Формулы прощаний

я различать разучилась пространство и время, слезы и смех, счастье и бремя, особенно — если речь о тебе, сакральное божество, чей я тайный фанатик ©

Вероника выпустила дым изо рта и поежилась на холодном ветру. Она выглядела уставшей. До каникул оставалось что-то около пары-тройки недель, а силы на учёбу постепенно иссякали. Хотя и всё, что осталось, Ника предпочитала растрачивать на пьянки и тусовки, а не на зубрежку уроков. — Прикинь, мне Боря вчера предложил с ним… ну типа… Она неоднозначно надула губы и повела плечом. Оля смущенно кашлянула, отводя взгляд. — Трахнуться с ним, в общем, — пояснила Ника. — Да поняла я, не тупая, — брезгливо фыркнула подруга, — Ты согласилась? — Да нет пока… Стрёмно как-то. Не знаю. — Пошли в школу, шлюшка, — усмехнулась Оля, притоптав окурок подошвой. Она сунула руки в карманы и быстрым шагом двинулась по дороге. Вероника, пытаясь нагнать её, обиженно воскликнула: — Эй! Я ещё девственница! И рассмеялась сама. Хоть у кого-то всё хорошо. Оля думала, что хотела бы себе такую жизнь, как у подруги. А что? Есть парень, отношения с которым с одной стороны довольно тёплые, с другой — ни к чему не обязывают. Есть вполне адекватные родители — мама с отчимом, а ещё отец, то и дело подкидывающий денег на гулянки и шмотки. У Вероники смазливое хорошенькое личико, от которого без ума добрая половина мальчишек из её компании, мягкие густые волосы, длинные стройные ноги. У Оли же есть только самоненависть, панические атаки, постоянные страхи, безответная любовь, мать, еще больше усугубляющая ситуацию. Весь её хрупкий мир держится лишь на улыбках Инги Викторовны, в которых можно разглядеть лучи согревающего весеннего солнца, на её ласковых взглядах и прикосновениях. Хотелось бы упрекнуть Веронику в том, что она не ценит, что имеет, только вот она действительно ценит. Но Олю ей не понять, потому та и не грузила её своими проблемами. У подруги будто бы всегда всё было хорошо, никогда она не переживала ничего такого, что способно перевернуть жизнь с ног на голову. Впрочем, не столкнись Оля с этим всем — не была бы той, кто она есть.

* * *

Оля в особенности ненавидела школу, каждую минуту любого урока тогда, когда знала, что лишь они отделяют её от похода в кабинет на втором этаже. В такой себе храм её заведомо обречённых чувств. — Девяносто баллов, — заключила Инга Викторовна, закончив изучать листок с тестом на самооценку, — Оля, знаешь, от скольких баллов уже не норма? Оля отрицательно покачала головой, ожидая худшего. — От сорока шести. — Всё плохо? — с опаской спросила девушка. — Не всё, — осадила она, ещё раз пробежав глазами по ответам, — У тебя заниженная самооценка, вот что плохо. Но сначала обсудим другое. Олю покоробило, и она инстинктивно спрятала ладони под лежащий на коленях рюкзак. Лицо её резко переменилось, она выглядела окончательно загнанной в угол, беспомощной. Как крохотный зверёк, пойманный в свет фар автомобиля на пролегающей через лес дороге. И ощущала себя так же. Она никогда не будет готова обсуждать с кем бы то ни было эту тему. Сразу вспоминалась прошлогодняя сцена в кабинете у психиатра. Мать тянулась к её рукам, чтобы задрать рукава и показать врачу все результаты «трудов» дочери. Олю будто током шибануло, каждое касание отдавало в затылок тупой болью, ощущалось сотней иголок, вдетых под кожу. Она тогда закричала и вскочила с места, глядя на всех, как на врагов. Оля как сейчас помнит, старая медсестра с кряхтящим голосом и шмотками ярко-розовой помады на зубах пригрозила ей тем, что её отправят в стационар. Отправят на постоянное место жительства, раз она ненормальная и не может контролировать себя. Оля боялась, что эта история повторится, хотя и понимала — Инга Викторовна ни за что так с ней не поступит. — Ты можешь не показывать мне ничего, если не хочешь, — успокоила её женщина, увидев реакцию на свои слова, — Мы просто об этом поговорим, хорошо? У Оли прямо камень с души упал. Слава Богам, хвастаться таким и показывать кому-то свои шрамы хотелось меньше всего. А в разговоре, если честно, она