стояла возле кабинета, подпирая стену. Держала в руке телефон, но скорее для виду. На деле же, не скрывая, высматривала кое-кого на другом конце коридора. Пока что было пусто — только цветастая толпа школьников. Глаза Оли полностью исключали из поля зрения их всех, искали только одну фигуру, пока безуспешно. Слишком увлекшись этим занятием, девушка и не заметила, как рядом с ней встал Влад Тихонов. Громко шмыгнув носом, он неуверенно спросил: — Чё стоишь? Оля повернула голову. Весь одетый в черное, патлатый, тощий и высокий, одноклассник напоминал какого-нибудь стереотипного гота из середины нулевых. — А чё, нельзя? — в его манере ответила она. — Да не, почему нельзя, — Влад сунул руки в карманы нелепо болтающихся на нем брюк, — Слышь, а ты с Гусевым мутишь типа? — Типа нет. Взгляд Оли метался туда-сюда, от коридора к Владу и обратно. Всем своим видом девушка показывала, что говорить не хочет от слова вообще, и лучше бы однокласснику оставить её в покое, но тот намеков не понимал. Просто неловко переминался с ноги на ногу, не решаясь подойти поближе. Она же и так была на взводе, все внутри неё тряслось и металось, мысли разбегались. — А у тебя вообще парень есть? — прямо спросил он, снова шмыгнув носом. Тут она не выдержала. На каблуках повернувшись к Владу, Оля сложила руки на груди. Глядя ему прямо в глаза с вызовом, снизу-вверх, девушка максимально грубо прорычала: — А тебя ебет больше всех? Не подходи ко мне, долбоеб. Выражение его лица следовало видеть. Сколько всего в нем смешалось! И удивление, и обида, и злость. Хотя нет, разозлиться он не успел, ровно как и хоть что-нибудь ответить. Прозвенел звонок, и Оля юркнула в оказавшийся открытым кабинет. Она никогда не была грубой настолько. И эта неловкая попытка подкатить точно не заслуживала такой её реакции, но… но что-то заставило её ответить именно так и никак иначе. Не хотелось ни с кем говорить, никого слышать, никого видеть. Хотелось остаться одной со своими этими болезненно-сладкими мыслями о Инге Викторовне, обволакивающими сознание и не пускающими в ту самую потаенную комнату в голове больше ничего. Когда любишь — становишься такой одинокой. Старые карты на выкрашенных в тошнотворно-зеленый цвет стенах, покрывшиеся толстым слоем пыли портреты всяких великих, стертый до дыр линолеум. Кабинет истории сам, кажется, мог бы стать историческим памятником. Оля сидела за первой партой совершенно одна и сверлила взглядом дверь. Пять минут от урока прошло. И где, спрашивается, их завуч? Стоило об этом подумать, как дверь распахнулась. Шумящие старшеклассники мигом затихли и заняли свои места. Так быстро — Инга Викторовна не успела даже дойти до учительского стола. — Всем здравствуйте, — произнесла она, поставив сумку на стул, — Вставать будем? Класс послушно поднялся. Кивнув, женщина позволила им сесть обратно. Олю страшно трясло, дергало из стороны в сторону, будто бы она билась в судорогах. Пытаясь успокоиться, девушка обхватила себя руками. Затхлый воздух в непроветренном помещении полностью заменился ароматом духов Инги Викторовны. И снова Оля пялилась на неё, не в силах с собою совладать. Завуч выглядела какой-то растерянной, по ней было видно, что она очень спешила. Волосы её были чуть встрепаны. Как Оле хотелось дотронуться до её волос! Они выглядели шелковистыми и мягкими, очень ухоженными, как и в целом их обладательница. Тайна в этих темных прядях, спадающих ей на лоб, тайна в её глазах, в её руках, в кольцах на её тонких пальцах. Всё в ней для Оли одна большая тайна, пахнущая чем-то невообразимо сладким. Если бы запахи можно было видеть — её духи были бы красноватым сверкающим дымом, облаком золотистых блесток. На самом деле Инга Викторовна была такой открытой. Улыбалась все время, смеялась над чем-то себе под нос совершенно без повода. Всем это казалось странным, Оля же видела здесь другое. Она свободна, внутренне свободна. Если хочет — она смеется, и ей все равно на то, что подумают о ней те же самые школьники или кто-то еще. Как бы Оля хотела быть хоть чуть-чуть, хоть самую малость похожей на эту женщину! Но шестым чувством чуяла — в Инге Викторовне что-то есть. Какая-то загадка. Нечто скрытое глубоко за всей этой строгостью и одновременно поразительным жизнелюбием. Та самая «другая сторона», не иначе. И с чего Оля, влюбленная глупышка, вообще взяла, что их завуч такой уж прекрасный человек? Они ведь даже не разговаривали