Формулы прощаний

Иногда Оле хотелось перевернуть свою жизнь с ног на голову. Или удариться в какую-нибудь религию, молиться сутками и верить в то, что это спасёт от любой напасти. Убежать из дома, смотаться автостопом в другую страну, просто прекратить всё, сбросившись с крыши многоэтажки. Каждый раз, проходя мимо того самого каскадника близ торгового центра, Оля задирала голову вверх, глядела и думала — сколько секунд с него лететь? Что было бы, если б Яна всё же решилась? Что было бы, если б Оля тоже? Ничего. Она не была одной из тех, кто романтизирует смерть и самоубийство. Жизнью своей дорожила, надеялась на то, что всё однажды образуется. Действительно станет хорошо, как любит повторять Инга Викторовна. Только вот надежды этой с каждым днём оставалось всё меньше, она утекала, как песок сквозь пальцы. Во время каждой из панических атак, что продолжали её преследовать, Оля думала только об одном — как это прекратить и не умереть? А ещё боялась, что однажды станет настолько плохо, что единственным выходом покажется выход в окно. И она, будучи не в силах совладать с тянущими на дно мыслями в плавящемся своём сознании, просто сделает шаг во тьму. Оля боялась самой себя, самой себе не доверяла. Инга Викторовна — всё настоящее, всё надёжное, всё светлое, что оставалось в её мире. Четверть кончилась. Тройка по физике, усталость и желание проспать полвека — таков был итог. С Ингой Викторовной они говорили ещё несколько раз. Всё о старом — о страхах и том, как с ними бороться, о матери, о самоповреждении. И затронули ещё кое-что, касающееся последних событий. Оле было просто необходимо обсудить это с кем-то. — Знаете, я чувствую себя бесполезной, — она резко перевела тему, как только Инга Викторовна закончила свой очередной длинный монолог, — Это касается отношений с другими людьми. Моих друзей и всё такое… — Почему ты так себя чувствуешь? — Одна моя… — Оля осеклась, подбирая правильное слово, — Знакомая. Та, в которую я была влюблена, в общем. Она недавно так серьёзно говорила мне о том, что хочет покончить с собой. Я испугалась, ничего не сделала, чтобы её поддержать, — её речь полетела быстрее, так было всегда, когда она волновалась, — Не знала как. Я не могу дать совет своей подруге, я не могу поблагодарить своего друга. Я обо всех забываю. Я слишком зациклена на себе. На том, что мне плохо. Инга Викторовна чуть прищурилась и закусила губу. Она задумчиво почесала подбородок, откинулась на спинку кресла и спросила наконец, правда, непонятно зачем: — Оля, ты летала когда-нибудь на самолётах? Оля отрицательно помотала головой, удивленно покосившись на завуча. Та была абсолютно спокойна и уверена, как и всегда. Женщина точно знала, что делает и к чему ведёт. — А я летала, но очень давно. Не суть, — она вздохнула, окинула взглядом кабинет, будто бы что-то вспомнила, — На ОБЖ вам когда-нибудь рассказывали о правилах поведения при аварии, крушении самолёта? — Может быть, — Оля всё еще не вполне понимала, — Не помню. — В этих самых правилах есть пункт, дословно не скажу, но смысл в чём… В том, что перед тем, как бросаться на помощь другим, нужно проверить, в порядке ли ты сам, — Инга Викторовна сделала паузу, пытливо глядя на Олю, — Понимаешь, о чем я говорю? Оля кивнула. Кое-что действительно прояснялось. Ну и аналогию она провела, в самом деле. Мозг сломать можно. — Хорошо, что понимаешь. А говоришь, что глупая, — женщина мягко усмехнулась, — Так вот. Оля, пойми ещё одну вещь — ты не сможешь спасти никого, пока не спасешься сама. В первую очередь подумай о себе. В каком-то смысле быть эгоистом — это тоже правильно. Сначала помоги себе — потом уже другим. С того дня в голову к Оле плотно засела эта мысль. Очень мудрая мысль, как и все, что срываются с языка Инги Викторовны. Действительно, кого Оля может спасти, если пока не выходит спасти даже себя? Но вообще-то она уже замечала, как ей становится лучше. Ненамного, конечно. Постепенно, маленькими шажками она движется к тому, чтобы вернуть себе спокойную жизнь. Пусть не спеша, но процесс не стоит на месте. Каждое утро Оля улыбалась своему отражению, стараясь не пропускать ни одного раза, как бы не спешила. Иногда, при виде опухшего после ночной истерики чудовища со спутавшимися волосами и заспанными глазами, хотелось