Формулы прощаний

Быть любимой, любить — не опасно, Если ты не боишься змей ©

Шумел теплый ветер. Волны, что поднял недавно прошедший по реке катер, бились о прибрежные камни, пускали пену по песчаному берегу. Где-то вдали, на восток по длинному пляжу, визжали плещущиеся в воде дети. Запах кваса из вездесущих ларьков доносился даже сюда, перемешиваясь с дымом от мангалов (где-то недалеко на набережной в палатке продают шашлык) и табаком. Так пахнет их город летом. Так он звучал в ушах Оли некоторое время назад и звучит до сих пор. Оле снова четырнадцать лет. Она размыкает слипающиеся от жары веки, поворачивает голову — и совсем не удивляется, видя перед собой золотисто-смуглое лицо Яны. Оля помнит каждую её черточку, каждую ресницу, каждую родинку на хрупких ключицах. В её огромных зеленых глазах отражается небесная синева, и оттого они вовсе кажутся бездонными. Потому-то Оля и утонула в них в свое время. Яна лежала на горячем песке, подложив под голову рваное белое полотенце. Перепачканное в траве и какой-то серой грязи, оно давно уже не использовалось по назначению. Девушка прикрыла глаза, расслабленно протянула руку и сорвала тонкую травинку с крошечного островка зелени на пляже. Сунув её в рот, сжав пухлыми губами, Яна вновь зарылась пальцами в свои рассыпанные по земле темные волосы. Оля поднялась на локтях, рассматривая её, как произведение искусства на выставке. С таким же восторгом. На Яне не было ничего, кроме мокрой футболки, облепившей её грудь и талию. Это давало Оле возможность увидеть каждый изгиб тела девушки. Вызывало страстное желание прикоснуться. Она хочет касаться её, да, но совсем не так, как ей дозволено. — Хочешь уплыть со мной на необитаемый остров? — зачем-то спросила Оля. Она усмехнулась самой себе и своим глупостям, осторожно дотронулась до кончика чуть вздернутого носа Яны. Та недовольно поморщилась, чем лишь вызвала у Оли очередную улыбку. — А ты собираешься на необитаемый остров? — невнятно пробормотала Яна, гоняя травинку во рту туда-сюда. — Нет, но если ты вдруг хочешь — может быть соберемся. Там никого не будет, кроме нас, — мечтательно вздохнула Оля, — Будем делать все, что захотим. Круто, не думаешь? — Хрень какую-то несешь, — она перевернулась на бок и открыла глаза, — Пошли в воду, мне уже жарко. Оля ловила каждое её движение. То, как ноги Яны ступают по камням, а потом утопают в мокром песке. То, как вода стекает по её ставшим чуть волнистыми от влаги волосам. То, как она вздрагивает и прижимает к себе руки, зайдя в реку по пояс. Как окунается с головой, как выныривает на поверхность, смахивает прилипшие ко лбу локоны. — Ты идешь? — крикнула Яна, взглянув на замершую на берегу подругу, — Вода классная! Оля тряхнула головой, прогоняя странное наваждение, и поспешила присоединиться. Яна брызгалась, заливисто смеялась, затаскивала её глубже и глубже в помутневшую воду. — Отстань! — кричала Оля сквозь смех, — Я не умею плавать! — Да тут еще дно, видишь, я стою! Не бойся! Оля обвила её шею руками, полностью повиснув на подруге, отплывающей все дальше и дальше от песчаного берега. Как бы случайно касаясь губами её оголенных плеч, Оля больше не думала о своем страхе утонуть. Да и черт с ним, если вдруг утонет. Главное, что Яна будет здесь. Что можно будет без зазрения совести цепляться за её мокрое тело до последнего вздоха. Столько было нежности в этом моменте, столько тепла. Оля обхватила ногами талию девушки, вжавшись в неё еще сильнее. Чувствуя её каждой клеточкой. Та все равно подумает, что это она от страха. — Да не бойся, я же здесь, — Яна чуть отстранилась, заглянув подруге в глаза, — И вообще — человеческое тело так устроено, что само по себе ко дну не пойдет. — Правда? — Ну, ОБЖшник так говорил, — она пожала плечами, — А паниковать будешь — точно утонешь. Может быть тело Оли и не пойдет ко дну, но сама она вполне себе способна утонуть в неразделенной любви к Яне. К зелени её глаз, к её прекрасной белозубой улыбке, к её звонкому голосу. А еще к её дурацкой манере ввязываться в неприятности и выкуривать полпачки сигарет за один заход, напиваться до беспамятства и целоваться с подружками по пьяни, а потом будто бы забывать об этом. Но вдруг руки Оли резко соскользнули с плеч Яны, и она, не чувствуя дна под собой, упала назад и погрузилась в реку с головой. Не успела даже вскрикнуть. Последнее, что увидела — лучи солнца, пробивающиеся сквозь зеленоватую гущу воды.

