Формулы прощаний

Оле было плохо. Нет, ей было просто отвратительно, но одновременно она ощущала какое-то странное счастье. Второе, конечно, от состоявшейся-таки столь желанной встречи. Какая же Инга Викторовна хорошая, какой же она прекрасный человек, как же ничтожно малы Олины шансы хоть на что-то. Об этом она старалась не думать — было о чем еще, ведь воспоминания всколыхнулись и уже не собирались покидать её так скоро, перед глазами носились туда-сюда кадры шестилетней давности. Весь день после их с Ингой Викторовной разговора она будто бы летала где-то далеко от реальности, где-то в своем наполненном болью мирке. В пять часов вечера Оля сидела на диване в своей комнате, укутанная в плед. Что-то смотрела, уставившись в экран ноутбука. Смотрела, но не понимала что. Старые клипы зарубежных поп-звезд, все эти песни, заедающие в голове и крутящиеся в ней еще добрых две недели без остановки. Трейлеры к фильмам, которые Оля, скорее всего, никогда не станет смотреть. Живые выступление рок-групп. Видео из школьного архива со всяких праздников. Инга Викторовна выходит на сцену, на ней длинное черное платье в пол, высокие каблуки. Волосы завиты в легкие локоны и уложены на одну сторону. Здесь они у неё еще длинные (Оля отметила про себя, что короткая стрижка ей все же больше идет). Подойдя к микрофону, она говорит что-то. Искаженные звуки голоса эхом отскакивают от стен заполненного людьми актового зала. Минут через пять она заканчивает свою речь и под бурные аплодисменты уходит куда-то за кулисы. Оля быстро промотала видео до конца, убедилась, что завуч там больше не появится, и решила, что смотреть дальше смысла нет. Включила другое — репортаж местного телеканала про их школу. От сего увлекательного занятия Олю отвлек звонок телефона. Она провела по экрану пальцем и не глядя взяла трубку. — Алло, — прохрипела она. — Оль, ты ахуеешь! Да нет, на сегодня для неё уже достаточно. С того конца провода пищал радостный голосок Вероники. — Чего? — устало вздохнула девушка. — Угадай, кто тут со мной! На фоне задребезжал девичий смех. Олю покоробило. Она слишком хорошо помнила этот смех. — Выходи, дура, мы с Яной у твоего падика стоим! Оля нервно сглотнула ком в горле. Замешкавшись на пару мгновений, она произнесла: — Подождите три минуты. И кинула телефон куда-то на подушки. Соскочив с дивана, девушка в панике схватилась за голову. Она не должна идти. Она не может. Это её убьет. Оля умрет на месте, едва увидит Яну. Так и будет, точно-точно, нет, ей нельзя идти. Наверное, эти двое еще и пьяные уже прилично. Мало ли что Яне взбредет в голову. Нет. Она же не настолько идиотка, она же не прыгнет на те же грабли в сотый раз? У неё ведь есть гордость, в конце концов? Но очнулась Оля только тогда, когда уже спускалась по лестнице в подъезде. Ключи вперемешку с мелочью звенели в кармане, наспех натянутые джинсы сковывали движения, пуговицы на пальто упорно не желали застегиваться. Волосы лезли в лицо, липли на вспотевший от спешки лоб. Оля выглядела как настоящая сумасшедшая. Одержимая. Безумная. Она прям таки мчится на свою собственную казнь. Хотелось приложить саму себя головой о стену за одну мысль о том, что она куда-то там пойдет с Яной. А за то, что она это уже сделала и назад дороги нет — убить мало. Оля вылетела из подъезда, рассеянно оглядываясь по сторонам. На тротуаре, под старым гниющим кленом стояли они. Ника в кислотно-розовой дутой куртке, для которой было еще явно слишком тепло, с сигаретой в одной руке и бутылкой пива в другой. А рядом с ней… Да. Рядом с ней стояла Яна. На писк домофона обе обернулись и смотрели прямо на Олю, взгляд которой полностью исключал Веронику и был сосредоточен только на её спутнице. Колени задрожали, но Оля нашла в себе силы сделать несколько шагов навстречу. Вот и её максимум. — Ну нихера ты вылетела! — воскликнула поддатая Ника, — Я ж даже не говорила, что у нас пивас есть. Почуяла через трубку что ли? Она самозабвенно расхохоталась из-за своей же тупой шутки. Оля этого не слышала. Ни шутки, ни смеха, ни звона полетевшей на землю пустой бутылки. Оля смотрела на Яну, изучала её лицо в синеватой дымке сумерек. Длинные волосы отрасли еще сильнее, обсеклись