Формулы прощаний

Постепенно начинало темнеть, и город уже не спеша зажигал свои фонари. Отсюда, с крыши каскадника, было хорошо видно, как они загораются один за одним. Так поочередно падают половинки домино, ударяясь друг о друга. Холодный осенний воздух, свежий северный ветер, сигаретный дым, улетающий куда-то ввысь. День выдался сухим, дождь даже не пытался нарушить идиллию, созданную Яной. Она притащила сюда Олю непонятно зачем. Та надеялась на какой-то задушевный разговор, может быть, даже нечто большее. Извинения, в конце концов. Только вот Яна не извинялась никогда и большую часть их пребывания здесь, на шестнадцатом этаже, молчала. Она шумно втянула ноздрями запах крохотного районного городка, прикрыла глаза и будто бы прислушалась. Гремели и сигналили машины, едва слышно трещала постепенно перегорающая вывеска торгового центра буквально через дорогу от этой многоэтажки, где-то внизу на детской площадке надрывно плакал ребенок, бился о стену соседнего дома наполовину оторванный плакат с рекламой нового сериала. — Здесь даже пахнет по-другому, — произнесла Яна просто так, к слову, — Совсем. — А как пахнет Питер? Яна взяла из её рук недокуренную сигарету. Пачка опустела необычайно быстро. — Фастфудом и бензином, — хмыкнула девушка, — А ты думала как? — Думала, так пахнет Москва. Яна сделала последнюю затяжку и бросила окурок куда-то в сторону. Потом легла на спину, подложив под голову рюкзак. Ноги её почти что свисали с края крыши, и оттого Оле было неуютно, но она молчала. Опять назовет трусихой, посмеется и только. — Москва вообще не пахнет ничем, — вздохнула девушка, — Там столько запахов смешивается, что и не поймешь толком нихрена. Оля по-доброму усмехнулась. Она не была ни в Москве, ни в Питере, и рассуждать об этом точно не ей. А их город как пахнет? Сейчас… гниющими листьями, дымом, и сладковатый этот аромат колючего мороза едва ощутимо витает в воздухе. Всего лишь напоминание в начале октября о том, что зима скоро настанет. А зимой вечно происходит какая-нибудь гадость. Хотя дело тут, наверное, не во времени года, просто именно зимой все ощущается как-то сложнее, тяжелее, больнее. Насколько же люди все-таки зависимы от обстановки вокруг. Потому Оле и хотелось, чтобы осень никогда не заканчивалась. Яна раскинула руки в стороны, закрыла глаза. — Ты злишься на меня? — шутливо хмурясь спросила она, — Ненавидишь меня? — Нет. Оля и сама понятия не имела, ложь ли это. Слишком сложно и многообразно было месиво чувств, что испытывала она к этой девушке. — Ты же понимаешь, что я не могу любить тебя, — Яна сложила руки на животе, шурша скользким материалом своей ветровки, — Я вообще любить не могу. Не умею. Оля предпочла промолчать, только вздохнула. Такая уж она, её Яна. Та, которую в мыслях она до сих пор иногда имеет неосторожность называть «моя девочка». Её девочка её не любит, не любила никогда и не полюбит в будущем. Можно скандалить, рыдать, биться в истерике — ничего не изменится. Оставалось принять и смириться. Молча терпеть, стиснув зубы. Как и всегда. — Знаешь, что я хочу сделать? — Яна выждала паузу, — Покончить с собой на Рождество. Оля непонимающе склонила голову набок. — Ну, смешно бы