Формулы прощаний

Оля сидела в столовой, гипнотизировала взглядом остывший чай в кружке и пыталась прийти в себя. Сбоку на тесной лавке терся о её плечо Ваня, задумчиво пожевывая булку. — И что, она правда тебя обняла? — недоверчиво прищурился он. — Угу, — кивнула Оля, — Но мне все равно страшно. — Почему страшно-то? Всё же отлично. — Ещё один поход к психиатру — и я подохну. Проходящий мимо пацан случайно толкнул её рюкзаком, и часть чая выплеснулась на стол. Оля брезгливо отряхнула руки и отодвинула стакан в сторону. Ваня только вздохнул, не зная, что еще можно сказать. В плане поддержки он был не особо силён и считал, что иногда важно просто быть рядом. — Да ладно, не сдаст же она тебя в дурку, — произнес он, сам неуверенный в своих словах, — Она хорошая. — Да, — согласилась Оля. И тут со стороны входа их кто-то окликнул. Подростки повернули головы и увидели, как сквозь толпу к ним прорывается Соня, Ксюша и ещё кучка одноклассников. Влада среди них не было. — Ебануться! — воскликнула Соня, плюхнувшись на скамейку, — Ты бы слышала, как Лёху прорвало, когда ты смоталась! — Он сказал, что докладную накатает! — Он сказал, что хана тебе от Урсулы! — Он сказал, что весь класс на учете стоять будет! Все тараторили вразнобой, голоса наслаивались друг на друга. Оля смотрела на одноклассников растерянным взглядом, не понимая, что от неё хотят и зачем они сюда пришли. Всё это, правда, чуть менее приукрашено, Оля уже слышала от Вани. Судя по всему, побег с урока сделал её героем дня. — Ты куда дёру дала-то? — карие глаза Ксюши горели неподдельным интересом, — Просто так или что? Мозг Оли необычайно быстро сгенерировал вполне убедительное оправдание. — А что, мне в классе на пол блевать надо было? — съязвила она, — Меня тошнило, я в туалет побежала. Все как-то резко замерли, замолчали и посбавили пыл. Они явно настроили предположений совсем о другом. Как минимум, что побег — это протест, к черту строгих учителей и нормы поведения! А тут всё так просто и прозаично. Оля усмехнулась. Она явно не оправдала ожидания большинства. — Воу… — хмыкнула Соня, потупив взгляд, — А мы-то думали… — Да я видела, ты весь урок как сама не своя сидела, — заметила Ксюша, — А чего тошнило-то? Тут уже было сложнее. Хотя врать им в разы проще, чем завучу, матери и Марине Николаевне. — От Влада, блять, тошнило, — Оля удачно съехала с ответа, — Мудак. — Да вообще! — поддержала её возмущения Соня, — Я говорю типа руки убери, а он меня ручкой тыкает со спины! Ещё пара минут бурных обсуждений произошедшего, в которых Оля не особо хотела принимать участие — и прозвенел звонок. Все потащились на русский, а Оля просто мечтала прийти домой. Закутаться с головой в одеяло и громко кричать в подушку. Сколько же разных эмоций переполняло её. Как же ей хотелось навсегда застыть мраморной статуей в руках Инги Викторовны. Оля сама себе усмехнулась, когда поняла, что забыла напомнить про тесты. Если встретит её в школе еще раз — скажет. Если нет… если нет — то нужно будет найти её в соцсети и написать. Иначе вдруг подумает, что Оля безответственная и на неё положиться нельзя, а такого допустить она не могла. Девушка надеялась, что завуч любительница позависать в интернете, иначе как вывести их общение в каком-то смысле за рамки школы? Хотя, может быть, об этом еще рано думать. Этим делом Оля занялась как раз на уроке русского. Спрятав телефон за подставкой и раскрытым учебником, она изучала найденную страницу Инги Викторовны. Инги Шевчук. Необычно было видеть рядом с её именем не отчество, а фамилию. Минуты три Оля потратила на залипание на аватарку, полистала стену. Страница была пустовата — несколько фото, пара подписок на новостные группы. Ничего интересного, хотя это как посмотреть. Например, Оля была рада, что знает теперь, когда у неё день рождения, он прошел в сентябре двадцать первого числа. И точный возраст