на концах и выглядели безжизненными. В их цвете ей всегда виделась горечь темного шоколада, сейчас же — жесткая каштановая солома. Зелень в её глазах отцвела, поблекла. Они были словно стеклянными. Яна вроде как смеялась и улыбалась, что-то говорила Оле прокуренным голосом, но выражение её взгляда оставалось тем же. Таким же пустым, немым, как у куклы. Глаза не выделялись на болезненно-бледном скуластом лице, мраморно-белом, настолько, что Яна походила на главную героиню из известного мультфильма Бертона. Оля скользнула взглядом ниже, бегло осмотрела безразмерную потрепанную ветровку, спустилась дальше. И без того тоненькие, как спички, ноги в черных капроновых колготках казались ещё в два раза тоньше. Боже, как же она изменилась. Из самой красивой в окружении любого, кто с ней знался, девчонки, Яна превратилась в умирающее подобие человека. Оля помнила, как завидовала её спортивной точеной фигуре, тонкой талии, пышным упругим бедрам. Сейчас — страшно смотреть. Во что она превратила себя? Что случилось за этот чертов год? — Оль, ну ты чё? — Ника пихнула её в плечо, — Пить будешь или нет? Она вытащила из рюкзака стеклянную бутылку. Судя по звону, там находилось еще несколько. — Не буду, у меня мать придет скоро, — отказалась Оля, а потом глуповато улыбнулась, — Привет, Яна. — Триста раз поздоровались уже, — фыркнула та, утерев нос рукавом, — Мы на балкон хотели пойти. Ты с нами? Оля кивнула. — Ну давайте реще тогда, я забыла уже, что у вас тут и где, в вашем Мухосранске. Яна пошла вперед, а Вероника театрально закатила глаза и, чуть пошатываясь, двинулась следом. Можно было бы обидеться на это неосторожное высказывание, но факт оставался фактом — у них тут и правда Мухосранск. После Питера-то тем более. Оля видела, что Яна замерзла. Она сунула руки в глубокие карманы, вся сжалась и нахохлилась, как воробушек. Накинула на голову капюшон, но ветер постоянно сдувал его назад. Три пары ботинок шлепали по осенней грязи и слякоти. Вновь начинался дождь, и девушки решили ускориться. До нужного дома оставалось совсем немного. Примечательна эта ничем не выделяющаяся многоэтажка была лишь тем, что на восьмом этаже находился открытый общественный балкон, куда местные подростки притащили столик и продавленный диван. Там можно было пить, прятаться от непогоды, слушать музыку. Главное, чтобы какая-нибудь злая бабка, ненавидящая шум, не выползла из своей квартиры и не погнала всех куда подальше. Лифт не работал, но Яна с Никой были настроены решительно и поползли по лестнице. Оле ничего не оставалось, кроме как пойти за ними. Пролет за пролетом, ступенька за ступенькой. Как-то раз они пьяные забрались на шестнадцатый этаж пешком, так что уже ничего не страшно. — Пиздец, — устало выдохнула Вероника, с размаху плюхнувшись на столь вожделенный диван, — Залезли, блять. Яна упала рядом, положив голову подруге на колени, и жестом подозвала Олю. Та неловко опустилась на подлокотник, пытаясь прийти в себя. Дыхание страшно сбилось, щеки всех троих покраснели, но никто, кажется, не жалел. Оля и забыла, какой вид открывается отсюда. Мост, уже светящийся желтыми фонарями, никогда не казался таким сказочным. Может быть, до Питерских ему еще и далеко, но сравнивать Оле особо не с чем. Да и зачем? Есть города, смотря на которые с высоты, будь то вид с поднимающегося всё выше в небо самолёта, или же открывающаяся с каждым шагом на вершину холма панорама, чувствуешь себя огромным, величественным, способным на всё. Есть города, которые, напротив, заставляют людей чувствовать себя неуютно своей холодной серой строгостью. Их город не относился ни к первому, ни ко второму типу. Его узкие улочки, залитые светом постепенно зажигающихся фонарей, тротуары, усыпанные сухими листьями, словно лепестками мертвых цветов, мост, возвышающаяся над темной водой и будто бы соединяющий две части города в одно целое, изрытые ямами дороги, даже слякоть и полные мусора дворы — всё казалось особенно прекрасным отсюда. Была в этом какая-то мрачная, извращенная эстетика. Невольно хотелось рассмотреть где-нибудь неосторожный мазок кисти, чтобы точно убедиться в том, что это лишь акриловое полотно художника-авангардиста или, может