* * *

Оля резко распахнула глаза и чуть было не рухнула с узкого дивана. Судорожно хватая ртом воздух, она оглянулась по сторонам и увидела вокруг свою комнату. В окно только-только заглядывали первые лучи солнца, ложась полосами на советские бумажные обои на неровных стенах. Справа — древний шифоньер, слева — письменный стол, кресло со сломанным подлокотником… Как она оказалась здесь? Осознание, что все было сном, пришло не сразу. Из динамика лежащего на тумбе телефона послышался писк будильника. — Оля-я! — хрипловатый голос матери донесся откуда-то из коридора, — Семь часов, вставай! Закрыв руками лицо, Оля подтянула к груди колени и тихо застонала. Давным-давно Яна не бывала гостьей в её снах. Правда, лучше бы вообще никогда больше не бывала. После того, как мать позвала её еще несколько раз, пришлось-таки встать. Олю обдало неприятным холодом, едва она покинула постель. Босые ноги мгновенно замерзли, дотронувшись до ледяного пола. В полумраке девушка едва отыскала свою одежду, подготовленную с вечера и брошенную на спинку стула. Белая полупрозрачная блузка, выглядящая так, будто велика на полтора размера, брюки, затянутые на талии стащенным у матери кожаным ремнем. Как-то уж очень парадно и празднично. А все потому, что сегодня её ожидает встреча с Ингой Викторовной. При мысли об этом Оля почувствовала, как захлопали разноцветными крыльями бабочки в её животе. Она счастливо улыбнулась себе под нос. Казалось бы, дурной сон теперь точно должен отойти на дальний план, забыться. Но нет. Крепко засел в голове. Яна не была для Оли просто девочкой из не столь далекого прошлого, оставленной позади подругой или чем-то таким. Нет. Она была целым периодом в жизни, называемом «первая любовь». И этот период у Оли, как и у многих других, ассоциировался преимущественно с болью. Она — одна из причин её полетевшей к чертям психики. Она — одна из причин её ночных кошмаров. Она — одна из причин её иногда накрывающего с головой желания убить себя. Она — лучшее и худшее, что случалось с Олей за все шестнадцать лет. Приятно обжигающие воспоминания, пахнущие дешевым пойлом и ощущающиеся, как нежность её кожи. Как лезвием по руке, как зажать непотушенный окурок в ладони. Имя Яны — синоним к слову «ненависть». Окрашенное красным, как августовские закаты, как её любимая футболка, как кровь на покусанных губах. Кто из них виноват в том, что случилось (или в том, чего наоборот не случалось), кто кому первый вонзил нож в спину? Оля не знала. Да и есть ли смысл искать виноватых, когда все кончено? А могло ли быть иначе? Могло ли быть хорошо?

