Формулы прощаний

Мир Оли не рушился, отнюдь нет. Его будто бы кто-то осторожно и методично разбирал по кирпичикам. Разбирал, злобно хихикая и упиваясь своим злодейством. А Оля ничего не предпринимала, чтобы это остановить. Только смотрела в упор и делала вид, что это все не с ней. Что чьи-то чужие мечты сгорают в безжалостном огне лесного пожара, чья-то чужая надежда уходит под воду, подобно мифической Атлантиде, чья-то чужая любовь облетает с деревьев желтыми листьями, гниет на дорожках парка под ногами равнодушных прохожих. Оля никогда не вмешивалась — наблюдала со стороны, вооружившись биноклем и надеясь, что скоро все вернется на круги своя, что пленку можно будет каким-то образом прокрутить назад. Главное, чтоб однажды не стало поздно. Опаздывать — это ведь хуже всего. И сможет ли Инга Викторовна, этот единственный луч света над вязкой болотной жижей, что затягивает Олю на самое дно, взять и спасти всю ситуацию? Она ведь совсем ничего еще не знает, но притом на неё вся надежда. Первый шаг к решению проблемы — принять её и обратиться за помощью. Это не признак слабости — это признак желания излечиться. Так, кажется, говорят доктора-психиатры своим пациентам во всяких драматичных фильмах? Только вот можно ли спасти того, кто, в общем-то, не особенно желает быть спасенным? Если Оля не будет чуть смелее, Инга Викторовна просто проведет с ней должную работу, выдаст гребаный билетик в счастливое здоровое будущее и опустит на черную гладь океанской воды её бумажный кораблик. И исчезнет с чувством выполненного долга, оставив после себя лишь сладковатый шлейф своих лучших на свете духов. А Оле так хотелось еще хоть раз утонуть в её объятиях, почувствовать её так близко, до недозволенного близко. Больше всего она боялась, что это не повторится.

* * *

Уроки пролетели быстро. Когда думаешь о чем-то одном долгое время, в конце концов это вытесняет из головы все остальное. Вот Оля и не обращала внимания на говорящих что-то учителей, выведенные мелом на доске символы, одноклассников и всё остальное. Телом она протирала стулья в классах, мыслями все еще таяла в руках Инги Викторовны. Не попрощавшись даже с Ваней, не обратив внимания на пытающуюся докричаться до неё сквозь толпу Веронику, Оля летела к заветному кабинету на втором этаже. Пора оставить страх. Терять ей нечего. Нечего, нечего — только это и отгоняло захлестывающие волны паники. Оля уже подняла руку, чтобы постучать по деревянной двери с табличкой «Заместитель директора», но не успела. Бесцеремонно отпихнув девушку в сторону, первой туда вошла какая-то пожилая дама. — Инга Викторовна, слава богу! — воскликнула та, имя которой Оля не знала, — Ксерокопии, ксерокопии! Инга Викторовна резко обернулась на голос, оторвав взгляд от монитора компьютера. Оля отметила про себя, что синий цвет ей очень к лицу. Снова на ней синее платье. Дама вывалила на первый попавшийся стол какие-то бумаги. — Вы как на пожар, Любовь Ивановна, — столь точно заметила завуч, поднявшись с места. Запыхавшаяся Любовь Ивановна со смехом пригладила растрепанные белые волосы, наблюдая за тем, как коллега сует документы в ксерокс. — В департамент отправили, представляете? Всю неделю меня гоняют. — Представляю, — хмыкнула Инга Викторовна, — Оль, ты заходи, не стой там. Ей ведь показалось, что её не заметили. Девушка послушно переступила порог и прикрыла за собой дверь, но дальше пройти не решалась. Аппарат на столе мерно жужжал, выпуская ровные листы тонкой бумаги. — Спасибо огромное, — с улыбкой закивала Любовь Ивановна, схватив столь необходимые ей ксерокопии, — Всё, побежала! И правда побежала, едва не снеся при этом Олю и стоящий так некстати рядом с выходом шкаф. Дверь за женщиной захлопнулась, и Инга Викторовна облегченно вздохнула, улыбаясь себе под нос. Порывшись в сумке, она извлекла оттуда телефон. — Садись, Оля, и две минуты подожди. Сейчас вернусь, — произнесла завуч, покидая кабинет вслед за гостьей, — Если кто зайдет — скажи, что я отошла. Дверь хлопнула ещё раз. Оля осталась в кабинете одна. Её снова трясло, но рассудок был трезв. Почти что трезв. Как рядом с такой женщиной вообще можно мыслить здраво? Она изучала хаос на её столе — ручки и карандаши вперемешку со скобками от степлера, раскрытый ежедневник, залитый кофе, пустая кружка в мутных разводах, папки и бумага-бумага-бумага. Прошло минут пять или чуть больше. Оля начинала нервничать. Часы над дверью назойливо тикали, отсчитывая секунды. Школа уже почти опустела, дети разошлись кто куда, в коридоре стояла гробовая тишина. Оля могла бы сейчас пить пиво с Вероникой, гулять по дворам с Ваней. Или с Яной. Но она сидит в кабинете