скорее плакать. Но несколько попыток, пара минут перед зеркалом — и улыбка всё равно проступала. Хотя бы от мысли вроде «чем я вообще тут занимаюсь?». Не зря же Инга Викторовна так распинается и сыплет советами, будет неуважением просто забить на них и упиваться своими страданиями дальше. Раз за разом они встречались в кабинете на втором этаже. Инга Викторовна сидела напротив Оли, яркое пятно на фоне серых обоев и шкафа с бумагами, смотрела пристально, кивала, улыбалась, задумывалась, поднося к тонким губам палец. Свет из окна падал на левую сторону её лица, вокруг пахло духами, почти всегда их посреди беседы прерывали какие-то люди, которым срочно понадобилась Инга Викторовна. Во всём этом спокойном однообразии менялась разве что одежда на ней, а ещё цвет теней на её веках. Иногда золотистые, иногда дымчато-серые, коричневые — совсем редко, персиковые Оля видела всего раз или два. Она всё замечала и запоминала, чтобы было о чем подумать перед сном, чтобы однажды воссоздать этот образ на бумаге. Каникулы начались, и Оля понятия не имела, как ей пережить их. Целых десять дней без Инги Викторовны! Она уже начала скучать, возвращаясь домой в последний учебный день. Яна, впрочем, уехала, и даже воздух в городе словно бы изменился. Она, пропахшая дымом и горечью, не давала Оле вдохнуть полной грудью. Теперь же стало чуть спокойнее. Олю иногда одолевало желание стать маленькой девочкой, ребёнком. Именно такой она ощущала себя рядом со своим завучем. В её кабинете, под её ласковым взглядом возвращалась будто бы в детство, которого у неё никогда не было. Чувства Оли к этой женщине варьировались от «вот бы она была моей матерью» до «вот бы поцеловать каждый сантиметр её тела». Очень странно и непонятно. Оля запуталась. А мать всё продолжала аккуратно и не очень интересоваться её самочувствием. Говорила с ней так, будто дочь и вправду тяжело больна. Жанна даже изредка начала готовить, печь блины, которые Оля с детства обожала. Однажды купила ей неприлично дорогие сигареты. — Спасибо, — буркнула девушка, забирая красивую пачку со стола. — Кури на здоровье. Олю всегда смешила её эта фраза. Одна из лучших шуток Жанны, которую она повторяла то и дело, надеясь, что дочь будет хохотать так же, как в первый раз. Всей этой непонятной заботой, из ниоткуда взявшимся беспокойством и проявлениями материнской любви, женщине удалось-таки сломать выстроенную Олей стену. Или сломать саму Олю, та никогда не была сильной и стойкой. Суть в том, что в один вечер дочь пришла к ней в комнату и присела на краешек дивана, туда, куда не падал свет тусклой настольной лампы. Оторвав взгляд от экрана телевизора, Жанна вопросительно взглянула на девушку. Та никак не решалась прервать молчание. Её всю трясло. Может быть, стоит поделиться с матерью чем-нибудь, может быть, стоит наладить с ней отношения, может быть, стоит попытаться? Может быть, Жанна делает это всё не просто так? Может быть, она изменилась и действительно желает понять единственную дочь, не оттолкнёт её холодом безразличия, не разобьёт её хрупкие надежды? Оле так хотелось побыть ребёнком ещё немного. Так хотелось почувствовать эту мифическую, полузабытую для неё любовь. — Ты чего? — спросила мать, — Надумала поговорить? — Угу, — кивнула Оля, — Послушай, пожалуйста. Жанна схватила пульт со стола и вырубила телевизор, жестом подозвала дочь поближе. Кажется, женщина и сама волновалась не меньше её. Оля забралась на диван с ногами, но сократить расстояние между собой и матерью не решалась. — У меня сложный период, — почти шепотом начала дочь, — Я хотела попросить, чтобы ты просто не трогала меня. Мать закусила губу и отвела взгляд в сторону, а потом предложила: — Может, к психиатру сходим? После этих слов Оле вдруг так захотелось убежать куда глаза глядят, но она держалась. Нужно было сказать всё, что она так долго вынашивала внутри себя. Слова, что не смогли найти выхода раньше, найдут его сейчас. — Я справлюсь без психиатра и без таблеток, — уверенно заявила Оля, — Я уже хожу к школьному психологу. Она мне помогает. — Это она тебя против меня настроила? — мать нахмурилась. — Нет! — она поспешила оправдаться, — Нет, она наоборот предложила мне поговорить с тобой. Инга Викторовна очень хорошая. Выражение лица Жанны сделалось ни с того, ни с