* * *

Оля вышла из подъезда, тут же столкнувшись с пытающейся туда, напротив, зайти Вероникой. — Ты че-то рано сегодня, — сонным голосом пробубнила она, — Курить? — Угу, — кивнула Оля, спрятав лицо в теплом красном шарфе. Внутри все еще было какое-то липкое неприятное чувство тоски. Оля вдруг поняла, что ужасно скучает. По Яне. Вот же дерьмо. Но это пройдет. Всего лишь сон, детали которого она забудет уже к середине дня. Нет никаких поводов волноваться. Лучше подумать о приятном, так ведь? О Инге Викторовне, например. И тут, как гром среди ясного неба, молчащая до сего момента Вероника выдала как бы невзначай: — Мне тут Боря вчера сказал, кстати, что Яна Королёва из Питера приедет на той неделе, — она резко выдохнула густой дым вместе с паром, — Хер знает, что она в нашей дыре забыла. После Питера-то. По телу Оли пробежали мурашки. Нет. Нет-нет-нет. — Что ты сказала? — едва сохраняя способность говорить, спросила она. — Яна приедет. Может, затусим с ней на выходных, — усмехнулась Ника, — Я скучала по этой бешеной стерве. — Зачем? — Что «зачем»? Вероника непонимающе нахмурилась. Но Оля и сама не понимала, что конкретно хочет узнать. Что «зачем?». Зачем приезжает та самая бешеная стерва, зачем был сегодняшний сон, зачем Яна поступила с ней так, зачем выбросила, как какой-то мусор? Зачем это все происходит в один момент, зачем и Инга Викторовна, и Яна, и всё это? Оля пошатнулась будто бы от дуновения ветра, ощущая себя не тяжелее тополиного пуха. Равновесия больше не было, казалось, её вот-вот унесет вместе со всем этим багровым месивом листвы. — Нормально всё? — спросила Ника, потрепав её по плечу. В тоне её было больше банального любопытства, чем беспокойства. — Ага. Да, — закивала Оля, выронив сигарету из рук, — Нормально. Пошли уже. Опоздаем. В голове царил полный кавардак. Может, это все продолжение её сна? Глупости. Иногда реальность видится намного более пугающей, чем любые ночные кошмары. Оля помнила позапрошлое лето. Загорелые руки, что крепко сжимали её в объятиях, алую помаду, размазанную по щекам, помнила жару и пляж, и редкие дожди, и ту страшную грозу, которую они пережидали в подъезде. Курили не из-за изматывающей привычки, а ради какого-то эстетического наслаждения. Чувствовали себя необычайно взрослыми, когда неумело сжимали между пальцами дешевые сигареты. Яна носила легкие хлопковые платья и короткие джинсовые шорты, топики, оголяющие упругий живот. Волосы Оли тогда еще были такими длинными, почти до поясницы, и светлыми — мёд и липа. Оля бы улыбнулась, погрузившись в этот розовый туман воспоминаний, но кое-что мешало. Прошлую осень она тоже очень хорошо помнила. Не туман это вовсе, а скорее вязкий кисель. Яна глушила водку с едва знакомыми парнями, как в последний раз, и потом Оля тащила её домой. Оправдывалась по телефону перед её бабушкой, оттирала пол её квартиры от рвоты, слушала полупьяные признания в любви. Через минуту после в Олю уже летели слова ненависти. Столь горькие, грубые, ядовитые. Она помнит, что плакала, но все равно не уходила. И в следующий раз, когда Яна звала её куда-нибудь, не уточняя, сколько там будет людей и алкоголя, Оля обязательно шла. И всё повторялось. Что же ей еще было делать, если она могла чувствовать себя счастливой только когда Яна, обдавая её душным перегаром, тыкалась носом ей в шею. Касалась липкими от блеска губами, закидывала ногу на её бедра, ластилась, как котенок. Ради этих редких моментов, Оля думала, можно потерпеть что угодно. Любые унижения, любую грязь и гниль, прочувствовать и изучить все виды боли. У них были очень странные отношения. Яна то любила её, то ненавидела. То целовала, то отталкивала (во всех смыслах) с такой силой, что Оля влетала в стену и безвольно сползала на пол. Этой девочке нужно было лечиться. И вот к чему это все привело — теперь лечиться пора бы ей самой.

