Формулы прощаний

Они вошли в кабинет, и Оля засомневалась в том, что переживет этот разговор. Каждый сантиметр помещения, каждая пылинка, сам воздух, все пропиталось запахом её духов! Неужели никто другой этого не чувствует? Оля же по тонкому шлейфу её аромата уже могла понять, в какую сторону по коридору пошла завуч или где она ведет урок. Спрашивала Ваню об этом — он говорил, что да, Инга Викторовна приятно пахнет, но явно не настолько сильно. — Проходи, чего ты, — женщина закрыла за собой дверь, — Трясешься вся. Она прошла к своему столу и поставила на него сумку. Оля же свой рюкзак бросила рядом с собой и пнула ногой под стул. — Не-ет, подними, — Инга Викторовна неодобрительно покачала головой, — Женские сумки на пол ставить нельзя. Единственная примета, в которую верю. Садись. Оля нервно улыбнулась и еще больше напряглась вместо того, чтоб расслабиться. Да куда уж больше? Девушка послушно подняла рюкзак и, поставив его к себе на колени, присела напротив завуча. Их с женщиной разделял только стол, как и на первом уроке в каждую среду, но теперь это расстояние меньше, чем в метр, виделось Оле почти непозволительно близким. Будто бы они здесь совершают что-то ужасное. Будто бы она совершила что-то ужасное, просто позволив себе прийти сюда. Инга Викторовна бегло осмотрела раскиданный по столу бумажный хлам, сгребла в кучу какие-то бумаги и папки, подняла и сунула в и без того переполненный ящик стола. Да, она и порядок — вещи, видимо, несовместимые. — Так, — женщина резко выдохнула, собираясь с мыслями, — Оля, о чем ты хотела мне рассказать? Ей так нравилось слушать, как она называет её по имени. Но на этом вопросе Оля резко зависла. Даже не то чтобы зависла — она банально не знала, с чего ей начать. Проблемы-то действительно есть, но, если честно признаться самой себе, в первую очередь Оля просила Ингу Викторовну о разговоре лишь для того, чтобы подольше на неё посмотреть. Как же глупо! Потому Оля глядела на неё исподлобья и молчала. Ногти скребли кожу на запястье, чуть ниже ожога, но она этого уже не замечала. Завуч, такая изящная, такая идеальная, сидела прямо напротив неё, сложив в замок руки. Бледно-розовый лак. Серебряные кольца. Одно широкое, узорчатое, занимающее целую фалангу безымянного пальца, другое наоборот совсем тоненькое, украшенное какими-то мелкими камешками. Еще Инга Викторовна говорила на одном из уроков, что цвета имеют большое значение в нашей жизни. Что по цвету одежды на человеке можно определить его настроение или даже характер. Так вот, на ней сегодня обтягивающее (но не слишком) зеленое платье с рядом декоративных пуговиц на вороте. Платья их завуча — как отдельный вид искусства. То, что стоило бы изучать наравне с живописью и скульптурой. Только вот Оля никак не могла вспомнить — что означает зеленый цвет? Она думала о чем угодно, только не о том, что пора бы прервать затянувшуюся паузу. Впрочем, Инга Викторовна и сама справилась. — Я обещаю, я не буду осуждать тебя. Оля подняла голову. Зелёные глаза смотрели пристально, сосредоточенно. От этого взгляда ей становилось слегка не по себе, хотелось встать и сбежать, но элементарные нормы приличия не позволяли этого сделать. Да и не могла она — сбежать, когда представился такой шанс? Нет, Оля не настолько выжила из ума. Хотя в каком-то смысле все же выжила. Язык словно бы отнялся, Оля не могла им пошевелить и хоть что-то ответить. Не могла и все тут. Онемела. — Всё, что ты мне расскажешь, останется тайной. Я могу не смотреть на тебя, если это тебя смущает. — Нет, все в порядке. Голос женщины такой монотонный, вкрадчивый. Но совсем не успокаивающий, только не Олю, только не сейчас. Её как молнией бьет от каждого звука, что доносится до неё. Она чувствует себя глупо, сидя здесь, в этом кабинете. Не вписывается в его