тоже знает — тридцать шесть, если верно сосчитала. Ужас какой — у них разница аж в двадцать лет! Эх, родилась бы Оля чуть раньше… — Оля, телефон убери, — послышалось над самым ухом. Оля вздрогнула и обернулась. Прямо позади неё, наклонившись и заведя руки за спину, стояла Марина Николаевна. Как незаметно подкралась! Увидев напуганное лицо ученицы, женщина снисходительно улыбнулась и поправила очки. — Ты же знаешь, что я тебя люблю, но это уж слишком, — она покосилась на телефон в руках Оли, — Убери. Девушка натянуто улыбнулась в ответ и послушно спрятала его в рюкзак, показательно застегнув еще и молнию. Опустила глаза в учебник, взяла в руки ручку, изображая усердную работу над упражнением. Марина Николаевна еще раз улыбнулась, потрепав её по плечу, и прошла мимо, заглядывая в тетради всех остальных. Оля очень надеялась, что учительница не видела, что конкретно она там изучала в телефоне. А еще подумалось, что она бы хотела, чтоб Инга Викторовна сказала ей такие же слова. В любом контексте. «Ты же знаешь, что я тебя люблю». В голову Оли пришла одна странная мысль. Мысль о том, что на самом-то деле Инга Викторовна тоже уязвима, как и все, а может даже чуть больше. Девушка терпеть не могла видеть кого-то в непривычном для него состоянии. Сразу ощущала себя беспомощной, бесполезной, абсолютно не знала, что нужно предпринять. И чуть покрасневшие от слёз глаза её завуча полностью выбили Олю из колеи. Эта женщина тоже умеет плакать. И Оля видела это, она знала это, она ровным счетом ничего не сделала! Разве могли эти скомканные извинения что-то изменить? Девушка надеялась, что да.

* * *

Придя домой, Оля набралась-таки уверенности написать Инге Викторовне. Уселась за ноутбук, поставив его на стол, а не кинув на диван, как это обычно бывало. Выпрямилась, размяла пальцы, деловито кашлянула. Будто бы собиралась выступать с официальным обращением к президенту, не иначе. Смешно даже, насколько ответственным Оле виделась отправка обычного сообщения школьному завучу. «Здравствуйте, это Оля», — напечатала она и тут же остановилась. Какая же она идиотка! Ясно же, что это, блин, Оля — имя и фамилия на странице написаны не просто так. Заново. «Здравствуйте, Инга Викторовна. Вы просили напомнить Вам о тестах, которые Вы хотели мне дать. Напоминаю». Да, так уже лучше. Всё по делу. Но нужно кое-что еще, возможно, уже лишнее. «И простите еще раз весь наш класс за то, что произошло», — она упорно избегала конкретики, потому что просто не знала, как это назвать, — «Не расстраивайтесь из-за этого, пожалуйста. Вы намного лучше меня знаете, почему оно того не стоит». Оля выдохнула, откинувшись на спинку стула. Отправлять было страшно. Господи, это просто сообщение, да что с ней не так? Проштудировав каждое слово, каждую буковку еще раз, Оля проверила, достаточно ли высок градус уважения, везде ли стоят запятые. И наконец ткнула на кнопку «отправить». Отскочила в сторону, как будто бы запустила механизм бомбы. Всю её окутало неприятное волнение. Не такое, которое ощущаешь в радостном предвкушении чего-нибудь. Другое. Покалывающее тело дрожью, пронзающее от макушки до пят упругой стрелой. Будто бы Оля сделала что-то ужасное. Можно ли писать в соцсети своему завучу? Это правильно, это незазорно, должна ли она ощущать стыд? Оля поднялась с места и направилась на кухню, чтобы заварить чай. И тут же повернула назад — опасно. В таком состоянии любой попавшийся на глаза предмет, которым можно причинить себе вред, способен добавить на тело очередную царапину, ожог, синяк. Надеясь унять навязчивое желание сделать себе больно, Оля посильнее дернула себя за волосы. Даже не поморщилась. Этого было мало, абсолютно точно. День выдался чертовски трудным и насыщенным. Здесь нужно лезвие. Тлеющий окурок, которым можно оставить на коже почти ровный круглый волдырь. Обыкновенная бритва, в конце концов. «Сделаешь