* * *

— Оль, ты чего? — шепнул Ваня ей на ухо, следя взглядом за отвернувшейся на секунду физичкой. — Чего? — она растерянно моргнула, пытаясь сфокусировать зрение. Ваня неоднозначно покосился на перебинтованную руку Оли. Та в свою очередь тоже опустила взгляд и увидела вот что: бинт сполз вниз, оказавшись на запястье, а еще свежий ожог и кожа вокруг него были разодраны. Сверху всего этого проступали капельки крови. Как и под ногтями Оли, которыми она, сама того не замечая, расчесывала рану уже минут десять. Глаза девушки расширились от удивления. — Бля-ять… — тихонько протянула она, быстро разматывая повязку непроизвольно дрожащей рукой, — Блять-блять-блять. Ваня с искренним беспокойством смотрел на неё, но не знал, что сказать. Только воровато оглядывался. Пожилая Галина Павловна, выглядящая максимально беспомощной, неуверенно тыкала что-то в компьютере. — Может, в медкабинете пластырь попросишь? — предложил он. — Да насрать, подержи здесь, — Оля подала ему краешек бинта, — Спасибо. Пользуясь тем, что физичка была занята безуспешными попытками открыть презентацию, они быстро вернули повязку на прежнее место. Но Оля поняла, что теперь от расспросов просто так не уйти. — После уроков ждешь меня у раздевалки, — серьезно заявил Ваня, — Поговорить надо. И Оля неожиданно для себя самой улыбнулась. Чуть нервно и кривовато, одновременно с этим пряча ожог под рукав блузки. — А я не могу, — она хитро прищурилась, — У меня, знаешь ли, дела. Я буду говорить кое с кем другим. Галина Павловна оторвалась от монитора и одарила болтающую парочку строгим презрительным взглядом из-под очков. Поняв намек, они на какое-то время затихли. Пригнулись, спрятались за учебниками, словно бы сидя в окопе под свистом пуль. — Ты говорила, что она придет после восьмого, — напомнил Ваня (всё-то он запоминает!), — У тебя целый урок будет. Так что не пытайся отмазаться, поняла? Оля закатила глаза, молча соглашаясь. Вспоминая о том, что ей сегодня предстоит после того самого восьмого урока, она ощущала резкий прилив приятного волнения, какого-то вдохновения даже. Но вместе с тем и вполне реальную панику, уже совсем неприятную. Это как сидеть перед приемом у стоматолога, ожидая своей очереди и трястись в таком глупом детском страхе. «Паниковать будешь — точно утонешь», — эхом звучали в ушах те слова Яны из сегодняшнего сна. Говорила ли она их когда-нибудь на самом деле? Оля не помнила и не желала вспоминать. Отсутствующим взглядом пялясь в окно, она почувствовала вдруг, как её осторожно толкнули локтем. Обернувшись, девушка вопросительно посмотрела на Ваню. — Оль, — робко промямлил тот, — Я за тебя волнуюсь… Друг выглядел уже не так уверенно, даже смущенно, будто сказал что-то неприличное. Оля всегда этому умилялась. Что же плохого в проявлении заботы? Дожили — люди стесняются быть добрыми! — Да ладно тебе, — ободряюще хмыкнула она, но получилось как-то кисло, — Всё со мной будет нормально. И не из такой жопы вылезала. Он посмотрел на неё так многозначительно, словно пытался вложить в этот взгляд все свои самые лучшие чувства. Согреть Олю, укутать, заполнить её внутреннюю пустоту, забрать всю тоску и боль. А потом сдержанно кивнул, вновь опуская глаза в исписанную формулами тетрадку. Оля виновато закусила губу. Её не покидало ощущение, что она делает по отношению к Ване что-то не так. Для полного же успокоения оставалось самой поверить в собственные только что сказанные слова. Дело-то в том, что ни откуда Оля не вылезала. Не решила ни одной своей серьезной проблемы за всю жизнь, все отодвигала, запирала под семью замками, надеясь, что этот самообман никогда не всплывет наружу, подобно покойнику в озере. И вот сейчас, она чувствовала, очень близок тот момент, когда волной цунами все, что накопилось, хлынет прямо на неё и попросту смоет.