школьного психолога и напряженно ждет. Ей было так стыдно в этом признаться самой себе, но она бы без колебаний променяла вообще всех, всё свое ближайшее окружение на одну эту женщину. Наверное, Оля ужасный человек, что, впрочем, не новость. Она никогда себя не любила. За дверью послышались приближающиеся шаги, и Оля обернулась, подскочила на месте, будто бы её ударило током. — Это я просто на первый этаж спустилась, — объяснила Инга Викторовна, кинув на стол тонны какой-то очередной макулатуры, — Всем подряд я нужна. Оля натянуто улыбнулась. Завуч опустилась в кресло, сложила руки на столе. — Прости за вчерашнее, я не должна была так себя вести, — произнесла она, — Просто очень… впечатлилась. Это было неправильно. — Нет, всё хорошо, — поспешила Оля успокоить её, — Вам не за что извиняться, правда. — Спасибо, — коротко кивнула Инга Викторовна, — Мы говорили о твоей маме. Оля, ты рассказывала ей про то, что случилось? Тон её стал мягче, снова таким же вкрадчивым, располагающим. От этого становилось как-то не по себе. — Да. В прошлом году. Оля больше не опускала взгляд и не молчала. Она была настроена как никогда решительно, не собиралась поддаваться эмоциям, не позволяла им взять над собой контроль. Нужно что-то делать, нужно управлять ситуацией, а не пускать все на самотек. — И как она отреагировала? — Не поверила, — Оля пожала плечами, — Сказала, что он не мог этого сделать и всё. Что я выдумываю. Наверное, это предательство с её стороны. Хотя её тоже можно понять… Но я не могу. Женщина подавила усталый вздох. Она, очевидно, не могла сосредоточиться. Будто бы о чем-то своем раздумывала. А потом резко сменила тему, как если бы всё уже поняла. Хотя, может, так оно и было. — Расскажи, как у тебя складываются отношения со сверстниками. С одноклассниками, с друзьями. — Я почти ни с кем не общаюсь, — абсолютно равнодушный тон, — У меня есть пара друзей, но они меня скоро кинут, так что… — Стой, — прервала её женщина, прикрыв глаза и нахмурившись, — Почему ты считаешь, что они тебя бросят? — Я скучная и постоянно ною. Всё только по факту. Дрожь в теле никак не удавалось угомонить, и Оле казалось, что она очень близка к тому, чтобы просто упасть сейчас на пол и разрыдаться. Обхватить руками её колени, плакать-плакать-плакать, пока не закончатся все слёзы. — Ты сама так считаешь или кто-то сказал тебе это? — И то, и другое. Моя бывшая… — голос всё-таки дрогнул, — Бывшая девушка так говорила. И подруга говорит иногда. — А сама ты считаешь себя скучной? — она снова чуть подалась вперед, как если бы хотела детальнее рассмотреть что-то у Оли на лице, — Если отбросить то, что тебе говорят? Или ты основываешься только на мнении со стороны? Оля замерла, ожидая чего-то. Она, сама того не заметив, сказала «бывшая девушка». Но беспокоило даже не это, а то, что на лице завуча не дернулся ни один мускул, она не распахнула глаза в удивлении, не стала ахать и вздыхать. Не твердила сходу, что это неправильно. Не замолчала резко, не зашлась неловким кашлем, не усмехалась ядовито и криво. Будто бы Оля не сказал вовсе ничего такого. Инга Викторовна всё поняла и, склонив голову, мягко улыбнулась. — Не переживай, я нормально к этому отношусь. Всё в порядке. Мне нужно повторить мой вопрос? — Не нужно, — Оля откинула назад волосы, пытаясь вспомнить, что же она спросила, — А… Ну, они же общаются со мной, они лучше знают. Боже, одной проблемой меньше! Она — не как все остальные взрослые, с которыми Оле приходилось обсуждать подобные темы. Она сказала, что не будет её осуждать, и правда не стала! Какая же она всё-таки чудесная! — Скажи, Оля, кроме твоей мамы… В твоей жизни были еще такие моменты, которые ты считаешь предательством? Были. Полно. И все связаны с одним и тем же человеком, с одной и той же девушкой, возымевшей над Олей сильнейшую власть. Над её чувствами, мыслями, поступками, над всей её жизнью. — Моя бывшая девушка постоянно мной пользовалась, как хотела. Это предательство или нет? — В каком смысле «пользовалась»? — Ну, знаете… — Оля все-таки опустила взгляд, уже ощущая, как приближающаяся паника дышит ей в затылок, — Ну, я была такой подружкой… На случай ядерной войны, — она усмехнулась, — Если совсем уж никого нет — можно и со мной поболтать. Я вот называю её тут своей девушкой, бывшей девушкой, да? Инга Викторовна глядела на неё слишком пристально. Вероятнее всего, что так просто казалось. Ногти снова царапали уже изувеченную кожу. Трясти стало только сильнее, во рту пересохло. Руки немели. Оля старалась не обращать внимания, сохранять спокойствие в голосе, говорить ровно, не сбиваясь, не заикаясь. Она не хотела показаться сумасшедшей. — Она