это — и все прекратится, и станет хорошо», — твердил внутренний голос. Оля отгоняла это прочь. Нельзя. Неправильно. Но какая у неё альтернатива — лезть на стену от разрывающей нутро ноющей боли? Всего раз, всего один раз. Ничего ведь не случится, если она сделает это снова? Ей это так нужно именно сейчас, это её спасёт. Нужно прийти в норму, и причинение себе физического вреда виделось единственным способом. Она подбежала к столу, дрожащими руками выдвинула верхний ящик. Выкинула ко всем чертям оттуда все учебники, они полетели на пол, на диван, на подоконник. Порывшись в бумажном мусоре еще немного, Оля извлекла со дна крохотную деревянную коробочку. Её тётя Марина привезла в подарок с экскурсии в какой-то город с богатой историей. Знала бы она, для каких целей племянница пользуется подарком. Оля села на кровать, сжимая в руках свой собственный ящик Пандоры. Если откроет его — пути назад не будет. И она осторожно сняла чуть потрескавшуюся берестяную крышечку, отложила её в сторону. Внутри несколько острых лезвий. Оля взяла одно, повертела его в руке. Легонько провела по пальцу, не решаясь переступить эту черту, не решаясь вонзить его глубже. Звук уведомления, пришедшего на телефон, резко выдернул Олю из затягивающих с головой зыбучих песков. Она тихо ахнула, поняв, что только что не натворила. Быстро сунула все обратно, с трудом закрыла злосчастную коробку и вернула её на место. Оля схватила со стола телефон. На экране красовалось сообщение от Инги Шевчук. Дрожащим пальцем Оля провела по экрану и развернула его, чтобы можно было прочесть до конца. «Оля, спасибо, что напомнила. Завтра в школе меня не будет, но я передам тебе тесты через вахту. Насчет случившегося не волнуйся, все действительно хорошо». По лицу Оли растянулась глупая счастливая улыбка. Девушка закусила губу, откинулась на спину. Упав на подушки, она прикрыла глаза. Хотелось написать ей о том, какая она хорошая, как она (и только она!) заставляет её улыбаться, как она только что спасла её от большой ошибки, что могла бы пустить за собой огромную вереницу других. Но Оля не могла. Инга Викторовна её завуч. Звучит как приговор. Телефон в руках снова завибрировал. Оля, забывшись в своих мыслях, вздрогнула. Сообщение от всё той же Инги Шевчук. «И ещё кое-что. Оля, если ты вдруг почувствуешь потребность поговорить прямо сейчас — пиши мне. Телефон рядом со мной почти всегда, даже ночью, хотя отвечать я могу не сразу. Послезавтра после уроков сможешь прийти ко мне в кабинет для разговора? Это касается твоей руки». Вот теперь Оля уже совсем не понимала, что ей нужно делать. Радоваться ли, что Инга Викторовна сама пишет ей, или плакать потому, что придется обсудить с ней тему самоповреждения? В любом случае, нужно что-то ответить. Оля собралась с мыслями и пересела за ноутбук. «Оля Лаврова: Да, смогу. Только пообещайте, что никто об этом не узнает, в особенности моя мать». Сообщение было прочитано сразу же. «Инга Шевчук: Не беспокойся по этому поводу. Я не имею права обсуждать с кем-либо то, что ты мне рассказываешь». Надо было бы облегченно выдохнуть, но дурной мозг Оли был устроен так, что способен был продолжать изводить её беспричинными тревогами сколько угодно времени. «Оля Лаврова: Спасибо большое за то, что помогаете мне». Сказать это было просто необходимо. «Инга Шевчук: На здоровье, Оля. Всё будет хорошо». Почему она всё время это повторяет? Однако именно из её уст эти слова звучали не как плохая попытка поддержки от пьяной подружки на вечеринке. Они действительно хоть и немного, но успокаивали. Оля и не заметила, как уснула полулежа с телефоном в руках. Уставшая от всего происходящего с ней и вокруг неё, измотанная до невозможности, но одновременно такая счастливая и влюбленная. Ей впервые за долгое время снилось что-то хорошее. Детские розовые сны, в которых мельком проскальзывал образ той самой.

