Формулы прощаний

Моя любовь еще очень слепа, Но уже научилась молчать ©

Оле казалось, что это просто очередной страшный сон. Отчим исчез из её жизни так же неожиданно, как возник в ней. И теперь он снова здесь, спустя столько лет. Девушка тряхнула головой, отгоняя наваждение, зажмурилась, но когда вновь открыла глаза — он всё ещё стоял на входе в спальню. Но нет, этого не может быть. Мать, зная всё, так бы не поступила с ней, даже учитывая её невозможный характер. Комом к горлу подкатилась тошнота, ноги подкосились, и Оля осела на скамейку, стоящую у входной двери. Девушка будто бы оглохла, ослепла и онемела одновременно. Изрытое морщинами лицо, на котором красовалось несколько новых шрамов вперемешку со старыми, грязные седые волосы. Огромные шершавые ладони. Она вновь ощутила, как они шарят по её телу. Он здесь. Он пришел, чтобы довести до конца то, что начал. Это всё повторится. Нет! Оля уже не ребёнок. Она не позволит ему дотронуться до себя. Отчим сделал шаг вперёд, и девушка инстинктивно вскочила с места и вжалась в стену. Её глаза потемнели, помутнели от страха и гнева. Ей нужно защитить себя. Ей нужно что-то сделать. Ей нужно проснуться. — Не подходи ко мне! — закричала она не своим голосом. — Оленька, — запричитала мать, — Это же Валера, ты же помнишь его. О, она помнит. Она помнит и не забудет никогда. Мать протягивала к ней руки, казавшиеся Оле скользкими щупальцами, оголенными проводами, бьющими током. — Не смей трогать меня! — верещала девушка, — Не трогай меня! Жанна испуганно отпрянула назад, врезавшись в своего возлюбленного, что стоял позади. — Как ты с матерью разговариваешь? Хриплый прокуренный голос, звучащий в ушах Оли подобно громовым раскатам. Шумом урагана, сшибающего с ног. Стуком града, прибивающего к земле всё живое. «Она назвала тебя папой» — Ты что, блять, решила, что взрослая? — рявкнул мужчина, — Забыла, кто я такой? «Мне с тобой надо очень серьезно поговорить» Его водянистые поросячьи глаза горели безумием. Оля забыла, как дышать, из горла вырвалось что-то похожее на предсмертный хрип. Он навис над ней, такой огромный, показавшийся Оле выше в два раза, чем был на самом деле. Девушка сползла по стене на пол, не прерывая зрительного контакта с отчимом. — Встань, — приказал он, — Встань и извинись перед матерью! Вместо этого Оля взглянула на Жанну, стоящую чуть поодаль и наблюдающую за разворачивающейся сценой. Сложно было сказать, была ли женщина напугана. Скорее просто слегка ошарашена. — Мамочка, — зашептала Оля, вонзив ногти в линолеум, подавшись в сторону, где стояла мать, — Мамочка, пожалуйста. Она и сама не знала, о чем конкретно просила её. Жанна продолжала стоять, не двигаясь и теребя в руке пояс от халата. Она переводила взгляд на Валеру, потом обратно на сидящую на полу дочь, и ничего не пыталась предпринять. — Кончай комедию ломать, — продолжал отчим, — Вставай! Он схватил её за локоть и потянул вверх, встряхнул, как тряпичную куклу. Эхо безумного крика заполнило прихожую, разнеслось по подъезду. Соседям потребуются беруши. Дальше Оля уже действовала как в тумане, ничего не ощущая и не понимая. Она не помнила, как вырвалась из рук мужчины, как вылетела в подъезд, как Валера в последний момент ухватил её за капюшон, как она упала на бетонный пол и, кажется, ударилась головой о перила. Перед глазами всё плыло. Оля слышала оглушающий крик, не осознавая, что вырывается он из её рта. Приоткрылась дверь соседней квартиры, и из-за неё показалась седая голова соседки. Мать пыталась затащить мужчину в прихожую. Соседка трясла телефоном, угрожающе что-то твердя Жанне. Наверное, хотела вызвать полицию. Воспользовавшись тем, что отчим отвлекся на старуху, Оля сползла на несколько ступенек, а потом встала и понеслась вниз по лестнице. И бежала, бежала как никогда в жизни. Очнулась девушка только тогда, когда силы окончательно её оставили. Она стояла в каком-то дворе, посреди детской площадки. Вокруг ни души, тишина. Оля ощутила вдруг себя бесконечно одинокой. Ей показалось, что целый город резко опустел, что все люди исчезли, и осталась