получилось. Типа все отмечают днюху Иисуса, а я умираю, — она нервозно хихикнула, — Плевок в рожу моей бабке, которая меня все детство по церквям протаскала. Яна перевернулась на бок, подтянула колени к груди и зашлась жутким истерическим смехом, спрятав лицо в ладони. В какой-то момент Оле показалось, что она плачет. Ей стало страшно. Почему она об этом говорит, как вообще о чем-то таком зашла речь? Что происходит в голове этой стервы? Девушка вдруг затихла. Оля замешкалась на секунду и хотела было дотронуться до её плеча, осторожно поинтересоваться, все ли в порядке. Но тут Яна резко поднялась на локтях, схватила Олю за запястье. Та ахнула и отшатнулась в сторону, попыталась высвободить руку, но Яна держала слишком крепко. Буквально стискивала до боли, так, что должен остаться синяк. И смотрела прямо в глаза, походящая своим наполовину завешенным темными волосами лицом, бледностью и застывшим взглядом на какого-нибудь призрака из низкобюджетного кино. Оля тихо всхлипнула, пытаясь отодвинуться подальше. Но холодные тонкие пальцы сомкнулись на её запястье, лишая возможности сбежать. — Ты пугаешь меня, — драматичным шепотом произнесла она, — Отпусти руку, Яна. — Пообещай мне, — шипела Яна в ответ, — Пообещай, сучка. Пообещай, что когда я умру, если я покончу с собой или что-то еще, ты лично приедешь в ебучий Питер и скажешь моему отцу, что это все по его вине. Оля почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. Свободной рукой она зажала себе рот, понимая, что еще немного — и закричит от ужаса. Что она несет? Что эта сумасшедшая позволяет себе говорить? — Яна, мне страшно. — Обещай! — взвизгнула Яна не своим голосом, — Обещай мне! Оля разрыдалась вслух, уже не чувствуя ни боли, ни холода, ни ветра, пробирающего до костей. На что она надеялась? На то, что сможет вызвать жалость, что Яна просто так все прекратит? Нет, слишком хорошо её знала. — Я обещаю, — одними губами прошептала она. — Клянешься? — Яна чуть встряхнула её за руку. — Клянусь. Яна отвела взгляд и наконец отпустила запястье Оли, резко поднялась с места, одернула юбку. Не раздумывая, встала у самого края. Всего шаг отделял её от пропасти и бесконечной тьмы. Последние лучи солнца окрашивали её лицо в алый, ветер сдувал волосы назад. Тонкий черный силуэт на фоне закатного неба. Маленькая дрожащая фигурка возвышалась над целым городом, стоя на крыше самого высокого в нем здания. Яна судорожно вдохнула, прикрыла глаза. — Яна, мне страшно, — хныкала Оля, сомневаясь, что с такого расстояния ее вообще слышно. Со спины она видела, как плечи Яны вздрогнули. Девушка снова усмехнулась и сделала шаг назад, сунув руки в карманы. — Пошли отсюда, — отрешенно бросила она, быстрым шагом двигаясь к лестнице, — Холодно. Оля продолжила сидеть на месте, провожая её взглядом. По лицу струились черные дорожки слез вперемешку с тушью. Она вся тряслась, не в силах пошевелиться от сковавшего её страха. Яна обернулась на неё в последний раз и, пригнувшись, скрылась за дверцей ведущего в подъезд люка. Вечер опускался на город, завлекая его в свою нежную пелену утешающего сумрака. В ушах звенело, в голове выл ветер, перед глазами всё помутнело. Кто из них первой сошла с ума?