атмосферу. Нелепая, вроде кислотно-желтого вельветового костюма её соседки по лестничной клетке, в котором та выходит курить. Тут, в давящих своей канцелярской строгостью серых стенах, среди шкафов, забитых макулатурой, ничто не отвлекает внимания от Инги Викторовны. В том-то и проблема, как можно думать о второстепенных причинах прихода сюда, когда вот она — главная причина? Странно то, что при всей своей изящности и идеальности схожести с хрустальной статуэткой (одной из тех, что каждый второй нечаянно разбивал в детстве и получал за это от родителей), Инга Викторовна вовсе не выглядела хрупкой. Не выглядела уязвимой, способной повторить судьбу расколотой фарфоровой куклы. Весь её образ источал уверенность, она сквозила в каждом движении женщины, в каждом ее слове, в манере речи, в выражении лица. И уверенность эта передавалась Оле, заставляя её прекратить свое нелепое молчание. Собравшись-таки с силами, Оля невнятно пробормотала: — Много всего происходит… Инга Викторовна кивнула, как будто бы это было вполне ясным описанием причины прихода к ней. — С чего ты хочешь начать? В ответ тишина. Поняв, что так просто из этой девочки ничего не вытянуть, она произнесла: — Ладно, давай так. Ты счастлива? Оля судорожно вздохнула, забегала взглядом по полу. Стертый бежевый линолеум, как и во всех других кабинетах их школы. Куда идут деньги на ремонт? — Не знаю. — А если подумать? — Инга Викторовна подалась чуть вперед, — Оль, мы так с тобой никогда ничего не выясним. Она вся тряслась, но это стало уже привычным и ощущалось чуть ли не как нормальное состояние. Нужно собраться и сделать то, зачем пришла. Иначе, да, вообще ничего не выйдет. — Наверное нет, — все так же неуверенно промямлила Оля, — Мне так кажется. — Почему? — Какой-то период в жизни… странный, — она слегка повела плечами, что выглядело скорее как нервное подергивание, — Плохой. Инга Викторовна снова закивала. Поднесла палец к губам, размышляя. — Расскажи мне о своей семье, Оля, — мягко попросила она. Тема, которую Оля ненавидит сильнее всех остальных — именно семья. Но через себя нужно переступить. — Я живу с матерью. Это вся семья. — И больше никакой родни? — женщина совсем даже не удивилась. — Нет, есть. Тётя есть… — ещё один судорожный вздох, — Мы почти не общаемся. — А какие у тебя отношения с мамой? — Не знаю. Нормальные, наверное. — Бывает такое, чтобы она подошла и обняла тебя, приласкала? К горлу подступила неприятная горечь. В голове промелькнул вопрос вроде «А что, должна? Так бывает?». Конечно, бывает. И даже иногда было, но невозможно давно. Ещё до всех событий, превративших мать и дочь в соседок. Оля убеждала себя, что Жанна просто человек такой. Бывают же люди неласковые, которые не видят смысла во всех этих нежностях. — Нет, — честно ответила она. — А ты? Как ты к ней относишься? Инга Викторовна закинула ногу на ногу, и платье поползло вверх, оголяя часть бедра. Оля видела это, опуская глаза под стол. Только бы щеки не покраснели — постоянно выдают её. — Нормально отношусь. Но не как к матери. Мне должно быть за это стыдно? — она почему-то усмехнулась. Женщина не ответила. Её лицо было спокойным и задумчивым. — У вас так было всегда? Оля ощутила на пальцах что-то теплое и липкое. Взглянула — это была кровь. Её глаза расширились от удивления. Она ведь правда не поняла, как так вышло. Казалось, если бы не заметила, то ничего не помешало бы ей разодрать все до кости. Оля накрыла запястье другой рукой и решила сделать вид, будто бы ничего не случилось. Но Инга Викторовна уже все увидела. Её брови чуть нахмурились. — Зачем ты это делаешь? — осторожно спросила она, заглянув Оле прямо в глаза, — Это одна из проблем, верно? — Да. Оно само как-то, — щеки все-таки покраснели, — Не знаю. Женщина выглядела обеспокоенной. Оля поняла — ей