только она, маленькая напуганная девочка в большом-большом мире. И снег, медленно накрывая всё вокруг белым кружевом, порхает в холодном, звенящем от мороза воздухе. До этого момента Оля даже не знала, что плачет. Замерзающие слёзы неприятно щипали лицо. Девушка прислонилась спиной к фонарному столбу и выдохнула, прикрыв глаза. Дрожащими руками она нашарила в кармане пальто пачку сигарет, но зажигалки не было. Видимо, выпала, пока Оля бежала. Телефон зазвонил. На экране отобразилось «Мать». Девушка зажмурилась, пытаясь сдержать слёзы, и сбросила вызов. За ним последовал второй, третий. Оля отключила звук. Пискнул домофон, и из подъезда вышел какой-то мужчина преклонных лет. Он остановился, придерживая спиной дверь, чтоб не закрылась, и закурил. В свете фонаря Оля разглядела его поредевшие седые волосы и бороду. Глаза старика за стеклами очков внимательно изучали девушку. — Извините, — Оля подошла чуть ближе, — У Вас не найдется зажигалки? — Почему не найдется? — по-доброму усмехнулся он, обнажая золотой зуб, — Найдется. Старик протянул девушке зажигалку. Олины руки дрожали, её голос дрожал, вся она дрожала, не в силах это прекратить. Она коротко всхлипнула, сделав затяжку. Слёзы невозможно было сдерживать. — Вы когда-нибудь хотели умереть? — спросила Оля у незнакомца. Старик пожал плечами, будто бы это был вполне нормальный вопрос от неизвестной рыдающей девушки. — Никогда не хотел. А Вы что же? Хотите? — Нет, — она покачала головой, — Просто иногда так плохо бывает, что совсем не видишь выхода. — Бывает, да, — согласился мужчина, — Но выход всегда есть. Пусть и неправильный, но есть. И это не смерть. — Думаете? Оля шмыгнула носом, с надеждой заглянув в бесцветные глаза незнакомца. — Знаю, — уверенно заявил он, — Идите туда, где Вас любят, и согрейтесь хорошенько. Мороз на улице. Старик поежился, бросил сигарету себе под ноги и скрылся в темном подъезде. Хорошо бы Оле пойти туда, где её любят. Только все чаще ей казалось, что её не любят нигде. Она достала из кармана телефон. Как-то раз Инга Викторовна дала ей свой номер, если потребуется вдруг что-то совсем срочное. Кажется, момент настал. Ей ничего больше не нужно было — лишь бы эта женщина оказалась сейчас рядом. Слушая длинные гудки в трубке, Оля пошатывалась на холодном ветру. Она судорожно захватила ртом морозный воздух, когда из динамика послышался голос Инги Викторовны. Единственной, кто способен её спасти. — Алло. — Инга Викторовна, — голос задрожал ещё сильнее, — Я… — Оля? — удивилась женщина, сразу почуяв неладное, — Что случилось? Оля почти видела, как нахмурились её тёмные брови, как проступили тонкие морщинки на лбу. — Я… — она снова всхлипнула, — Я не знаю. Просто… Он был там… — Кто? Она не знала, что ответить. Все слова унеслись куда-то далеко, в голове была сплошная пустота. Как же всё это глупо и нелепо. Что ей сказать? Что теперь делать? — Оля, не молчи, пожалуйста. — Он был там… и потом я убежала… и… — Кто «он», Оля? — она пыталась извлечь из слов девушки хоть какую-то информацию, — Успокойся и объясни мне всё. — Тот мужчина моей матери, — с трудом выговорила Оля. Его имя она не решилась произнести. Оно словно бы неприятно скоблило по языку наждачкой. Инга Викторовна замолчала. Оля закрыла глаза. — Где ты сейчас? — спросила наконец женщина. Голос её был спокойным, не проскальзывало в нем ни нотки паники или страха. За это Оля её любила. В любой ситуации умеет трезво мыслить. А вот она сама уже не могла. Девушка растерянно огляделась по сторонам. — Я не знаю. — Ты на улице? — Да. — Слушай меня внимательно, — строго приказала Инга Викторовна, — Сейчас ты ищешь какой-нибудь дом, на нём табличку с названием улицы и номером. Оля подняла голову. Прямо над ней висела заржавевшая железная табличка, на которой была выведена потертая от времени надпись «ул. Ленина, 22». — Улица Ленина, дом двадцать два, — прочла девушка вслух. Инга Викторовна помолчала ещё немного, будто раздумывая. — Я вызову тебе такси, — произнесла она, — Стой где стоишь и жди, хорошо? Я сама скажу им адрес. Оля нервно сглотнула. — Хорошо.