* * *

Оля старалась не думать о произошедшем инциденте, Яна также сделала вид, будто ничего не было. Но слова её очень хорошо запомнились и напугали, как и, к слову, Олина клятва. Впрочем, в понедельник всё было спокойно, стабильно серо и скучно ровно до того момента, пока по пути в кабинет английского она случайно не задела плечом Ингу Викторовну. — Здравствуй, Оля, — произнесла женщина, как-то загадочно улыбаясь. Девушка не успела ничего ответить — завуч уже пролетела дальше по коридору в неизвестном направлении. Платье на ней сегодня черное, из тяжелой грубой ткани, расклешенное к низу. Серьги в ушах какие-то другие. Волосы уложены так же, как и обычно — на кривой пробор. Оля старалась замечать всё, каждую деталь в её образе. День был спасён, хорошее настроение на ближайшие пару часов было гарантировано. Какое же потрясающее влияние эта женщина способна на неё оказывать. Насколько же Оля зависима от её улыбок, и каждая, адресованная не ей, ощущается как крепкая пощечина. Однокласснице ли, задавшей на уроке вопрос, учительнице ли, с которой они вместе выходили из кабинета после третьего урока, кому-то невидимому по ту сторону телефонной трубки — всё равно. Оля умудрялась по-детски глупо ревновать её, ту, что ей не принадлежит и никогда не будет принадлежать. Как ревновать собственную мать к младшему братику, похожие чувства. Артур Эдуардович, совсем еще молодой учитель английского, потер глаза и в своей меланхоличной манере начал: — Оторвитесь от своих игрушек хоть на минуту. Несколько рук одновременно скользнуло под парты, пряча телефоны между коленей. А некоторые старшеклассники лишь фыркнули и продолжили бессовестно нарушать устав школы. — Те, кто сдают экзамен, принесли письмо? — спросил мужчина, — Сегодня последний день, когда это можно сделать. Оля вытащила из-под обложки дневника помятый листочек и протянула его учителю. Письмо адресовалось некой вымышленной подруге Грейс из Лондона, о летних каникулах которой Оля должна была с таким энтузиазмом расспрашивать. Поняв, что больше никто ничего не сделал, Артур Эдуардович со вздохом принялся бегать глазами по строчкам, исписанным кривоватыми буквами. — Написано без ошибок, но не соблюдены элементарные правила написания, — заключил он, — Формулы приветствий, формулы прощаний, Ольга, где это у Вас? Вы к экзамену готовиться собираетесь? Её аж передергивало, когда он называл её полным именем. «Формулы прощаний», — повторила Оля про себя. Красиво звучит, только вот она совершенно об этом забыла, и вообще делала домашнее задание на прошлой перемене. Поняв, что внятного ответа все равно не услышит, Артур Эдуардович отложил листок в сторону и почесал выбритую голову. — Открываем учебники, вспоминаем, где остановились. Формулы прощаний — легкие прикосновения рук к вздрагивающим плечам Оли, объятия, уносящие её куда-то далеко отсюда. Теплая ладонь, протянутая без злого умысла, важные слова и быстрые извинения. Постепенно рассеивающийся аромат духов, удаляющиеся шаги по коридору. Вот это вот все, а никак не стандартные фразы, коими нужно заканчивать экзаменационное письмо. Такие формулы прощаний были лишь у неё. Хоть стихи пиши, в самом деле.

* * *

Утром в среду Оля подорвалась с постели ни свет ни заря, как и всегда в этот день недели. С особым старанием и аккуратностью вырисовывала стрелки, накрасила губы бежевым блеском, хотела даже завить волосы, но времени уже не оставалось. Девушка критически оглядела себя в зеркале. Нет, в отражении ей предстало совсем не то, что она желала бы видеть. Откуда берутся столь идеальные красавицы, как Инга Викторовна, как Яна, как её одноклассница Соня? И почему Оле выпало родиться столь обыкновенной, простой, как белая бумага? В её внешности не было ничего выдающегося, лицо казалось похожим на сотни других лиц, фигура как у ребенка. Узкие бедра, маленькая грудь, полное отсутствие той самой плавной женственности. Скорее грубая угловатость. Но и совсем уж некрасивой её назвать было нельзя. Как сама Оля всегда оценивала свой вид: «жить можно». А ей так хотелось выделяться из толпы. Но не помог тут ни пирсинг, ни