все видится уже серьезнее, чем казалось изначально. Наверное, к школьному психологу все больше приходят с проблемами вроде неразделенной любви, ссор с родителями или братьями, сестрами, с беспричинной грустью, безразличием к учебе, отношениями с учителями и одноклассниками. А тут все сразу, да еще в какой концентрации. Но это Инге Викторовне узнать только предстоит. — Так, об этом мы тоже поговорим, — она откинула назад волосы в своей очаровательной манере, — Вернемся к твоей маме. Ты пропустила вопрос: у вас всегда были такие отношения? — Нет. Не всегда. Лет девять мне было, когда стало так. — А что случилось, почему все изменилось? Оля ждала и боялась этого вопроса. Она запрещала себе вспоминать о том случае. Тех случаях. Их было много, и каждый она хранит в памяти в мельчайших деталях. Не забывается, как не пытайся, все равно вспомнишь однажды все разом. Лежа пьяная на полу в квартире подружки, пытаясь уснуть в ночь перед важной контрольной, столкнувшись взглядом с мужчиной в автобусе. — Я расскажу, — она нервно сглотнула, непроизвольно проведя еще одну полосу царапин по коже своей руки, — Расскажу. Только пообещайте, что Вы никому не расскажете. Пожалуйста. Выражение лица Инги Викторовны переменилось. В миг стало таким ласковым, сочувствующим, участливым. Оля этого и желала. Чтобы хотя бы недолго все мысли женщины были сосредоточены на ней. Чтобы эти зеленые глаза смотрели только на неё. Инга Викторовна поднялась с места, обошла стол вокруг, потом сдвинула свое кресло и села прямо напротив Оли. Их не разделяло фактически ничего. Если сместиться буквально на несколько сантиметров вперед — их колени соприкоснутся. Оля вся затрепетала, глядя на завуча с таким восхищением, с таким восторгом. Будто бы она не просто пересела поближе, а спасла её за секунду до смерти. — Никто ничего не узнает, я тебе клянусь, — заверила женщина, — Ты можешь рассказать мне все, что сочтешь нужным. Она протянула Оле раскрытую ладонь. Ухоженная женственная рука без царапин и шрамов. Будут ли у самой Оли такие руки хоть когда-нибудь с её-то привычками? Очень вряд ли. Она осторожно вытащила руку, ту, что не была испачкана в крови, из-под своего рюкзака и позволила Инге Викторовне чуть сжать её в жесте поддержки. Так Оля впервые дотронулась до неё. Бархатная гладкая кожа, теплая, столь приятная наощупь. Не хотелось ничего говорить, ни о чем рассказывать — просто сидеть так, ощущая её тепло, струящееся теперь по телу, согревающее лучше одеяла и алкоголя. Но Оля выдохнула, погружаясь с головой в четкие картинки воспоминаний, ранящие своими острыми углами.

* * *

Когда Оле было восемь, их с матерью спокойная размеренная жизнь переменилась. Марина, младшая сестра Жанны, ни с того ни с сего выскочила замуж. Избранником оказался приехавший на заработки из деревни парень. Младше тётки на двенадцать лет, с вечно каким-то отсутствующим видом, лицо — будто гипсовое. Тощий, высокий, такой весь нелепый. Но Оле, как ни странно, он нравился. Михаил представлялся ей таинственным, непонятным, как и все мужчины. А девочке всегда нравились тайны. Жанна не разделяла восторг домочадцев по поводу нового члена семьи. Только морщилась и фыркала, из-за сельского происхождения называя его «пастушком». Михаил забрал Марину на свою родину — так Оля с матерью остались вдвоем. Сначала тётка названивала по сто раз на дню, интересовалась делами своей любимой сестрички и племянницы, плакалась о том, как скучает, а потом словно бы и позабыла. Родила девочек-двойняшек и с головой окунулась в бешеный круговорот семейной жизни. Оля в силу возраста еще не понимала, что за тётку надо бы порадоваться. Наконец нашла любимого человека и вроде как с ним счастлива. Да и мать тут ситуации не помогала. Только все сетовала на то, как ей тяжело теперь одной с