очень нуждалась. Девушка кивнула и выдохнула. — Ты говорила мне, что делаешь это, чтобы стало легче, — осторожно начала Инга Викторовна, склонив голову набок, — Легче в каком смысле? — Это помогает переключаться, — дрожащим голос пояснила Оля, — С душевной боли на физическую, типа того. Я так себя успокаиваю. А ещё… — Что ещё? — Иногда, когда я особенно сильно себя ненавижу… я так себя наказываю. Всё внимание Оли было сосредоточено на её собственных руках, потому мысли путались. Она расчесывала еще незажившие раны уже неосознанно, стоило немного отвлечься — и опять пальцы будут в крови. — Ты пробовала переключаться на что-то ещё? Инга Викторовна сейчас будет сыпать вопросами, а потом выведет из невнятных Олиных ответов какую-нибудь очень правильную и точную мысль. Девушка до сих пор не могла понять, как она это делает. — Пробовала, — кивнула Оля, — Иногда выходит, иногда нет. В основном я делаю это, — она покосилась на свою руку, — когда совсем всё плохо, а вообще стараюсь перетерпеть. — Совсем плохо? — непонимающе нахмурилась завуч. — Панические атаки, — пояснила Оля, — Наверное, так называется. Может быть десять минут, может быть полчаса. Один раз меня трясло целый вечер с небольшими перерывами. Ощущение такое, будто мне надо куда-то бежать, будто я очень сильно опаздываю. И страшно везде, куда не посмотришь. Я даже не понимаю, чего именно боюсь. Инга Викторовна на какое-то время задумалась. Она сидела вполоборота, закинув ногу на ногу, и глядела куда-то в сторону. Оле сразу подумалось, что ей просто необходимо запомнить эту сцену как можно четче, и добавить в свой альбом очередной набросок. Оля изучала взглядом каждую мелкую деталь. Стройные ноги в черных брюках, расстегнутую верхнюю пуговицу на нежно-розовой блузке. Свет из окна падал на одну сторону лица завуча, вытягивал из серой тени бледную родинку на щеке, едва заметную горбинку на профиле носа. Как кадр из какого-нибудь фильма. Инга Викторовна выглядит в глазах Оли не хуже любой актрисы. Между тем, уже около минуты они сидели в тишине. Оля даже успела испугаться — не ляпнула ли по случайности что-то не то? — Почему ты себя ненавидишь? — протянула женщина, вновь посмотрев на неё. Взгляд её глаз то согревал, то обжигал. Сейчас второе. Оля этого вопроса не то чтобы не ожидала, но точный ответ дать было сложновато. — Не знаю. Просто я… — она остановилась, подавляя очередной вздох, — Во мне ничего хорошего ведь и нет. Теперь Оля боялась, что Инге Викторовне покажется, будто она просто нарывается на комплименты и хочет, чтобы её пожалели. Нужно было исправить ситуацию. — Нет, что-то есть, наверное. Но… Я не умная, не красивая, с людьми толком общаться не умею и вообще… Инга Викторовна молча слушала. Она смотрела на неё и едва заметно кивала головой. Отведя назад упавшую на лицо челку, женщина произнесла: — Давай по порядку, — предложила она, сложив руки в замок, — О том, что ты не умная, что говорит? Оценки, твоё окружение, ты сама? Как ты учишься? — Вроде нормально. Бывают тройки, но это так, я ленюсь просто… — Оля смущенно хихикнула, — Я из программы мало что знаю, в основном скатываю и выезжаю на этом. — Ну, знаешь, — Инга Викторовна подалась чуть вперед, заговорчески улыбнулась, — Умение списывать — тоже своего рода талант. Глупые люди на это не способны. И речь у тебя очень грамотная. Это её-то речь с заиканиями через каждое слово и бесконечными «ну» и «типа»? Но раз эта женщина так считает, значит, это правда. — А что насчет твоей внешности, Оль? — перешла она к следующей теме, — Что не так? — Я не то чтобы совсем страшная, — пояснила девушка, — Я просто никому не нравлюсь, себе тоже. Не знаю почему. — Тебе часто говорят, что ты некрасивая? — Ну, бывает иногда, — Оля пожала плечами, — Шутят про быка из-за кольца в носу и всё такое. И говорят, что ноги у меня кривые. И талии нет. — И ты веришь, потому что тебе это говорят? — Инга Викторовна продолжала улыбаться, — А в обратную сторону оно не работает? — В смысле? — По-моему, ты очень красивая девочка, — внезапно заявила она, откинувшись на спинку