крашеные волосы, ни яркая помада. Для всех Оля оставалась всё той же самой Олей. Черты лица Инги Викторовны, вообще-то, были далеки от той пресловутой «правильности» с обложек глянца. Но она запоминалась. Запоминалась не дикой прической или проколотым носом, запоминалась этой самой сдержанной строгостью. Разнообразием своих платьев, аккуратным макияжем, большими зелеными глазами, сравнимыми с океаном. И если её глаза — океаны, то у Оли всего лишь мутные лужи. Было в ней что-то такое, что цепляло. Притягивало. Интересно, одна ли Оля умудрилась влюбиться в неё за все время работы женщины в школе, или перед ней могла бы выстроиться целая вереница таких же сходящих с ума по завучу школьников? Ей никогда не узнать. — Всем доброе утро, — как обычно поприветствовала класс Инга Викторовна, усаживаясь за стол. Старшеклассники лениво поднялись и сели после того, как она кивнула. Олю снова немного трясло. Нужно напомнить ей про тесты после урока, если до его конца от волнения у девушки не выпрыгнет сердце. — Начнем с того, что… — заговорила завуч, но резко была прервана. — Да не трогай ты меня, гандон ебаный! — донеслось с ряда возле двери. Все синхронно повернули головы на визгливый голос Сони. Влад Тихонов, похоже, прогадал, с недавнего время пытаясь неловко кадрить каждую девчонку в классе. Соня сидела вполоборота, готовясь в любую секунду огреть его по башке учебником. Вчера за сигаретой она как раз жаловалась Оле на его раздражающие подкаты. Только вот Инге Викторовне глубоко было всё равно на суть ситуации, её по понятным причинам волновало другое. От такой наглости её брови поползли вверх, а потом Оля отчетливо увидела, как изменилось выражение лица женщины, как оно стало суровым и холодным. — Девушка, Вы не забылись? — голос она не повышала, но в интонации явно слышалась угроза и неприязнь, — Покиньте кабинет, будьте добры. — Да если он достал меня уже! — воскликнула Соня. Слово «достал» однокласснице явно хотелось заменить на другое. Она и правда забылась. — Тогда нужно сказать мне, — Инга Викторовна говорила все так же спокойно, но прожигала взглядом не хуже лазера, — Это так сложно? Идите, погуляйте. Оля обернулась на класс. Глаза Вероники горели, она была в предвкушении шумных разборок вместо скучного урока. Ваня же смотрел на подругу — они переглянулись, и Оля вернула взгляд на краснеющую Соню и бледнеющего Влада. Им обоим несладко придётся — еще бы, повздорить с самым строгим завучем! — Простите, я больше не буду, — пробубнила Соня себе под нос и опустила увесистый учебник геометрии на парту. — Нет, идите в кабинет директора и объясняйте, почему Вас удалили с урока. Она продолжала настаивать на своем. Когда Инга Викторовна злилась, она нравилась Оле только больше. Но тут она будто бы даже не злилась, а просто пошла на принцип. Словно ей тоже надоела сонная тоска урока и она решила разбавить её своеобразным способом. — Вы слышали меня? Выходите в коридор. Соня, спрятав взгляд в пустую тетрадь, помотала головой. И тут на защиту девушки неожиданно встал косвенный виновник всего происходящего: — Да отстаньте Вы от неё, она извинилась уже, — выдал Влад с на редкость уверенным видом. Инга Викторовна, не обращая на него внимания, покачала головой и усмехнулась. — Вы почему себя так ведете? — спросила она, окинув взглядом разом всех. Школьники боялись лишний раз вздохнуть — вдруг и им достанется? Сидели, вытянувшись, как по струнке. Кто-то же наоборот опасливо пригнулся, словно ожидая взрыва гранаты. Но все, как один, с жадностью глотали каждый момент этой сцены, скрасившей скуку и неплохо тянущей время. Вопрос же был почти риторический, потому Инга Викторовна, выждав секунд пять, вновь открыла рот, но её перебили. Перебил Влад, которому, видимо, было мало. — Да потому что этот урок никому не нужен! Завуч вернула свой взгляд на парня, волнение которого выдавала дрожь в ломающемся голосе. С деланной заинтересованностью она приподняла бровь, сложила руки на груди и снова спросила, уже конкретно у него: — И почему же ты так считаешь? — хмыкнула она, — Психология, по-твоему, в жизни не нужна? — Мне — нет, — Влад пожал плечами, — Это моё мнение и у меня есть право его высказывать. Оля видела, что да, теперь она злится. Можно прятаться в бункер или выпрыгивать в окна. — О, — усмехнулась женщина, — Так я, получается, пять лет в институте ерундой занималась? Как жаль. Влад еще раз пожал плечами, весь такой нарочито важный и напыщенный. Оле хотелось просто врезать по его самодовольной морде. — Ладно, девятый «Б», — театрально развела руками Инга Викторовна, — Сидите. Потому что у меня с вами оставаться желания никакого нет. Она быстро поднялась с места, взяла свою сумку. Никто не успел даже ничего понять — Инга Викторовна уже скрылась в коридоре, оставив открытой дверь. Первые полминуты класс сидел в гробовой тишине, слушая удаляющиеся шаги, а потом прямо-таки взорвался разговорами. Все что-то орали, кто-то возмущался, кто-то восторгался. Одни крыли матом Влада, другие выступали в его поддержку, самозабвенно крича о том, что он сделал всё правильно и поставил стерву на место. Оля же ничего не говорила. Она просто закрыла руками лицо и пыталась абстрагироваться от царящего вокруг сумасшествия. Ваня резко плюхнулся рядом, пихнул Олю в плечо. — Пиздец! — воскликнул он, так редко использующий мат в речи, — Я… — Ваня, — почти шепотом прервала его Оля, подняв голову, — Мы пойдем и извинимся. — Кто «мы»? — не понял он. — Мы с тобой. — А смысл? — развел руками Ваня, — Не мы же… — Ты со мной или нет? Тон Оли не терпел возражений, она смотрела строго и серьезно, даже чем-то напоминая саму Ингу Викторовну. Ване оставалось только закрыть рот и молча кивнуть. Они сидели, дожидаясь звонка. — Руку свою в покое оставь, — раздраженно буркнул Ваня в какой-то момент. — Что? На самом деле, она понимала. На её пальцах снова была кровь. Оля только вздохнула. Уже привычно. До конца урока еще двадцать с лишним минут, хотелось сорваться и побежать искать её по школе прямо сейчас. Встать на колени перед ней и просить прощения за всех этих идиотов. Вдруг Инга Викторовна теперь откажется от них, это же вполне в её манере? Оля точно не переживет, черт, она упадет с разрывом сердца, едва об этом услышав. Один урок в неделю — слишком мало. Хуже может быть только и вовсе их отсутствие. Но об этом думать было слишком страшно. Погруженная в свои мысли, Оля и не заметила, как в кабинете появился Алексей Семенович, ОБЖшник. Уже пожилой мужчина, бывший военный или вроде того (как он этим кичился!). Да, военная выправка и правда была видна. Осанка, голос командный, благородная седина на лысеющей голове. Он едва не маршировал по школьным коридорам, но, что самое странное, с дисциплиной на его уроках было так себе. Создавалось впечатление, что ему просто лень вообще что-то делать. — Ну что, добились своего? — громовым басом прервал он все разговоры, — А ну быстро сели по местам! Все резко заткнулись, юркнули кто куда успел — добираться до своих мест времени не было. Вот теперь точно грядет конец света. Если разозлить Ингу Викторовну — до вечера перед глазами будет стоять её испепеляющий взгляд, от которого хочется убежать. Если разозлить Алексея Семеновича — жизни радоваться не сможешь еще добрых две недели. Дождавшись полной тишины, он громко заявил: — У бедной учительницы глаза на мокром месте, а они веселятся тут! Молодцы какие! У Оли внутри всё сжалось и опустилось, девушка тихо ахнула. Она плачет! Из-за их класса! Они довели её, самую добрую, самую чуткую, самую лучшую на свете до слез! Эта женщина, у неё ведь железное терпение, что они натворили? И тут Оля сделала то, на что никогда бы раньше не решилась. Тем более при Алексее Семеновиче, тем более при одноклассниках, тем более из-за какой-то там расстроенной до слез учительницы. Но она не какая-то там. Она та, ради которой и нарушить все правила незазорно. Оля вскочила с места и, не видя перед собой ничего и никого, вылетела из класса. Ваня даже не успел схватить её за руку, чтобы остановить. Она слышала, как вслед ей что-то кричит ОБЖшник, как восторженным гулом провожают её одноклассники, но возвращаться точно не собиралась. К черту это всё. Они сделали ей больно, они обидели