* * *

Атмосфера на седьмом уроке стояла весьма сонная, как и всегда. Те, кто не решились смотаться домой под каким-нибудь нелепым предлогом, из последних сил досиживали дополнительный русский. Марина Николаевна, маяча у доски в одной из своих дурацких длинных юбок, делающих её похожей на совсем старуху, уже давно не привлекала ничье внимание. Оля, лежа на парте, пялилась в окно и выглядела скучающе-спокойной. Но никто не мог видеть, не мог даже представить, какая буря бушует в ней, внутри этого хрупкого девичьего тела. Вот совсем близко, буквально на расстоянии вытянутой руки тот момент, когда она увидит Ингу Викторовну. И внимание этой женщины будет приковано только к Оле. Заметив, что пальцы вновь тянутся к ожогу, дабы приняться его расчесывать, Оля захотела саму себя ударить. Будто бы между двумя этими действиями было что-то в корне разное. Смешно даже — все сводится к тому, чтобы сделать себе больно. Прозвенел звонок, и до того момента расслабленно валяющиеся на партах школьники резко оживились. В первые десять секунд после окончания урока большинство старшеклассников уже как ветром сдуло. А Оле было страшно покидать кабинет, где осталась только Марина Николаевна, Ваня, да еще несколько ребят. — Ты курить пойдешь? — тихо, чтоб не слышала учительница, спросил друг. — Дышать на завуча дымом — так себе идея, — из её горла вырвался нервный смешок, — После. — Пошли тогда, посидим. Он кивнул на лавочки вдоль стен коридора, что было видно через распахнутую дверь. Оля молча прошла вперед, но прежде, чем оба покинули класс, их со спины окликнула Марина Николаевна. — Лаврова Оля, — позвала она и, не дожидаясь, пока та обернется, добавила: — Мне с тобой нужно поговорить. Сначала Оля не совсем поняла, а потом до неё дошло. Неужели заметила бинт? Конечно! До всего-то ей дело есть, до каждого синяка и царапинки, ну что за женщина? Теперь придется выдумывать глупые отговорки, оправдываться, убеждать её. Такое уже не в первый раз происходит, и если раньше отмазываться получалось (пусть и плохо, это искусство Оле было не под силу освоить), то в этот раз неизвестно что выйдет. С её-то состоянием, когда невооруженным взглядом видно сковывающую тело дрожь. Оля с обреченным видом подошла к учительнице. — Иван, подожди в коридоре, будь добр, — попросила та тоном, не терпящим возражений. Ваня сочувственно взглянул на подругу и быстро удалился, закрыв за собой дверь. Оля хотела бы остаться наедине с Ингой Викторовной, но точно не со своей классной. Нет, Марина Николаевна была вполне милой, но откровенничать с ней настроения совсем не было. Начинать беседу она, к тому же, не спешила — только в упор глядела на Олю, словно бы пытаясь найти все ответы в её измученном лице. Во внешности Марины Николаевны проскальзывали мягкие восточные черты. Хотела бы Оля себе такие ресницы — угольно-черные, густые, длинные. И никакая тушь не нужна (ей классная и не пользовалась). Наверное, в юности она была чудо как хороша, а сейчас почему-то совсем себя запустила. Об этом говорили и её вечно встрепанные жесткие кудри, и кое-как постриженные ногти, и едва заметно сросшиеся у переносицы брови. Говорят, красоту ничем не испортишь, однако же Марина Николаевна была прямым доказательством обратного. — Что с рукой, Оля? Голос её стал таким заботливым и ласковым, что Оля даже испугалась. Неужели выглядит настолько плохо, что разговаривать с ней по-другому просто страшно? — Да ничего, обожглась, — она пожала плечами, как если бы действительно не произошло ничего особенного, — Наливала чай просто… И вот налила как бы. Оля попыталась непринужденно усмехнуться, но получилось очень неискренне и натянуто. Потому Марина Николаевна и смотрела на неё с таким недоверием, подняв бровь. — Точно просто обожглась? — женщина покачала головой, — А если я попрошу показать? Тут она уже заметно напряглась. Ожог совсем не выглядел как ожог от кипятка или вообще от жидкости. Было ясно видно, что неправильный кровоточащий овал оставлен на руке чем-то другим. — Зачем? — Оля чуть отшатнулась назад, — Там просто ожог. — Тогда покажи. Она не требовала, скорее просила. Наверняка для своего же успокоения. Было в классной что-то, что заставляло её волноваться о любых самых мелких