сего каким-то удивленным и даже шокированным. Тонкие брови поползли вверх, а прищуренные глаза расширились. Оля совсем не понимала, чем могла быть вызвана такая реакция. Что сказала не так? — Шевчук Инга Викторовна? — переспросила мать и закашлялась, подавившись воздухом, — Она всё еще у вас работает? Ну ничего себе, мне-то сказали, что она уехала… Тут в шоке была уже Оля. — Откуда ты её знаешь? — задала она встречный вопрос. — Да так, знакомая старая, — отмахнулась Жанна, — Боже, как мир-то тесен. И о чем вы там болтаете в тайне от меня? Но Оля не могла просто так спокойно продолжить беседу. Её мать знакома с её тайной возлюбленной! Да как такое вообще возможно? Хотя в городе, где население едва доходит до сотни тысяч, возможно что угодно. Все друг другу друзья и родня, нельзя прогуляться по центру туда-обратно, не встретив кого-нибудь соседа или одноклассника, причем дважды. В голове всё равно не укладывалось. — Нет, погоди, — девушка нервно сглотнула, — Откуда ты знаешь Ингу Викторовну? Мать загадочно улыбнулась себе под нос, что-то вспомнила и хихикнула. — Ну, скажем так. Я какое-то время общалась с её бывшим мужем, ну и с ней, естественно, — она сделала небольшую паузу, глядя на дочь будто в ожидании, — Ты разве не помнишь её? Она и домой к нам приходила. Тут Оля совсем уже ничего не понимала. — Да не помнишь, наверное, — вздохнула мать, — Тебе года четыре было. Она к нам зашла на чай, а ты как кошка на колени к ней залезла и не слезала, так и прилипла. Она ещё такая радостная была почему-то… Я аж тебя к ней заревновала тогда! Женщина рассмеялась, а на лице Оли не проскользнуло и тени улыбки. Она пыталась всё сопоставить в своей голове так, чтобы выглядело правильно. Оля зажмурилась, стараясь вспомнить хоть что-то. Та молодая полненькая девушка с дурацкой прической и неестественно белыми волосами, что пила чай на их кухне далёким зимним вечером — это и есть Инга Викторовна? Это она и есть? Люди, конечно, меняются, но не так! Так просто не бывает! Хотя прошло аж восемь лет. Это она таскала её на руках по квартире, всё удивлялась тому, какая Оленька лёгкая? Она настойчиво кормила её шоколадом, невзирая на протесты Жанны? В голове всё перемешалось. Оставалось понять одно — а сама-то Инга Викторовна вообще в курсе того, кто такая уже выросшая Оленька? Скорее всего да, она изначально всё знала, но молчала. Почему? Никогда бы Оля не подумала, что они могли близко общаться раньше, тем более так много лет назад. Жанна щёлкнула перед лицом дочери пальцами, и девушка вздрогнула. — Так о чём вы там с ней говорите, Оль? — повторила она свой вопрос. — О всяком, — промямлила Оля, язык совсем не слушался, — Я опять делаю себе больно. Мать больше не улыбалась. Она устало вздохнула, сжала переносицу пальцами и зажмурилась. — Почему? Тебе так нравится боль? — Нет, но иногда это единственный выход. Мне нужно научиться искать другой. Я стараюсь. — Ладно, — Жанна откинула назад лезущие в лицо кудри, — Ты уверена, что справишься без врача? — Да, — заверила её Оля, — Справлюсь, мам. Женщина кивнула и, печально улыбаясь уголками губ, протянула Оле свои руки. И дочь позволила себе безвольно упасть в её объятия, устроив голову на укрытом мягкими чёрными волосами плече. — Мам, — пробормотала она, — Ты любишь меня? — Конечно, — ответила Жанна, поглаживая её по спине, — Больше всех на свете люблю. — Ты не потащишь меня к врачу? — Если ты не хочешь — нет. В комнате стоял приятный полумрак, разбавляемый лишь белеющим из угла светом настольной лампы. Оле было так тепло, так хорошо. Впервые в объятиях матери она ощутила себя так, как должен ощущать любой ребёнок. Ощутила себя в безопасности. И так хотелось верить во все её слова. Так хотелось обнимать её, забывая обо всем, что между ними происходит, считай, уже лет шесть. Стереть эту пропасть, что разделяет их. Хотелось думать, что мамочка действительно любит её, что она дорожит ей, что она всегда будет для неё маленькой девочкой. Да, может быть, есть ещё шансы построить что-то на пыльных руинах их с ней отношений. Она рассказала, кажется, слишком много, стоило быть осторожнее, но какая теперь разница? Уже неважно. Этот разговор был первым шагом. Инга Викторовна будет гордиться ею. Даже сейчас, нет, особенно сейчас она не покидала её мыслей.

