Формулы прощаний

Ничего больше не имело значения. Ни мать, ни отчим, ни друзья, ни школа, ни слёзы, ни снег, отливающий серебром. Всё это было где-то далеко, в другом мире. В мире, где несчастья, как кроваво-красные бусины, нанизываются на тонкую нить жизни. Здесь же, в этой квартире, не существовало боли и страха. Здесь они не найдут, не настигнут, как полицейские псы, идя по запаху горького дыма и дешевых приторных духов. Время перевалило за полночь. Инга Викторовна сидела за столом, её лицо освещало крохотное бра. И Оля понимала — она тоже не знает, что с этим делать. — Мать просто стояла и смотрела, — злобно выплюнула Оля, подводя к концу свой рассказ о событиях вечера, — Смотрела и всё. Я… — она осеклась, — Я хочу, чтобы он сдох где-нибудь на зоне. Я ненавижу его. Я никогда не смогу его простить. Я не хочу его прощать. Девушка хотела сказать ещё что-то, но уже слишком устала даже для того, чтобы злиться. Она шумно выдохнула, опустив тяжелую голову на руки. Помещением овладело почти траурное молчание. — Оль, — тихо начала Инга Викторовна, — Я поговорю с твоей мамой. Я обещаю, что этот человек тебя больше не тронет. Она потянулась к Оле через стол, взяла её холодную ладонь в свою. Девушка подняла голову. — Я обещаю, — повторила Инга Викторовна, — Так вышло, девочка моя, что мы обе от него настрадались. Этому нужно положить конец. Оля непонимающе нахмурилась и нервно сглотнула. Подавшись чуть вперед, она произнесла: — Обе?.. Инга Викторовна вздохнула и отвела глаза в сторону. Она отпустила руку Оли, откинулась на спинку стула. — Представь себе. Женщина поднялась с места. Выражение её лица как-то странно переменилось. Она будто бы даже стала выглядеть старше, ещё ярче выделялись теперь тонкие морщины, большие глаза наполнились серой тоской. А может быть, что просто свет так падал. Оля проследила взглядом, как Инга Викторовна вытянула из пачки очередную сигарету и закурила. — Это было очень-очень давно, — снова вздохнула она, — Может быть, ещё до твоего рождения. Не помню. Этот мужчина — мой первый муж. Как старательно они обе избегали упоминания его имени. — Мне было лет двадцать. Она открыла рот, чтобы сказать ещё что-то, но Оля поняла — слов не нашлось. Девушка ясно видела, как перед глазами Инги Викторовны мелькают замыленные, размытые кадры многолетней давности. Как вагоны скоростного поезда, с грохотом и свистом, так что не разобрать сути — только в упор смотреть. Она смотрела. Сигарета в её руках подрагивала. Инга Викторовна хотела говорить, рассказать что-то важное, но онемела. Женщина словно бы была где-то не здесь. Тёмное, глубокое, страшное — оно затягивало теперь и её тоже. В какой-то момент она опустила голову, закрыла руками лицо. Её плечи вздрогнули, Оля услышала сдавленный всхлип. И, наконец, увидела её «другую сторону». Уязвимая. Она уязвимая. — Инга Викторовна… Оля поднялась с места, но не решалась подойти ближе. Она испугалась. Никогда не думала, что увидит эту женщину такой. Просто не представляла. Инга Викторовна выставила вперед одну руку, другой продолжая стыдливо заслонять лицо. Она замотала головой и невнятно пробормотала дрожащим голосом: — Прости меня. Прости, я не могу вспоминать об этом. Я дала себе обещание. Оля понимающе кивнула, чувствуя себя бесполезной. Что она может? Что сказать, что сделать? — Это всё жалость к себе, понимаешь? Я не должна. — Инга Викторовна, — неуверенно прошептала девушка, — Мы можем об этом не говорить. — Так иногда бывает, когда ты молодая, глупая, и весь мир у тебя такой радужный, розовый, — она словно бы её не слышала, — И ты встречаешь человека, и ты хочешь прожить с ним всю жизнь. И прощаешь ему то, что нельзя прощать. И позволяешь то, что нельзя. Инга Викторовна резко выдохнула, смахнула со щек слезы. Она повела плечами, прикрыла глаза. И Оля снова увидела своего завуча. Уверенную в своих словах и мыслях, спокойную и собранную, не нуждающуюся ни в чьем сочувствии и жалости. Оля не знала — радоваться ей или плакать? Другая сторона, другая сторона, она была одержима мыслью увидеть её, рассмотреть за тысячей-тысячей масок. А теперь, когда столкнулась лицом к лицу — глупо стояла и бездействовала. — В каком-то смысле я ему благодарна, — Инга Викторовна горько усмехнулась, — Это сильно меня изменило. Физическое, моральное насилие… Как-то живешь и не думаешь, что такое может однажды коснуться тебя. А потом касается — и ты остаешься со всем этим одна. Она говорила будто о ком-то другом. — Прости, Оль, — она покачала головой, удивляясь самой себе, — Сегодня уже достаточно слёз, правда? — Мне жаль. Мне так жаль, что Вам пришлось через это пройти. Руки женщины уже не дрожали. Она улыбнулась и сделала затяжку, бледный дым витал в воздухе. Инга Викторовна жестом подозвала Олю к себе, потом взяла её ладонь. Поглаживая тыльную сторону большим пальцем, она сказала: — Всё нужно воспринимать как опыт. Помнишь, что я говорила? Не «за что», а «для чего». — Помню, — серьезно кивнула девушка. Засыпая на узком диване в темной гостиной, Оля не думала о том, что будет завтра (вернее, уже сегодня). Не думала о возвращении домой, о своей жизни и что делать с ней дальше. У неё перед глазами стояло лицо Инги Викторовны, отблески слёз на её щеках, отрешенный затуманенный взгляд. Ближе, кажется, быть уже невозможно. Они доверили друг другу столько всего. Но Оля хотела не этого, совсем не этого. В другой комнате, в этой чужой квартире спит самая любимая ею женщина, которая никогда не будет ей принадлежать. Это сжимало, разрывало, переворачивало что-то внутри. Горько-сладкая боль, ложь во благо, ложь во имя того, чтобы всё сохранить как есть. Как долго она еще выдержит? Сколько времени потребуется для того, чтобы со своим умением рушить всё вокруг, Оля смогла поломать и это?