быть, граффити на заборе возле стадиона. — Красиво, — констатировала Яна, закинув ноги на колени Оле, — Дайте кто-нибудь покурить. Оля будто бы перенеслась назад во времени. Как в старые времена они втроем сидят здесь, молчат и разглядывают такой знакомый с детства, но одновременно столь неизвестный город. Оля молча протянула Яне сигарету. Чиркнув зажигалкой, девушка с наслаждением затянулась, впуская в легкие клубы густого дыма. Столько всего Оле хотелось спросить, столько всего узнать, столько всего сказать ей, что не успела, на что не решилась раньше. Но мешало присутствие Вероники, неспособность нормально мыслить и общая неуверенность в том, стоит ли. — Как там Питер? — мечтательно спросила Оля, разглядывая тянущуюся по колготкам Яны стрелку. — Везде говно одно и то же, — хмыкнула она, — Хоть Питер, хоть не Питер. А вообще… не знаю. Нормально. — Ой, а ты была в Большом Театре? — подала голос Ника, до этого молча цедящая неизвестную по счету бутылку пива. — Да нигде я не была, — отмахнулась Яна, сделав очередную затяжку, — Меня батя в интернат запихнул. А на каникулы сюда. — В смысле «на каникулы»? До них же еще хуем не докинешь. — В смысле «в интернат»? Очевидно, Веронику и Олю интересовали абсолютно разные вещи. — Да типа института благородных девиц, аттестат другой, все дела, — лениво пояснила Яна, — Каникулы там по-другому немного. Забейте, короче. Ника пожала плечами, сделав еще один глоток. Оля же продолжала смотреть на девушку, что лежала рядом, устало прикрыв глаза. Всё в ней говорило о том, что год выдался так себе и многое изменилось с момента отъезда. Вряд ли она захочет говорить об этом сейчас. Или вообще когда-нибудь. Оля боялась так и остаться в неведенье, но еще сильнее боялась оказаться отвергнутой в очередной раз, если полезет с расспросами. Они посидели еще немного и собрались по домам. Кто-то настойчиво обрывал Яне телефон последние минут двадцать их нахождения на балконе, но та упорно не брала трубку. Вырубила звук и не обращала внимания на раздражающую вибрацию в кармане. Как выяснилось, звонил ей отец. Да, кое-что в Яне осталось прежним. Пьяная Вероника ушла на остановку, сказав, что переночует сегодня у Бори. Мол, возвращаться домой с таким запашком перегара — дело гиблое. Таким образом, Оля и Яна остались вдвоем. Первая только того и ждала, но вообще-то понятия не имела, что теперь делать. А второй было всё так же наплевать. — А за что тебя в интернат, Ян? — аккуратно поинтересовалась Оля, провожая её до дома. — Доразвлекалась. Бухую менты поймали, — она усмехнулась, что-то вспомнив, — Ну, на учет ставить не стали — батя постарался. Сказал потом, что такую, как я, надо от общества изолировать. Такие дела. Оля закусила щеку изнутри и опустила взгляд. Какое-то время они шли молча. Впрочем, этих событий следовало ожидать. Яна послушанием никогда не отличалась, как и её отец не отличался особенной любовью и внимательностью по отношению к дочке. Оле было стыдно за это, но иногда, глядя со стороны на ситуацию Яны с её семьей, она чувствовала некое облегчение. В сравнении с этим их с матерью жизнь — просто сказка. Волосы Яны трепал холодный ветер, когда девушки тащились мимо колледжа. — Куда поступать собираешься? — спросила Оля, проведя рукой по бетонной стене, — Определилась или еще нет? — Да хер его знает, — она шмыгнула носом, — Мне еще десятый-одиннадцатый оканчивать. А ты? Вопрос был задан скорее ради приличия. Когда речь шла о ней, Яна имела привычку забывать обо всем остальном. — На парикмахера, наверное. — Почему? — А некуда больше, — грустно усмехнулась Оля, — Из города смотаться главное. — Поехали со мной. Будешь жить у меня под кроватью. Оля рассмеялась, сама не понимая почему. Причем вполне искренне. Она чувствовала себя такой живой именно сейчас, чувствовала себя на своем месте. Там, где и должна быть. Это все Яна и магия её улыбки, её потускневших глаз. — А что? — наигранно-серьезно воскликнула та, — Девки в комнате нормальные, поймут. Оля резко прекратила смеяться и сбавила шаг. Яна непонимающе нахмурилась и огляделась вокруг. Она, кажется, и забыла, как выглядит тот самый дом, где она прожила с восьми до пятнадцати лет. — Яна, можно