* * *

— Оля-я, — кто-то настойчиво теребил её за плечо, — Оля! Она с трудом разлепила веки и обнаружила, что в комнате полностью темно. Рядом послышалось какое-то шуршание, щелкнул выключатель, зажглась люстра. Над постелью Оли стояла напуганная Жанна. — Ты чего спишь? — обеспокоенно спросила она, — У тебя температуры нет? Девушка зажмурилась, едва способная хоть что-то видеть в ослепляющем желтоватом свете. — А что, нельзя? — пробурчала она, разминая отлёжанную руку, — Чего тебе? — Ты обычно днем не спишь, — пожала плечами Жанна. — Ага, кроме тех дней, когда ты пичкала меня психотропными колёсами. Мать закатила глаза и уперлась рукой в бок. — Не начинай, — устало протянула она, — Ты странная какая-то в последнее время. Ты ничего не употребляешь? Оля не сдержалась и прыснула со смеху. Потом села, спустив ноги на пол, зевнула и потянулась. Жанна подозрительно смотрела на неё всё это время, щурясь в своей манере. — Давай меня ещё в наркоманки запишем, да? Жанна было возмутилась, но почему-то передумала скандалить. Вместо этого она присела на краешек дивана рядом с дочерью, лицо её сделалось каким-то притворно-сочувственным. Актриса из матери так себе. Приобняв девушку за плечи, она приторным, как патока, голосом произнесла: — Доченька, ну что у тебя происходит? Оля пренебрежительно скинула её руку с себя и отодвинулась в сторону, пытаясь найти среди подушек и одеял свой телефон. — Тебе какое дело? — прорычала она. — Я твоя мама, я должна знать о твоих проблемах. Расскажи мне. Олю от неё тошнило. Хотелось убежать куда-нибудь от этой женщины, не видеть её хоть пару неделек. Её лицо, её голос, само её присутствие раздражало и вызывало желание смотаться далеко и надолго. Бывали у Жанны такие заскоки иногда, когда она становилась примерной любящей мамочкой, желающей понимать и оберегать своё единственное дитя. В остальное же время от этой холодной, как лёд, стервозы не дождешься и слова поддержки. Раньше Оля на это велась — теперь нет, наученная горьким многолетним опытом. — Тебе всё равно, а у меня всё нормально, — заключила девушка, — Даже если бы было ненормально — ты бы узнала последняя. Жанна снова закатила глаза. Истинное лицо лезло наружу, но мать быстро вернула ему нежное заботливое выражение. — Я тебе помочь пытаюсь, а ты… — обиженно вздохнула она, — Девочка моя, как же ты не понимаешь… И тут она совершила главную свою ошибку. Оля могла бы еще потерпеть немного, может даже бы пожалела её и попыталась убедить, что всё действительно хорошо, но не в этот раз. Оля с ужасом увидела, как Жанна подняла руку и, положив её прямо дочери на голову, погладила девушку по волосам. Это было одной из страшнейших Олиных фобий. Никто и никогда, ни при каких обстоятельствах не должен касаться её волос. Исход возможен любой — от собственных слёз и истерики до пощечины провинившемуся. Однажды Оля так огрела одноклассника, посмевшего запустить свои мерзкие пальцы в её лежащие на плечах пряди, по морде, что разбила ему нос. Сейчас же Оля просто коротко вскрикнула и вскочила с дивана, едва не упав. Жанна в испуге и растерянности отшатнулась. — Не трогай мои волосы! — верещала дочь, — Я говорила тебе! Я говорила тебе! — Не ори на меня! — закричала женщина в ответ, — Больная! — Я говорила тебе! Ты не слушаешь, тебе наплевать! Я просила не трогать мои волосы! Соседи, наверное, подумали, что пора бы вызывать полицию. Ноги Оли подкосились, и она рухнула на пол, уткнулась лицом в диван. Из глаз потекли слёзы неконтролируемым потоком, простое прикосновение ощущалось почти что физической болью. Хотелось вымыть голову сто раз, побриться на лысо ко всем чертям. — Ненормальная, — злобно выплюнула Жанна, покидая комнату, — Пока не скажешь, что с тобой не так — денег от меня хрен получишь! Хлопнула дверь. Оля давилась рыданиями, сжимая в руках краешек пледа. Хотелось выть. Хотелось выпрыгнуть в окно. Что угодно, только чтобы это всё остановилось, прекратилось. Почему это всё с ней происходит, чем она заслужила? Что такого она успела наделать за шестнадцать лет, что теперь переживает ночной кошмар наяву? Может, это всё выдумано, может, этого всего нет? Оля уже боялась быть счастливой. Каждый раз после того, как ей хорошо и радостно, происходит что-нибудь, что полностью перекрывает это ощущение. Что-то плохое, что-то отвратительное. На цветастое пестрое полотно выливается банка черной краски, руша любую гармонию, всё на своем пути уничтожая. И сколько не пытайся исправить — как раньше уже не будет. Сквозь пелену слез едва ли можно было четко разглядеть мелкие буквы на клавиатуре смартфона. Оля, в очередной раз решив, что терять ей нечего и хуже точно не будет, напечатала: «Почему это всё происходит со мной?». И отправила Инге Викторовне, которая была в сети пятнадцать минут назад. Оля положила телефон рядом с собой, закрыла глаза и принялась ждать. Может быть, минуты три она так сидела. Может быть, что и полчаса. Как-то потерялась во времени, сосредоточенная на том, что происходило внутри неё. А происходил там полный кавардак. Наконец, телефон в руке коротко завибрировал. «Инга Шевчук: Оля, постарайся думать об этом в другом ключе. Не почему, а для чего. Все события в нашей жизни призваны чему-то нас научить, дать нам какой-то опыт». Оля слабо улыбнулась сквозь слёзы. Черт, а она ведь и правда рядом.