кресла, — Мне нравятся твои волосы, Оля. И лицо у тебя очень приятное, гармоничное. Щёки Оли покраснели, она еле сдерживала глупую улыбку, в которой расползались её губы. Оля не знала, куда себя деть. Сама Инга Викторовна назвала её красивой! Не кто-то там, а Инга Викторовна! Боже, ну не может же она врать? Девушка забыла даже поблагодарить её, настолько сильно было радостное потрясение. — Опиши мне свой идеал женской красоты, — попросила завуч, — Именно подробно опиши. «А что тут описывать? Это Вы!» — подумала Оля, но так ответить точно не могла. А хотя… Почему не могла? Она отвела взгляд и робко пробормотала, уже не скрывая улыбки: — Ну, Вы, как вариант… Так разговор пациента и психолога превратился во взаимный обмен комплиментами. Инга Викторовна прыснула и рассмеялась вслух, спрятав в ладонях лицо. Оля обожала, когда она делала так. Обожала её смех, такой милый и звонкий, как колокольчик. Обожала её улыбку, в уголках глаз тонкие морщинки, что становились в эти моменты еще заметнее. — Ох, — произнесла женщина сквозь смех, — Ты смутила меня. Но ладно, допустим, что так. Ещё долго она не могла вернуть своему лицу привычно строгое и серьезное выражение. Они говорили о чем-то еще, Инга Викторовна объясняла, почему нужно любить себя, посоветовала Оле каждое утро улыбаться своему отражению. А ещё сказала, что нужно запрещать себе думать о плохом, считать до десяти в уме или вслух, когда становится страшно. Отметила, что многие незаслуженно заклеймили эти советы недейственными из-за их кажущейся простоты, но на самом деле даже не пробовали к ним прибегать. Потом она рассказала просто к слову, как в старшей школе её поймали за списыванием на итоговой контрольной и как она оправдывалась самыми нелепыми способами. Всё это время Оля только кивала, со всем соглашалась. Смотрела на Ингу Викторовну с влюбленным восхищением, вновь ловила каждый её жест, глотала каждое слово. Какое же она чудо. Как же она прекрасна. Сколько же в ней любви, тепла, заботы, как же жаль, что Оле отводится лишь самая малая их часть. А она это знала наверняка, потому что посреди беседы у Инги Викторовны зазвонил телефон. Он лежал рядом с ней на столе, и Оля увидела, как на экране белыми буквами высветилось «Муж». Кто вообще так записывает своих любимых в телефоне? Неважно, суть в том, что этот самый муж у Инги Викторовны есть, и разговаривала она с ним довольно мило. Да, Оля не просто влюбилась в завуча. Она влюбилась в замужнюю женщину. Какой кошмар. Не то чтобы эта новость была неожиданной и разбивающей все планы в самом зачатке. Планов, как и шансов, никаких не было, а свято место, как говорится, пусто не бывает. Раньше Оля просто предполагала, теперь знала точно — только и всего.

* * *

Оля как обычно пришла домой, бросила рюкзак в угол, сняла пальто. Она чувствовала себя полностью выжатой после этого разговора, но одновременно оставалось некое приятное послевкусие, заставляющие беспричинно улыбаться. Вокруг всё еще будто бы витал запах духов, в голове застыла картина, где Инга Викторовна сидит к ней боком, а свет и тень причудливо играют на её лице. Оля была полна энтузиазма это зарисовать. Планы как всегда прервала вышедшая из своей спальни мать. Она смерила дочь оценивающим взглядом, будто бы пытаясь найти что-то, за что можно уцепиться и вновь донимать вопросами о том, что не так. — Как день прошел? — слегка обеспокоенно спросила она. — Нормально, — солгала Оля, — А у тебя? — Тоже, — она как-то замялась, отвела взгляд в сторону, — Слушай, я вчера сорвалась. Прости меня. Эти слова дались ей с большим трудом, Оля видела. Жанна терпеть не могла извиняться, по своей глупости считая, что это удел лишь слабаков и тряпок. За такой поступок ей можно было и памятник при жизни поставить, зная, какой она человек. — Ладно. Дочь пожала плечами и собиралась пойти в свою комнату, но женщина излишне резко схватила её за локоть, тем самым остановив. — Рассказать ничего не хочешь? — попыталась она еще раз, — Я же вижу, что что-то происходит. — Всё нормально, — отчеканила Оля с каменным лицом, — Отвяжись. Стряхнув