дочерью. Проживание Марины в одной квартире с ними было для Жанны просто удобным, а на то, что сестре в её тридцать три года хотелось наконец свою семью и свой дом, ей было наплевать. Однако, почувствовав свободу, Жанна не стала терять времени. Все чаще пропадала по ночам. Оля слышала сквозь сон, как закрывается и открывается входная дверь. На все вопросы по этому поводу мать отвечала, что дочери все просто снится. Хозяйственная домашняя Марина каждый раз ссорилась с сестрой, едва замечала попытки ночных загулов, а теперь она была далеко, и ничего больше не мешало. Так продолжалось около полугода. Наступило лето, Оля на отлично окончила второй класс, грамотами и дипломами хоть печку топи. Она гуляла до темноты, оставшись без любого родительского контроля, развлекалась как могла, сутки напролет лазая со старшими ребятами где попало, но чувствовала себя брошенной. И где-то в середине июля дом Лавровых пополнился. Мать притащила того, кто разрушил все, что осталось от привычного уклада жизни, сбил все оставшиеся опоры. Его имя было Валентин, но он предпочитал, чтоб его называли Валерой. Мол, Валентин слишком женственно звучит. Валера когда-то давно был другом родного отца Оли, ухаживал за Жанной и пообещал ей, что раз уж её бывший так подло поступил с ней, бросив одну с ребенком, (но мать продолжала настаивать, что ушла сама) то он готов героически взяться за воспитание девочки. Но не успел — сел в тюрьму. А теперь освободился. Пожилая мать попросила его из квартиры со всеми вещами, и Валере больше некуда было идти, кроме как к экс-пассии экс-друга. Оля во всех деталях помнила их первую встречу. Он стоял в прихожей в потертой кожанке. На одной руке мужчины был гипс, другая была спрятана в карман черных джинсов. Высоченный, под два метра, он едва не подпирал потолок. Широкое небритое лицо, мясистый кривой нос, торчащие уши, кудрявые темные волосы с проседью. Этот вид способен был напугать вообще кого угодно, не то что восьмилетнего ребенка. Но Оля почему-то совсем не испугалась. — Это дядя Валера, — мать показала на него рукой, словно представляя музейный экспонат, — Оленька, подойди, не бойся. Голос её был приторно-ласковым. Раздражал. Жанна никогда не говорила так с дочерью, это все игра на публику. Мол, поглядите-ка, как я люблю своего ребенка. Оля же, злобно насупившись, стояла за дверным косяком на входе в гостиную. Она не боялась, но была до глубины души обижена. Ей вовсе не хотелось делить свой дом еще с кем-то, не хотелось, чтобы комната любимой тётушки была занята каким-то там Валерой. Но этого и не случилось, ведь он сразу же перебрался в спальню к матери. Жанна больше не уходила по ночам и одной дочку не оставляла. В то время, пока она была на работе, Оля всецело находилась под присмотром Валеры. И он не казался ей больше таким уж жутким типом, к его внешности девочка привыкла быстро. Он научил её играть в карты и шашки, покупал дурацких некрасивых кукол, которые складировались в шкаф. Они строили домики из подушек, ходили гулять на набережную. Оля больше не чувствовала себя одинокой и всеми оставленной. Даже мать как-то переменилась — стала ласковее, спокойнее, добрее. Всё улыбалась, умилялась, наблюдая за играми своих возлюбленного и дочери. Пыталась научиться готовить, прибиралась в доме чаще, чем раз в месяц. Однажды Валера ушел в гостиную, а Жанна укладывала дочку спать. Та была уже порядком сонная, но все еще хихикала, вспоминая сцену из какого-то глупого мультика. Когда мать наклонилась, чтобы поцеловать Олю на ночь, та вдруг пробормотала: — Ма, а завтра что? — Суббота, — ответила женщина, чмокнув её в лоб, — А что? — А мы пойдем на дракошках кататься? Под этим подразумевалась любимая её карусель в единственном на город парке аттракционов. О походе туда Оля вздыхала с прошлой