* * *

Сидя на переднем сиденье старенькой легковушки неопределенного цвета, Оля смотрела в окно. За ним мелькали унылые недозимние пейзажи. Осенняя слякоть заледенела и оказалась припорошена снегом, только и всего. Листья уже полностью облетели, и тонкие скелеты деревьев вдоль изуродованной ямами дороги казались мрачными стражами этого богом забытого города. Сбежать бы отсюда. Сбежать бы куда-нибудь, где тепло, где властвует вечное лето, где промерзшую почву под ногами Оли смогло бы отогреть слепящее глаза солнце. Сбежать бы с Ингой Викторовной, только с ней туда, где их никто не найдет. Оля ничего не чувствовала. Она в десятом часу вечера тащилась домой к этой святой женщине. Даже если бы нет — куда угодно, только не домой. Телефон снова завибрировал — то был семнадцатый по счету звонок от матери, на который она не стала отвечать. Водитель странно косился на заплаканную молчаливую пассажирку. Та не проронила ни слова за всё то время, что они ехали. Только тихо всхлипывала иногда. Автомобиль остановился у подъезда ничем непримечательной пятиэтажки, механический голос на весь салон объявил: «К оплате сто рублей». Только вот денег у Оли не было. Она вгляделась в темноту по ту сторону стекла и увидела стоящий на тротуаре тонкий силуэт. Девушка сразу поняла, кому он принадлежит. Фигура двинулась к машине, и в свете фар Оля различила такое знакомое, такое любимое лицо. По привычке заметила новую деталь — оказывается, эта женщина носит очки. И Оля поняла — всё уже позади. — Спасибо большое, — кивнула её спасительница, сунув водителю мятую купюру, — Оля, пойдём. Оля послушно вылезла из салона, едва не упав. Виной тому был то ли гололед, то ли сбивающее с ног головокружение. Ни слова больше не говоря, Инга Викторовна взяла девушку под руку и потащила к подъезду. Как они поднялись на третий этаж, как дошли до квартиры — этого она не помнила. Просторная прихожая, озарённая уютным светом люстры, казалась немного пустоватой. Бежевые обои с незатейливым узором, зеркало, тумба, на которой валялись расчёски, какие-то бумаги, ключи, косметика и всё это в одной куче. Прямо как на столе в её кабинете. Каким невозможно далёким казался сейчас день, когда Оля впервые осталась наедине с Ингой Викторовной! Думала ли она, что одним ноябрьским вечером окажется у неё дома, в слезах и истерике? Женщина скинула с себя отделанную мехом дублёнку, помогла раздеться Оле. Что-то говорила, что-то спрашивала. Нежданная гостья молчала, отрешенно глядя в пустоту. В голове всё оглушающе гудело, трещало, как поломанный радиоприемник. — Оля, ты слышишь меня? — донеслось откуда-то, будто из другого мира, — Оля! Инге Викторовне пришлось слегка встряхнуть её за плечи, чтобы получить хоть какую-то реакцию. Оля разглядывала напряженное лицо напротив, словно видела эти такие родные черты впервые. Вокруг всё пахло кофе, лаком для волос и её духами. Женщина осторожным движением заправила ей за ухо короткие пряди, завесившие лицо. — Оля, он сделал тебе больно? — заботливо спросила она, — Что он сделал? Скажи мне. Но ответить девушка не могла. Олю вновь захлестнула черная волна мечущегося в груди страха. Она почти закричала от нахлынувших чувств, вжалась всем телом в стоящую рядом Ингу Викторовну, уткнулась носом в её мягкий кашемировый свитер. Ноги совсем не держали, и девушка поняла, что медленно опускается на пол. Разверзлась пропасть, черная дыра, затягивающая Олю куда-то в темноту. Но Инга Викторовна не даст ей упасть. Они сидели так минут пять, может быть. Может быть, что минут двадцать. Оля потеряла счет времени, ощущая обжигающее, чуть сбившееся дыхание на своей шее, чувствуя, как теплые руки гладят её по спине, зная, что только в этих объятиях может найти покой и защиту. Оля была счастлива и одновременно несчастна, и это разрывало её изнутри. Но Инга Викторовна