никогда. Олю к ней просто тянуло, невообразимо тянуло. Тут всего два варианта — ждать, пока все само как-нибудь пройдет, чувства затухнут, подобно костру под внезапно хлынувшим с неба дождем. Или другое — только все усложнить, подкидывая в костер дров и рискуя устроить лесной пожар. Пытаться добиться чего-то попыткой сближения и, возможно, потом сделать себе чертовски больно. Плохо это кончится. Но Оля, конечно, выбрала второе. Звенит звонок — и все стремительно уносятся из кабинета. Последний урок, нужно успеть, пока в раздевалке не началась давка и драка за куртки не на жизнь, а на смерть. Не спешила только Оля, медленно складывая ручки и карандаши в рюкзак. По одному, растягивая время. Инга Викторовна, к слову, тоже никуда не бежала — спокойно сидела на месте, черкая что-то в журнале. — Инга Викторовна, — тихо-тихо позвала Оля, как если бы они были на службе в церкви. — Да-а, — растянуто произнесла женщина, не отрываясь от дела. Она подошла к учительскому столу. Ноги совсем не держали, колени тряслись. Оля вся побледнела, похолодела изнутри, только щеки горели. Нервно сглотнув, она-таки решилась: — Вы… Вы говорили на первом уроке, что с Вами можно… Обсудить проблемы… Инга Викторовна подняла голову, смахнула назад упавшие на глаза пряди. Глядя на школьницу снизу-вверх, завуч тепло улыбнулась. — Конечно можно, — она поднялась с места, — Прости, не помню твое имя. По правде говоря, от волнения на пару секунд Оля его тоже забыла. — Оля Лаврова. Голос слишком сильно дрожал. Не меньше, чем и всё её тело. Оля будто бы стояла перед судьей, назначающим ей смертную казнь в качестве наказания. Между тем она заметила ещё одну деталь — Инга Викторовна была чуть выше её ростом, совсем немного. Женщина глянула на часы. — Так… — она задумалась, поднеся палец к губам, — Оля, сегодня я не успеваю уже. Завтра у нас четверг… У тебя сколько уроков? — Семь. Но… Но я могу отпроситься с дополнительного по русскому, Марина Николаевна меня отпустит! — выпалила Оля на одном дыхании. Завуч только по-доброму рассмеялась. Отвернувшись к столу, стала собирать в сумку свои вещи. — Не надо отпрашиваться. Тебе еще придется меня один урок подождать, хорошо? — Да, — закивала Оля, взгляд которой скользнул вниз, по стройным ногам женщины, — Да. Конечно. Я подожду. — Тогда договорились. Оля попятилась к двери, едва не забыв на парте свой рюкзак. Нервно улыбаясь уголками губ, она все еще не сводила с Инги Викторовны влюбленных глаз. Какая же она добрая, какая же она милая! А какая красивая, особенно вблизи. — Спасибо. Спасибо большое, — пробормотала девушка, нечаянно врезавшись в стену. — Пока еще не за что. Иди. Последний раз окинув фигуру завуча взглядом, Оля медленно прикрыла за собой скрипучую дверь. Школьный коридор представлялся ей огромным, как никогда светлым и широким. И пожухлые цветы эти на подоконниках, и грязно-желтая эта краска на стенах, и вахтерша возле раздевалки — все словно бы было новым, не таким, как прежде. И поломанные вешалки, и десятиклассница, поправляющая прическу у зеркала, и возвращающаяся с перекура повариха, от которой за километр тащило дымом — все как будто сияло, все залилось ярким светом. Все преобразилось в один миг! Как же так, как же Оля не замечала раньше того, какая у них школа. Как же не замечала она то, как волшебно осеннее непогодье. Какие чудные песни поет ветер, завывая в ветвях старых лиственниц по тропинке к парку, как играет он с огненно-рыжей листвой. Подчиняет её себе, поднимает в воздух и бросает вниз, и уносит-уносит-уносит. Как приятен на коже холодный дождь, как весело ловить мелкие капли языком, подставлять небу лицо. Как величественны серые монолиты домов в отражении в лужах, как невероятны радужные разводы бензина на подернутой рябью глади воды. Оля ощущала себя ребенком. Маленькой счастливой девочкой, счастливейшей из всех. Забыла даже о сигаретах — вот до чего. Курят ведь несчастные, отнюдь не такие, как она сейчас. Завтра она останется наедине с Ней. С самой прекрасной женщиной на свете. И свет этот стал отчего-то краше в тысячу раз, как раз под стать ей. Никто не помешает им, никого больше не будет поблизости. И можно будет говорить все, что только захочется. Инга Викторовна будет слушать только её и никого больше. В ту самую секунду, когда Оля, столь юная и влюбленная, неспешно шла домой, она готова была на любую боль. Лишь бы ощущать себя так хотя бы иногда.