её. Нет, это нельзя так оставить, нельзя ждать больше и минуты, а тем более двадцать. — Извините, не подскажете, куда пошла Инга Викторовна? Охранница, походящая внешне на кудрявый пивной бочонок на ножках, смотрела на неё, не скрывая своего удивления. Дыхание девушки сбилось, лицо побелело, как у трупа. Она стояла возле вахты и дрожала всем телом, не в силах это остановить. Да и не тем сейчас голова была занята, если уж честно. — Наверх пошла, не знаю куда, не докладывалась, — произнесла женщина, — А тебе… — Спасибо! — бросила Оля, будучи уже на полпути к лестнице. Она перешагивала через две ступеньки за раз, пульс бешено стучал в висках, существовала лишь лестница, коридор и единственная дверь кабинета. Оля подлетела к ней и постучала. Внутри тишина. Не возвращаться же обратно? Девушка дернула за ручку — не заперто. Значит, она точно здесь. Оля вошла без приглашения. Она даже не чувствовала больше запах духов, настолько её сознание было воспалено, пылало огнем. Перед ней предстала такая картина — Инга Викторовна стояла возле окна, напротив света и спиной к двери. Держа в руке зеркальце, она поправляла макияж. — Инга Викторовна, — тихо позвала Оля, сделав шаг навстречу, — Всё хорошо? От неожиданности женщина вздрогнула и выронила зеркало из рук. Резко обернувшись, она с облегчением выдохнула. — Оля, Господи, нельзя же так пугать. — Простите, — она подошла ближе, — Вы в порядке? Оля наклонилась и, подняв зеркальце с пола, протянула его завучу. — Конечно, — кивнула та, — Всё хорошо. Тебя кто отпустил с урока? — Никто вообще-то, — девушка стыдливо потупила взгляд, — Простите. — За что? — по-доброму усмехнулась Инга Викторовна, — Тебе же влетит, не мне. — Нет, за то, что случилось. Они просто злые глупые дети, Вы же понимаете. Женщина не ответила. Оля боялась поднять взгляд. Если бы подняла, увидела бы, что завуч занята уже не обсуждением произошедшего, а рассматриванием выглядывающих из-под рукава светло-бежевой рубашки ссадин. — Оль. — Что? — она подняла голову. Инга Викторовна кивнула на её руку. Рукав был перепачкан в красном. Кровь. Вот черт, да когда она вообще успевает доводить всё до такого состояния? Как пара безобидных царапин превращаются в кровоточащие язвы? — Я всё ждала, пока ты сама заговоришь об этом, — Инга Викторовна осторожно провела рукой по её плечу, — Оля, зачем ты это делаешь? — Не знаю, — она судорожно заправила волосы за ухо, отодвигаясь в сторону, — Чтоб стало легче. И мне пора, вообще-то. Еще раз простите. — Оля, подожди. — Я должна быть на уроке, — выпалила она, спиной отступая к двери, — Простите. Простите. Оля вылетела в коридор. Всё вокруг будто бы вибрировало, гудело, сдавливало голову железными тисками. Оля задыхалась, захлебывалась своим страхом и стыдом. Она всё видела, она всё поняла. Невозможно было откладывать разговор об этом вечно. Она попросит показать руки — и всё станет ясно, как белый день. Красноречивые старые шрамики, совсем еще свежий ожог, царапины расскажут о том, что Оля сумасшедшая, лучше, чем она смогла бы это сделать сама. Её отправят к психиатру, её упекут в больницу. Таблетки, уколы. Выматывающие разговоры с равнодушным врачом. Мать обо всем узнает. — Оленька, пожалуйста, подожди, — послышалось откуда-то со спины, когда она уже спускалась по лестнице. Оля обернулась. На несколько ступенек выше стояла Инга Викторовна. Её лицо выглядело по настоящему обеспокоенным, а оно бывало таким очень-очень редко. И женщина вновь протягивала ей раскрытую ладонь. Они смотрели друг на друга пару секунд, Оля позволила ей взять себя за руку. Инга Викторовна миролюбиво улыбалась, не спеша сокращать между ними расстояние. Но этого было чертовски мало. Не помня себя от сжавшей её в кулак огромной боли, что теперь рассеялась повсюду, Оля бросилась завучу на шею. Она не плакала. Она зажмурилась и просто чувствовала, будто медленно умирает. — Мы со всем справимся, — шептала Инга Викторовна, поглаживая её по спине, — Слышишь меня? Я рядом, Оля. Девушка только молча кивала, стараясь прильнуть к ней как можно плотнее, вдыхая её запах, ощущая её тепло. Она рядом. Она рядом.