шептала ласково и успокаивающе: — Всё хорошо. Я не дам тебя никому в обиду. Я рядом. Слышишь меня? Оля кивала, не находя сил отстраниться. — Веришь мне, Оль? Она верила. И верила только ей. У Инги Викторовны ведь самые нежные на свете руки, самые добрые глаза. И еловые ветви в них сплелись над головой Оли в нерушимые прутья клетки, куда та добровольно вошла и заперлась. Проглотила ключ и не жалела. Лучше спрятаться здесь от целого мира, такого огромного и пугающего, наполненного злыми жестокими людьми из её прошлого. Они сидели на диване в гостиной. К тому времени Оле почти удалось успокоиться. Инга Викторовна выглядела так странно и непривычно — чуть растрепанная, совершенно не накрашенная, в безразмерном этом свитере и в очках с тонкой оправой. Такой она казалась Оле даже красивее, чем обычно. Может быть, оно так лишь сквозь пелену слёз и призму панического страха. — И что мне делать с тобой, солнышко? Инга Викторовна спросила это, аккуратно стирая салфеткой с заплаканного лица Оли разводы туши и подводки. Спросила будто бы не у неё, а у самой себя. — Вы позвоните в полицию? — всхлипнула девушка, — Я убежала из дома. Так нельзя. Завуч вздохнула, откинув назад волосы. Оля любила, когда она делала так. Было что-то завораживающее в этом её движении. — Должна бы, но не буду. А маме позвонить надо, ты согласна? Оля нервно сглотнула. — Я не хочу говорить с ней. — Я знаю, — она дотронулась кончиками пальцев до её щеки, — Я поговорю сама, хорошо? По телу Оли разливались приятные волны тепла. Она млела от каждого её касания. — Да, — согласилась девушка, — Позвоните. Она с готовностью вручила женщине свой телефон. Та поднялась с места, стряхнув невидимые крошки с черных леггинсов. — Посиди здесь. Бросив на Олю участливый взгляд, Инга Викторовна ушла куда-то в коридор. Девушка ненадолго осталась наедине с собой. Она осмотрелась вокруг. Квартира завуча выглядела как-то странно. Будто бы здесь не жили. Ни фотографий в рамках, ни всяких бесполезных мелочей вроде ваз, чайных сервизов в серванте и кружевных салфеток, ничего такого, что могло бы хоть как-то намекнуть на то, кому принадлежат эти квадратные метры. Взгляд Оли приковал доверху наполненный книжный шкаф возле окна. Её одолел стыдный интерес, она встала и подошла ближе, провела рукой по одному ряду книг, по другому. В голове вдруг всплыл один вопрос — а где, собственно, муж Инги Викторовны? — Добрый вечер, Жанна Ивановна, — донеслось из-за прикрытой двери, — Нет. Это Инга Викторовна, знакомое имя? Оля напряглась, вслушиваясь в каждое слово. Казалось, будто Инга Викторовна вот-вот готова сорваться и заорать в трубку всё, что думает. — Нет-нет, просто Ваша Оля сейчас у меня дома, — она сделала паузу, — Да. Не думаю, что она согласится. О чем думает мать, пытаясь вернуть её домой? Оля не заметила, как пальцы судорожно сжимают подол юбки. Она стояла, совершенно не двигаясь. — Всё в порядке, она может остаться. Всё в порядке. Да. Нет, я отвезу её. «Она может остаться». Оля облегченно выдохнула. Её не выгонят отсюда обратно к матери. — Доброй ночи, Жанна Ивановна. Это не последний раз, когда мы говорим, — в заключение добавила Инга Викторовна. Создавалось такое впечатление, будто ей ну очень хотелось заехать матери Оли по голове чем-нибудь тяжелым. За дверью послышались шаги. Женщина вошла в гостиную. Оля смотрела на неё полным надежды и благоговения взглядом. Инга Викторовна улыбнулась и подошла ближе. — Всё хорошо, — заверила она, погладив девушку по плечу, — Сегодня останешься здесь, завтра мы вместе всё решим. Тебе нужно отдохнуть. Оля смущенно потупила взгляд. Эта женщина слишком добра к ней. Так нельзя. Оля совершенно не заслужила. — Можно мне покурить? — робко спросила она. Инга Викторовна вздохнула. — Я не осуждаю тебя, Оль, но курить бросай. Пойдем. Оля потащилась за ней на