с себя руку матери, девушка прошла к себе и плотно закрыла дверь. Потом сползла по ней на пол и схватилась за голову. Жанна начинает что-то подозревать и не успокоится, пока не узнает всё в мельчайших подробностях. Так она делала всегда. Сопротивляться можно, но слишком надолго Оли просто не хватит. Мать чертовски упрямая, умеет давить, как никто другой. И если она узнает — поход к психиатру обеспечен. Девушка была почти уверена, что этого ей не пережить. Таблетки. Белые стены кабинета. Допросы врачей. Оля зажмурилась и уткнулась головой в колени. — Один, — зашептала она, как молитву, — Два. Три. В голове слышался ласковый голос Инги Викторовны: «Просто выдохни. Сосчитай до десяти». — Четыре. Пять. Шесть. Дыхание становилось ровнее и паника, кажется, отступала. Процентов на восемьдесят Оля была уверена, что это лишь самовнушение — если она сказала, значит работает и всё тут. Да и какая вообще разница, ведь от этого действительно легче. — Семь. Восемь. Девять. Оля резко выдохнула и открыла глаза. Влажное ледяное дыхание страха прямо в затылок больше не ощущалось. — Десять. Она тряхнула головой, окончательно отгоняя дурные мысли прочь, и поднялась с пола. Найдя в рюкзаке свой телефон, Оля теперь точно знала, у кого просить совета. «Мать начинает подозревать что-то. Мне неспокойно. Ещё один визит к психиатру я не переживу», — напечатала она. Немного подумала — и нажала «отправить». Последний раз Инга Викторовна заходила в сеть утром, так что быстрого ответа Оля и не ждала. Зато решила воплотить в жизнь свою идею. Сидя за столом, она в течение нескольких часов старательно и аккуратно выводила карандашом плавные линии фигуры завуча. А ещё где-то на середине поняла, что в картину так и просится сигарета и её обволакивающий седой дым. Никто же не узнает, что действие происходит в школьном кабинете, верно? Задумка была тут же исполнена. Окинув ещё незавершенный рисунок критическим взглядом, Оля ещё раз в себе разочаровалась. Нет, это не Инга Викторовна. Черты лица вышли какими-то острыми и неестественными, неживыми. Свет падал совсем не так, как было на самом деле — а в этом ведь весь смысл! Игра света и тени, конечно! И Оля просто так взяла и налажала с тем, ради чего вообще начинала рисовать. Дама на рисунке, надменным взглядом уставившаяся в стену, сжимающая пальцами сигарету, сама по себе была неплоха, но абсолютно не похожа на ту, что Оля хотела изобразить. Девушка устало вздохнула и отложила альбом в сторону. Как раз в момент, когда она была близка к тому, чтобы снова заклеймить себя полной бездарностью, на телефон пришло уведомление. Оля дошла до того, что специально отключила их во всех активных диалогах кроме диалога с Ингой Викторовной, чтобы не вздрагивать и не пугаться лишний раз. «Инга Шевчук: Она твоя мама, Оль. Для неё беспокоиться за тебя — это в порядке вещей. Может быть, стоит с ней хоть чем-нибудь поделиться?». И она туда же. Но на неё за подобного рода предложения Оля обижаться просто не могла. «Оля Лаврова: Тогда она потащит меня в психушку. Я не хочу. Инга Шевчук: Не обязательно делиться всем. Подумай и выбери что-нибудь безобидное». Оля не сдержалась и фыркнула, но тут же смутилась, будто бы Инга Викторовна могла это увидеть. Не стоит пренебрегать её словами. «Оля Лаврова: Хорошо, подумаю. Инга Шевчук: Стоит хотя бы попробовать выстроить доверие в отношениях с мамой. Не рассказывай ей сразу всё, если так боишься последствий. Я верю, что твой страх небеспочвенный». Она верит ей. Верит. И от этого на душе становилось тепло. Тут Олю как прорвало, стоило поблагодарить женщину и оставить её в покое, но она решила продолжить диалог. «Оля Лаврова: В прошлом году она таскала меня к психиатру и заставляла пить таблетки. Это было ужасно. Я не хочу снова это пережить. Если она предала меня однажды — почему бы ей не сделать это снова? Инга Шевчук: Я тебя понимаю. Оля, как я уже сказала — выбери что-нибудь простое, что не выглядит слишком серьезно, понимаешь? Чтобы твоя мама просто успокоилась. Оля Лаврова: Хорошо, я правда постараюсь. Спасибо большое».