никогда не была моей девушкой. Мы никогда не встречались, — затараторила Оля, — Но я её любила. И сейчас люблю, наверное, я не знаю. — Оля… — Она целовалась с какими-то парнями у меня на глазах, я ей говорила, что я… — Оля сделала судорожный вдох, — Что я чувствую. Она смеялась. Потом говорила, что меня любит, потом — что нет. Мы целовались, знаете, когда она напивалась. — Оля, успокойся. Не кричи. Всё хорошо. Она и правда не заметила, как стала говорить в разы громче. Происходящее уже напоминало истерику. Наверное, в коридоре было слышно. Ей стало невозможно стыдно за себя. За всё происходящее вокруг ей стало стыдно. Хотелось исчезнуть, испариться, провалиться сквозь землю. Спрятаться. Девушка резко вся сжалась, опустила голову, завесив лицо спутавшимися алыми прядями. Она зарылась пальцами в свои волосы, впилась ногтями в кожу. Согнувшись пополам и уткнувшись лбом в колени, Оля тихо заскулила. — Оля, — слова звучали как будто бы сквозь вакуум, — Оля, ты слышишь меня? Она продолжала говорить очень спокойно, хотя ситуация была далека от спокойствия. Пару секунд стояла тишина, а после Оля нерешительно подняла голову, покрасневшими глазами взглянула на Ингу Викторовну, все еще сидящую на своем месте. Она протягивала ей раскрытую ладонь, как в прошлый раз. И смотрела не с сочувствием даже. Что-то другое было в её взгляде. Оля ничего уже не понимала, ни о чем не хотела думать. Она просто потянулась через весь стол, схватилась за её руку обеими своими, сжала, как спасительный трос. — Мне страшно, — одними губами прошептала девушка, — Я боюсь, что меня все оставят. Как она, как мать. Я такое ничтожество, что это точно когда-нибудь случится. Я не готова. — Ты не ничтожество, — четко разделяя слова произнесла Инга Викторовна, глядя прямо ей в глаза, — И никогда не говори о себе так. Еще пару мгновений они просто сидели так, уставившись друг на друга. Оля чувствовала, как страх постепенно отступает. Не нужно никаких терапий и лекарств, врачей и обитых войлоком стен в палате. Единственное, что её спасёт — эта женщина. Было бы достаточно просто иметь возможность касаться её. Так, как сейчас. В воздухе витало неосязаемое волшебство, всё вокруг звенело и трещало, и только зелень глаз напротив способна была вытащить Олю из этого кошмара, освободить её, заставить… Резкий стук в дверь безвозвратно разрушил всю магию. Оля отскочила от Инги Викторовны, как ошпаренная, резко обернулась. Связь, протекающая сквозь их соединившиеся на какую-то минуту ладони, оборвалась. — Инга Викторовна, Вы заняты? В дверной проем просунулась кудрявая голова их второго завуча, Екатерины Васильевны. Заметив, что коллега в кабинете не одна и, похоже, действительно занята, полнощекая женщина смущенно пропищала: — Две минутки, пожалуйста, — она кивнула в сторону коридора, дергая нелепый зеленый шарфик на своей шее, — Простите, что отвлекаю, конечно… Инга Викторовна, кажется, едва сдержалась, чтобы не закатить глаза. — Сейчас, — выдохнула она, — Оля, подожди. Время, вновь проведенное в кабинете в одиночестве, пролетело абсолютно незаметно. Отчасти потому, что Оля просто пыталась успокоиться. Отчасти потому, что Инга Викторовна вернулась почти сразу же. Быстрым шагом пройдя к столу, она принялась копаться в ящиках. — Прости пожалуйста, — устало произнесла женщина, — Мне сейчас нужно уходить. Не знаю, когда в следующий раз сможем встретиться, даже сориентироваться пока не могу. Она взглянула на часы и вновь вздохнула. Какая же она занятая, какая же она ответственная. Оля медленно поднялась с места, собираясь уйти и не путаться под ногами. — Послушай, что я сейчас скажу, — остановила её Инга Викторовна, — Послушай и подумай над этим. Оля робко кивнула, показывая свою готовность. — В ситуациях, о которых мы с тобой говорили, ты ни в чем не виновата, — она оперлась рукой о стол, — Виноваты люди, понимаешь? Ты уже испытала на себе предательство и не единожды, потому и ждешь такого же отношения от других людей. Боишься доверять. Это нормальная реакция в какой-то степени, но… Ты не ничтожество, Оля. Не думай так о себе. Напомни мне на следующем уроке, чтобы я распечатала несколько тестов. Проверим твою самооценку и… Мне надо все обдумать, хорошо? — Хорошо, — улыбнулась Оля, — Мне тоже. И эта теплая улыбка в ответ, лучики в уголках глаз — все, что ей было необходимо, чтобы протянуть еще немного. Оля вышла в коридор с полным пониманием того, что эта женщина — основная её потребность. Можно забыть о еде и воде, о сне, обо всем остальном, потому что Инга Викторовна — и есть свет, и есть живительная влага, воскресающая прибитые к земле цветы в её опустевшем сером саду.