* * *

Оля решила, что ещё не готова прекратить прятать от матери свои изуродованные руки. Не всё же сразу. Если она и увидит — точно не сейчас. Субботним утром Оля встала и кинулась первым делом к шкафу с мыслью натянуть на себя побольше одежды. У Жанны был выходной, но проснулась она порядком раньше, как и всегда, и уже варила себе кофе. Вид у неё был какой-то задумчивый. Женщина настолько погрузилась в себя и свои мысли, что не заметила появления дочери на кухне. — Привет, мам. Жанна обернулась и наткнулась на улыбающееся лицо Оли. Та так редко называла её мамой, всё время избегая этого обращения. Оно делало больно, лишний раз напоминало, что мамы у девушки нет. Только мать. Холодное, сухое слово, как из справочника или словаря. Означающее лишь то, что да, присутствует такой родственник — и ничего больше. Но ведь лучше начать поздно, чем никогда. Жанна едва заметно улыбнулась в ответ. Мать — непослушные черные кудри, глухой болезненный кашель, ядовитые усмешки, хищный прищур, стелющийся по комнате дым от тонкой сигареты, холодные цепкие пальцы. Мама — что-то светлое и нежное, поблескивающее, как первые лучи июньского солнца, что-то белое и сладкое, как россыпь сахарной пудры. Может ли горькое, как крепкий кофе «мать» стать полной своей противоположностью — «мамой»? Хотелось надеяться, что да. Они впервые за долгое время решили позавтракать вместе, а не каждая в своей комнате — Жанна перед телевизором, Оля за ноутбуком. Правда, завтрак проходил в неловкой тишине. Неужели мать и дочь могут настолько друг от друга отвыкнуть? — Слушай, а ты постричься не хочешь? — неуверенно предложила Жанна, — У тебя вон как волосы отрасли. Оля оторвалась от поедания подгорелого омлета и подняла взгляд. Её волосы сейчас нельзя было назвать длинными, но да, обычно она носила каре до плеч. — Да не знаю, — девушка пожала плечами, — У меня времени особо нет, все каникулы придется проект за год делать. На самом же деле Оля всё откладывала поход к парикмахеру лишь потому, что боялась не сдержаться и, закричав, сбежать на середине процесса. Сейчас это казалось слишком рискованно. К слову, во всём городе была только одна женщина, которой она доверяла свои волосы. Её звали Дина, она работала в центре, была очень милой, знала про Олину фобию и никогда о ней не забывала, в отличие от матери. «От мамы», — мысленно поправила себя Оля. Теперь так. — Это же недолго. Тем более я хотела провести с тобой немного времени, — мягко улыбнулась Жанна, — Я позвоню Дине завтра, она найдёт время. — Не знаю, — вздохнула Оля, отодвигая тарелку в сторону, — Давай. Не то чтобы Оля чувствовала потребность в новой причёске, но мама явно пыталась настоять на своём. Совместное времяпрепровождение должно пойти им на пользу, как бы тяжело и сложно это сначала не казалось.