я кое-что спрошу? — лицо девушки посерьезнело, стало сразу таким взрослым. — Спроси. — Могло ли… — она теребила в руках лямку рюкзака, — Могло ли всё быть по-другому? Могло ли всё быть хорошо? Яне потребовалась пара секунд, чтобы вникнуть в суть сказанного. Девушка устало вздохнула, подняла голову вверх и закрыла руками лицо. Она страдальчески застонала и произнесла: — А ты как думаешь? Ты прилипла ко мне, как пиявка. Давай не будем начинать. — А как ты думаешь? — Оля нервно заламывала запястья, — Просто скажи: могло или нет? — Ладно. Не могло. В её голосе не было ни злости, ни обиды, ничего вообще. Она констатировала факт, вот и все. Оле стало вдруг так больно. Так больно, так больно, так невыносимо больно, что ноги подкашивались. Что хотелось упасть на землю, кататься по грязи в истерике. Верещать на всю улицу, чтобы слышал каждый. Чтобы каждый знал, какая Оля дура и как ей плохо. — До скорого, — бросила Яна на прощанье. Она быстро скрылась в подъезде, и стук её тяжелых ботинок по лестнице слышался еще какое-то время, а после стих. И Оля осталась в одиночестве. Она ненавидела этот район, она хотела бежать отсюда, зажмурив глаза. Здесь о Яне напоминало всё. Турники во дворе (с одного из них Оля упала в одиннадцать лет, неудачно сделав кувырок, а Яна потом успокаивала её, бегала домой за перекисью и зеленкой), магазин на углу дома (там они пытались купить пачку сигарет, когда им было по двенадцать), трубы теплотрассы (на них они грелись холодной зимой пару лет назад), деревья, здания, провода, каждый куст и травинка. Со всем связаны какие-нибудь горько-сладкие воспоминания. Болезненно-яркие, убивающие её стабильно уже черт знает сколько времени. Оля поняла тут одну забавную вещь. У Инги Викторовны, у той, в которую она до безумия влюблена, глаза в точности такие же, как у Яны. Большие, зеленые. Только вот у завуча они живые, выразительные, и зелень их теплая. У Яны же взгляд словно бы застывший — ледяные изумруды. Она неосознанно везде ищет отголоски своей первой любви, до сих пор вонзающейся в сердце острыми шипами, что пронизывают насквозь. Хорошо быть не могло. Не могло быть хорошо ни в одной из альтернативных вселенных, нет такого варианта развития событий, где Оля в конце не мучается, не изводит сама себя. Просто однажды из Яны было создано этакое сакральное божество. Оля готова была на любую боль, да, готова была пережить что угодно, лишь бы не признавать, что здесь её никогда не полюбят. Упивалась своими страданиями, осознанно подписалась на всё. Но вот что еще хуже — колесо Сансары дало оборот. Все события повторяются. У Оли дежавю — это уже происходило. Больше всего она боялась, что история с Ингой Викторовной закончится абсолютно так же, как и с Яной — ничем. И добавится в бездонную копилку Олиных воспоминаний, нагоняющих черную печаль. Оля любила Яну. Потом ненавидела, уже когда она уехала в этот свой Питер. Затем ненависть сменилась безразличием, безразличие — какой-то странной тоской. Сколько всего Оля к этой девушке испытывала, но никогда её не забывала. Помнила всегда, мысли о ней то и дело мельком проскакивали в голове. Почти незаметные, крошечные, но назойливые, как комары летним вечером. И от воспоминаний этих Оле никогда не было хорошо, не ощущала она сладкой ностальгии. Не потому, что все они были плохими, отнюдь нет. Лишь из-за того, что Оля это утратила. Чувство истинного счастья, которое она ощущала только рядом с Яной, которое в ней и заключалось. Но теперь, с появлением Инги Викторовны в её жизни и её мыслях, Оля, кажется, вновь способна была испытывать этот болезненный трепет. Влюбленность. Лучшее из того, что может познать человек. Инга Викторовна ведь другая. Совсем не такая, как взбалмошная сумасшедшая Яна. Значит с ней всё будет по-другому. А, впрочем, с чего Оля это взяла? Она же совершенно её не знает, они же общались всего раз. И не будет ничего. Потому что Оле шестнадцать лет, а Инге Викторовне около тридцати пяти. Потому что она взрослая успешная женщина, а Оля… А Оля — это Оля. Всё такая же беспомощная и глупая. Максимум, что она получит — это жалость, сочувствие и несколько полезных (или не особо) советов. Но ей, кажется, сгодится и это.