недели, канючила и умоляла мать всеми способами. — Посмотрим утром, спи. Жанна погасила настольную лампу. Комната теперь освещалась только тусклым ночником в виде божьей коровки. — А если пойдем, то папа тоже пойдет? — пролепетала девочка. Мать на пару секунд замолчала, остановившись у двери. — Кто? — переспросила она. — Папа пойдет? Воцарилась тишина. Только работающий за стенкой телевизор нарушал её своим невнятным бубнежом. Оля услышала, как Жанна коротко всхлипнула, сквозь полумрак увидела, как та быстро утерла руками щеки. Было бы светлее — разглядела бы, что мать еще и на редкость счастливо улыбается. — Я его спрошу, солнышко, — ответила она дрожащим голосом, — Спокойной ночи. Когда Жанна вышла, прикрыв за собой дверь, Оля уже почти спала. Сквозь сон до неё доносились тихие разговоры, что едва ли можно было разобрать. — Она тебя папой назвала, представляешь? Она считает тебя папой. Оля улыбалась сквозь сон, сжимая в руках плюшевого зайца, подаренного Валерой месяц назад. В её детском восприятии счастье виделось именно так. Она наконец обрела настоящую семью, и больше ни в чем не нуждалась. Прошел почти год с того момента, как пустая квартира наполнилась теплым уютом. Запахом горелой каши, мужского одеколона, до жути вредных сырных чипсов, которые Оля с Валерой уплетали в тайне от Жанны. Обычно бледное личико Оли порозовело, на длинных волосах красовались неумело заплетенные отчимом косички. Скоро девочка должна была отметить десятый день рождения. Семья готовилась к празднику и приезду тётки с крошками-дочерьми и мужем. Мать удивлялась тому, как быстро растут дети, когда узнала, что Верочка и Надюша во всю уже бегают и разговаривают, пусть и совсем невнятно. Марина все рассказывала по телефону, какие у неё распрекрасные дочки и как она хочет еще одну, чтобы назвать её Любой. Жанна смеялась и считала это глупостями, но уже без злобы и упрека. Изменилась жизнь — изменилась и она сама. В тот день должно было приехать семейство тетки, потому мать отправилась в супермаркет за продуктами к праздничному столу. — Это надолго, — сказал Валера, жестом подзывая Олю к себе на диван, — Включай приставку! Радостно взвизгнув, Оля всунула в дисковод какую-то игру про гонки, и принялась тыкать кнопки на джойстике. Каждый раз, побеждая, она искренне радовалась, хотя знала, что Валера просто ей поддается. Девочка обожала проводить время подобным образом, чувствуя себя любимой папиной дочкой. Но в какой-то момент отчим перестал громко хохотать, нарочно врезаться машинкой на экране в стены и пропускать Олю к финишу в последний момент. А потом и вовсе встал и, нажав на кнопку, выключил телевизор. — Эй! — недовольно вскрикнула Оля, — Мы не доиграли еще! — Оль, — он вновь присел на диван, поджав под себя ногу, — Мне с тобой надо очень серьезно поговорить. Разговор, похоже, и правда предстоял серьезный. На лице Валеры не было и тени улыбки, даже голос стал другим. Каким-то вкрадчивым, неприятно шуршащим, как фольга от шоколада. Девочка развернулась к отчиму лицом, сделалась такой взрослой и собранной, дав понять, что она готова слушать. Но Валера все как-то неловко мялся. — Ты уже большая девочка, — начал он, хрипло кашлянув, — Скоро начнутся у тебя все вот эти свидания, мальчики, поцелуйчики. Оля смущенно хихикнула, вспомнив отчаянно ухлестывающего за ней заучку-одноклассника, но тут же прогнала веселую гримасу с лица. — Ты девочка красивая, — продолжал отчим, — Видная. И неловко же будет, если тебя мальчик будет целовать, а ты не знаешь, что и как. Она непонимающе нахмурила светлые бровки. Валера облизнул пересохшие губы, придвинулся чуть ближе. Его водянистые карие глаза были прямо напротив, дыхание совсем близко. Сердце девочки отчего-то заколотилось сильнее. Она напряглась. — Оль, ты знаешь, что такое «секс»?