кухню, еле переставляя ноги. Всё тело било дрожью откуда-то изнутри, конечности неприятно немели. Инга Викторовна открыла балконную дверь и присела на кухонную тумбу. И тут, к удивлению Оли, извлекла откуда-то из-за цветочного горшка пачку тонких сигарет. Заметив, как брови девушки поползли вверх, хозяйка усмехнулась. — Видишь, я тоже небезгрешная. Она чиркнула зажигалкой. На секунду её лицо скрылось за густыми клубами дыма. — Вы курите? — удивленно спросила Оля. Инга Викторовна пожала плечами. — Нет, это так, баловство. Женщина протянула ей зажигалку, и Оля закурила. Вот чего она точно никогда себе не воображала — так это того, что будет курить вечером на кухне со своим школьным завучем. Как же это всё странно. Куда, черт возьми, катится её жизнь? — Как всё может быстро измениться, — задумчиво протянула девушка, опершись рукой о подоконник, — Я просто не была готова к тому, что он придет. Я так испугалась. — Никогда нельзя быть готовой, Оль. Они продолжали молча курить, думая о чем-то своем. Инга Викторовна смотрела в сторону, повернувшись к Оле боком. И девушка, в который раз изучая и запоминая досконально её черты, вдруг поняла одну вещь. У неё никогда не выйдет запечатлеть красоту этой женщины в гуаши, акварели или масле. Ни одна самая талантливая картина не сможет передать это, нет. Потому что её красота живая. Она в том, как Инга Викторовна хмурит брови, как закрывает лицо руками, заливаясь звенящим смехом, в морщинках у глаз, проступающих, когда она улыбается. В привычке странно щуриться, сжимать тонкие губы, в каждом взмахе густых черных ресниц. Разве сможет изображение на плоской бумаге показать, какой нежностью порой светятся её глаза, как звучит её голос, когда она входит в образ строгого завуча, как поблёскивают золотистые тени на веках, когда она поворачивается к свету? Нет. На картине будет обыкновенная симпатичная женщина, каких есть сотни и тысячи. Но её красота, подлинная красота, то самое — живое, яркое, ясное, оно ведь именно во всех этих крошечных деталях. Инга Викторовна идеальна. Идеальна своей неидеальностью — чуть смазавшейся подводкой, темными кругами под глазами после проведенной за работой ночи, усталыми вздохами и смехом невпопад. Такова она — она человек, таковой Оля любит её больше жизни. И именно сейчас, когда эмоции выплескивались через край, когда всё за пределами этой квартиры казалось тёмным и страшным, когда единственным безопасным местом виделись крепкие объятия этой женщины, Оля решилась. — Инга Викторовна, — робко начала девушка, — Можно… Можно Вам кое-что сказать? Завуч повернула голову, с вопросом глядя на свою незадачливую гостью. — Говори, — кивнула она. — Инга Викторовна, я… в общем, я просто хочу это сказать. Слова застряли в горле комом, язык онемел. Она замолчала, собираясь с мыслями и силами. Инга Викторовна терпеливо ждала, в упор глядя на девушку. — За то время, что я общаюсь с вами, Вы стали для меня одной из самых близких людей в жизни, — выпалила она, а потом продолжила уже чуть медленнее: — Вы стали самой близкой. Вы были рядом тогда, когда не было больше никого. И я чувствую к Вам что-то. Она словно зачитывала благодарственную речь с долбанной трибуны. Оля готова была задохнуться потоками холодного воздуха, что затекал на кухню из-за балконной двери. Задохнуться дымом, её духами, своими глупостями. Нет. Так нельзя. Она не должна. — Нет, я чувствую не любовь и даже не влюбленность. Солгать ей было сложнее всего, но просто необходимо. Оля не может просто так всё сломать, всё разрушить. Если признается — что Инге Викторовне с этим делать? Оля думала в первую очередь о ней и её чувствах, не о своих. Плевать на саму себя, она готова испытать боль ещё сотню тысяч раз.  — Я чувствую себя маленьким ребенком, наверное, это самое близкое определение. И… — она судорожно вдохнула, — Я вижу в Вас в первую очередь человека, а потом уже психолога и своего школьного завуча. И я не хочу, чтобы Вы думали, будто я использую Вас просто для решения собственных проблем. Вы в первую очередь человек, и не можете помочь мне во всем вообще, но… но мне достаточно того, что есть сейчас. И Оля снова лгала. Недостаточно. Она не хочет быть её ученицей и пациенткой, она хочет целовать её в губы, пока не кончится воздух. Она хочет изучать прикосновениями её тело, хочет запустить пальцы в её волосы, притянуть к себе, почувствовать её горячее дыхание. — Просто я, наверное, хочу быть чуть ближе к Вам. Меня к Вам тянет. Я ничего не прошу, я понимаю, что у Вас своя жизнь, у Вас очень насыщенная жизнь. Свой круг общения, все такое, и такая, как я, будет здесь… ну, явно лишней. Но я просто хочу стать Вашим… другом? Наверное. Это точно слишком, да? Я просто хочу, чтоб Вы знали. Эти чувства ведь имеют право на жизнь? Оля подняла глаза, всматриваясь в лицо Инги Викторовны. Та слушала её и будто бы не слышала ничего нового или необычного. Как всегда, спокойная и собранная, и как прекрасна она в своём спокойствии! Желтые блики в стеклах её очков, тень на её лице, её губы, её руки, Боже, как она хороша! Но Оле стало страшно. Что если, услышав этот бред, она просто выгонит её ко всем чертям отсюда, никогда больше не обнимет и не улыбнется ей? Но Инга Викторовна ведь не такая. Оля судорожно вздохнула и закрыла руками лицо. Как же ей было стыдно. Она почувствовала, что по щекам вновь текут горячие слезы, оставляют липкие мокрые дорожки, смывают всю оставшуюся тушь. — Простите, — прошептала Оля, — Простите. Простите. Ещё какое-то время в воздухе висела вязкая напряженная тишина. Она поглотила все звуки, все мысли, вкусы и запахи. Огромное черное ничто окутало Олю. Казалось, она никогда не услышит хоть какого-то ответа. Это сводило с ума. Хотелось провалиться сквозь землю, вернуться на пару минут назад, молчать, молчать. Глупая, глупая, глупая! — Оль, — донеслось наконец до её слуха, — Посмотри на меня. Оля послушно подняла голову. Инга Викторовна всё так же сидела на краешке кухонной тумбы, свесив ноги вниз. Окурок в её руке уже потух. И во взгляде зелёных глаз читалось что-то, что Оля видела уже много раз и одновременно ни разу — такое знакомое и такое неизвестное. Этой ночью всё так странно. — Ты тоже должна знать одну вещь, — она бросила сигарету в цветочный горшок, — Я чувствую за тебя ответственность. Не как психолог или завуч, ты для меня не просто очередная ученица. Они смотрели друг на друга в упор. Из глаз Оли текли слезы, она уже даже не знала почему. Инга Викторовна отвела взгляд первой и продолжила: — Я в каком-то смысле заменяю тебе мать, давай будем называть это так. Но пойми, Оля, есть такая вещь — субординация. Я рискую своей работой, позволяя тебе остаться здесь, общаясь с тобой в таком ключе. Поэтому то, что я сейчас скажу, должно остаться между нами. Оль… — она загадочно улыбнулась ей из желтоватого полумрака кухни, — Если хочешь быть друзьями — давай будем друзьями. Оля просто не могла поверить в услышанное. Не могла ни улыбнуться, ни рассмеяться, ни сказать что-нибудь. Просто стояла, как каменная статуя, чуть пошатываясь из стороны в сторону. — Почему ты плачешь? Всё же хорошо. Соскочив с тумбы, Инга Викторовна подошла к Оле. — Дорогая моя, всё хорошо. — Вы не ненавидите меня? — надрывно выпалила Оля, — Вы не оставите меня? Инга Викторовна в шутку нахмурилась, поправила очки. Оля навсегда запомнит свет, исходящий от неё в эту секунду. Как блеснули в мягкой полутьме её глаза, как она серьёзно заявила: — Глупышка, конечно нет! — а потом добавила: — Дорогая моя, я всегда буду рядом. Всегда. И Оля, теперь уже от счастья рыдая, как сумасшедшая, в который раз бросилась на шею этой женщине. Инга Викторовна смеялась. Всегда. Всегда.