травмах учеников. Оля никак не могла понять с чем это связано. За этим точно стояла какая-то история. — Это выглядит… некрасиво. Я стесняюсь, — она смущенно опустила глаза, нервно заправляя за ухо волосы, — Не хочу, чтобы вы смотрели. Можно я пойду? Марина Николаевна печально вздохнула, сжала пальцами переносицу, будто успокаивая головную боль. — Иди, — махнула она рукой, — Не могу же я тебя заставлять. Оля кивнула и направилась к дверям, провожаемая полным беспокойства взглядом учительницы. Отлично, теперь еще кому-то придется из-за неё волноваться. Её грызло чувство вины за то, что она делает с собой, пусть по большому счету это больше никого и не касалось. Открыв дверь, Оля чуть было не прибила ею Ваню, неловко мнущегося на самом пороге. — Подслушивал? — шутливо нахмурилась девушка. — Нет! — оскорбленно воскликнул он, — Что она говорила? «Точно подслушивал», — подумала Оля. Подростки сидели в фойе под пристальным взглядом охранницы, уже два раза успевшей спросить, что они тут забыли после уроков. Боже, да почему именно сейчас всем есть до Оли дело? А ей, к слову, вообще не до кого и не до чего. Только бы встреча не сорвалась, только бы Инга Викторовна пришла. Время тянулось мучительно медленно, а паника нарастала. Волнение скользило в каждом её движении, и Ваня, залипающий в дурацкую игрушку на телефоне, это замечал. Никакого внятного разъяснения по поводу того, что вообще происходит, от Оли он так и не добился. Пришлось сдаться и поддерживать её просто своим присутствием. Хотя и это слабо помогало. Ваня свернул игру и заблокировал телефон, но в карман сунуть не успел. — Включи обратно, — тихо попросила Оля, — Мне нравится смотреть. — Смотреть, как я не могу пройти сраный уровень в двадцатый раз? — усмехнулся он. Она только слабо улыбнулась уголками губ. Вся бледная, трясущаяся, девушка выглядела так, будто бы была на грани обморока. — Это меня отвлекает, — пояснила она. — Как скажешь, — пожал плечами Ваня, вновь доставая телефон, — Если тебе от этого легче. До звонка, кстати, семь минут. После этой фразы Оля зажмурилась, будто бы ожидая удара. Дыхание перехватило, она впилась ногтями в запястье, пытаясь сделать как можно больнее. Боль её отрезвляла, приводила в чувства хоть ненадолго. Сколько еще плавать в этой мутной гнилой воде, сколько еще путаться в водорослях? Обвивают ноги, тянут на дно. Запаникуешь — точно утонешь. — Оль, нормально все? Этот вопрос ей задавали в последнее время чаще всего. На автомате Оля отвечала «да» и спешила перевести тему, отвлечь внимание собеседника от своего оставляющего желать лучшего вида. Еще семь минут, нет, уже пять. Ваня протянул руку, чтобы приобнять её, чтобы успокоить её хоть немного. Оля ахнула и подскочила со своего места. — Не трогай, — прошептала она, мотая головой, — Никогда не трогай меня, когда мне плохо. Ваня слегка опешил, но быстро взял себя в руки. Хоть кто-то здесь должен мыслить здраво. — Прости. Больше не буду, — он выставил вперед ладони, а после положил их себе на колени, показывая тем самым, что прикасаться к ней больше не собирается, — Я понял. Оля не успела ничего ответить — прозвенел звонок. Долгий оглушающий треск, который ни с чем не спутаешь. Из кабинетов тут же вылились толпы школьников, рюкзаки шваркнулись на пол возле раздевалки, образуя разноцветную кучу. Охранница отошла от своего места, встала у входа, чтобы не впустить и не выпустить никого лишнего. Толпа двинулась к дверям, и Ваня с Олей вынуждены были протискиваться сквозь неё к висящему на стене расписанию. Парень тащил Олю за руку, потому что она уже совсем ничего не соображала. Все это её пугало. Где хоть примерно искать Ингу Викторовну? Где у неё был урок? Стоило позаботиться об этом еще до начала перемены. — Оля! — крикнул кто-то сверху. О, этот голос она ни с чьим не спутает. Оля подняла голову и увидела её на лестнице. Завуч махнула ей какой-то тетрадкой, подзывая к себе, и скрылась за проходящей мимо кучкой восьмиклассников. Девушка взглянула на Ваню, получила такую нужную сейчас ободряющую улыбку и спиной вперед стала подниматься по ступенькам. Когда пришлось выпустить его руку из своей, Оля подумала в последний раз — стоит ли оно того? Ведь назад пути уже не будет. Конечно, стоит.