* * *

Инга Викторовна сидела напротив, пытаясь всеми силами скрыть захлестнувший её шок. Зеленые глаза широко распахнуты, рот приоткрыт, даже кончик носа чуть побелел. Она неверяще покачала головой, выпустив ледяную вспотевшую ладонь Оли из своей. Девушка не плакала, рассказывала все это, как обычную историю из детства, что случалась с каждым. Вроде разбитых коленей или первой двойки. Почти спокойно, только жутко тряслась и знала об этом. Инга Викторовна отвела взгляд в сторону, на секунду заслонила руками лицо, пряча что-то, что школьный психолог не должна показывать своим пациентам. А Оля во все глаза смотрела на неё, ожидая чего-то. Хотелось кричать. Она пропустила это через себя еще раз, и воспоминания, подобно яду, проникли теперь в её кровь, пронзая болью всё тело. Перед глазами мелькали картинки, как потертая кинолента — он целует её в губы, он хватает её за руки, он заваливает её на диван, он пытается стянуть с неё платье. Зажимает рот, заглушая крики, вдавливает лицом в подушку. Только звонок в дверь заставляет его прекратить. Отвлекся на мгновение — и Оля уже вырывается из его огромных колючих рук, несется в коридор, не помня себя от страха. — Оля, — подала наконец голос завуч, не глядя на девушку, — Прости пожалуйста, но я должна спросить тебя. Он тебя изнасиловал? — Нет, — выпалила Оля, и заметила, как женщина облегченно выдохнула, — Нет, не успел. Тётя приехала и позвонила в дверь. А я плакала, не могла ничего сказать. Он сказал, что мы смотрели страшный фильм и я испугалась, потому и плачу. Тётя поверила. А он потом мне сказал, что убьет маму, если я кому-нибудь растреплю. Он говорил, что уже убивал людей. Она тараторила на одном дыхании, захлебываясь спертым воздухом кабинета. Пахло принтерной краской и духами. У Оли закружилась голова, перед глазами роились черные точки. — Успокойся, всё в порядке, — рука Инги Викторовны опустилась на её плечо, чуть поглаживая шелковистую ткань блузки, — Налить тебе воды? Оля только кивнула. Во рту действительно пересохло. Казалось, что это все нереально, что это сон. И рассказы её — сон, и все это происходило и происходит с кем-то другим, не с ней. Плохое кино, посмотренное на ночь и засевшее в памяти. В который раз уже так? — Держи, — женщина протянула ей пластиковый стаканчик. Она думала только о том, как не опрокинуть всю воду на себя. С трудом донеся дрожащими руками стакан до рта, Оля осушила его в один глоток и смяла. — На сегодня хватит, я думаю, — сказала Инга Викторовна, сдвигая кресло на прежнее место, — Тебе надо бы отдохнуть. Пойдешь домой? Но отдохнуть и переварить эту историю нужно было в первую очередь ей самой. — Да, наверное, — пролепетала девушка, с трудом поднявшись, — Спасибо. Она пошатнулась, едва не потеряв равновесие. Лицо завуча выражало столько разных эмоций. От злости до сочувствия — все перемешалось в этих мягких чертах. Она подошла ближе. — Приходи завтра после седьмого урока. Я буду здесь, а если нет — подожди немного, хорошо? Оля кивнула. — Давай хоть я тебя обниму, — устало улыбнулась Инга Викторовна, — Всё хорошо. Ей хватило бы и одной её мягкой улыбки, и этого «всё хорошо». Но Инга Викторовна приблизилась и обняла её, обхватила руками вздрагивающие плечи. Это заставило сердце на мгновение замереть, а потом забиться снова с удвоенной, нет, утроенной силой. Впервые за очень долгое время Оля чувствовала окутывающие её волны защищённости, несмотря на то, что внутри всё еще горело обжигающее пламя её вечного проклятия, её памяти. Оле так не хотелось, чтобы это прекращалось. Она полной грудью вдохнула её запах, — запах её духов, — и еле удержалась, чтобы не прижаться ближе, чтобы не схватить дрожащими пальцами ткань её платья, мгновенно выдав этим жестом свои чувства. Истинные чувства, а не те, что выставляла на поверхность во время их разговора. Не страх, боль и горечь (хотя это тоже). Влюбленный трепет, то самое большое и светлое, что разрывает её изнутри. Этот невыносимо долгий и вместе с тем невыносимо короткий момент прекратился. Инга Викторовна отстранилась, заглянула в напуганные голубые глаза. — Ты не думай, что я тебя оставлю, — серьезно заявила она, — Мы с тобой будем работать над всем этим, поняла? Я тебя не брошу, Оль, слышишь меня? — Да. — Иди, — завуч кивнула на дверь, — Завтра жду тебя здесь. И… — она осеклась. — Что? — Прости за такой вопрос, но… Как звали того мужчину? — женщина нервно закусила губу, — Ты не обязана говорить. — Не помню, говорила или нет, — Оля качнула головой, — Валентин. Его звали Валентин. — Да, — выдохнула Инга Викторовна, — Буду знать. Иди. И зачем она спросила? Оля на ватных ногах поплелась к выходу. Пол страдальчески поскрипывал. В последний момент она обернулась, взглянула на Ингу Викторовну еще раз. Та стояла посреди кабинета, обхватив себя руками, будто бы пыталась согреться. Они молча попрощались взглядами, и Оля вышла в коридор. По её лицу вдруг расползлась счастливая улыбка. Она не бросит её, не оставит. А большего и не нужно.