* * *

— Мы с тобой нарушили любую субординацию. Так Инга Викторовна подвела итог всего произошедшего прошлым вечером. Хлопнула дверца автомобиля — и женщина села за руль. Утром она позволила гостье взять свою тушь и подкрасить брови карандашом, они выпили кофе и в шесть тридцать утра уже направлялись к дому Оли. Туда ей хотелось меньше всего, и Инга Викторовна понимала это, как никто другой. Теперь они подруги — только эта мысль и грела. И ранила больнее всего. — Что Вы скажете моей матери? — осторожно поинтересовалась Оля. Инга Викторовна, не отводя взгляда от скользкой дороги, ответила: — Скажу то, что должна. Теперь это не твоя проблема. Оля замолчала. Сегодня она проснулась и не смогла поначалу разобрать, где вообще находится. Окутанная запахом её духов, недавними воспоминаниями — сигареты, дым, полумрак кухни… всё перемешалось. Всё будто бы приснилось. Но что реально — так это мать, ждущая дома. И, возможно, не одна. Олю покоробило от одной мысли об этом. Инга Викторовна заметила. — Всё будет хорошо, — успокаивающе прозвенел её голос, — Не бойся. Я рядом и никуда не денусь. Оля вымученно улыбнулась. Они поднимались по лестнице. Девушка открыла дверь в подъезд своим ключом, боялась, что на звонок домофона ответит не мать. И тогда ей уже физически будет невозможно вернуться домой. Когда до нужной двери оставался один лестничный пролёт, Оля судорожно сжала руку Инги Викторовны. Та шла чуть впереди. Она ничего не боялась. Почему Оля не может так же? Почему колени снова трясутся? Трель звонка прозвучала, кажется, не из-за стены, а прямо в голове. Оля зажмурилась, ещё сильнее стиснув теплую ладонь женщины в своей, влажной от волнения и страха. — Кто там? Это был голос матери. Ответить Инга Викторовна не успела — дверь сразу открылась. Видимо, Жанна взглянула в глазок. — Оленька! — воскликнула мать, едва увидев девушку на пороге, — Оленька, я так волновалась! Она хотела было наброситься на неё с объятиями и притворными розовыми соплями, но Оля отступила за спину завуча. Как в детстве пряталась за маму или тётушку, когда приходили незнакомые гости. Напуганный ребёнок — вот вся она. — Можно мне войти? — спросила Инга Викторовна. В голосе её звучала откровенная неприязнь, которую она даже не скрывала. Оля тоже не стала бы. — Конечно-конечно, заходите, — тон матери был таким слащавым, отвратительным, — У нас тут, правда, бардак… Она глупо хихикнула. Её дочь не ночевала дома — она беспокоится о чистоте. Будто это имеет значение. Будто хоть что-то имеет значение. Оля готова была возненавидеть эту женщину. Нет, она не мама. Даже не мать. Она ей совсем чужая. Но мысли сейчас были о другом. Оля напряженно прислушивалась, надеясь не услышать шаркающие тяжелые шаги, принадлежащие ему. И пока что было тихо. — Оля, я не хочу, чтобы ты подслушивала, — мягко произнесла Инга Викторовна, — Мы будем на кухне, хорошо? Оля кивнула, направляясь в свою комнату. Она видела, как завуч бросила на её мать ледяной колючий взгляд. Закрыв за собой дверь, девушка опустилась на диван. За окном лаяли собаки, солнце ещё не взошло, бледное кружево веток сплеталось в грязном свете фонаря. В голове Оли царило полнейшее сумасшествие, как и в её жизни, собственно. Рука машинально потянулась к телефону. Отправив Веронике сообщение о том, что сегодня в школе её не будет (сослалась на температуру), Оля принялась листать ленту. Посты мелькали один за одним, она их даже не читала. Из кухни доносилось мерное гудение то одного голоса, то другого. Ни слова было не разобрать. Сейчас Инга Викторовна закончит этот разговор, и с чувством выполненного долга покинет квартиру. И Оля снова один на один останется с матерью, сама с собой, со своими демонами. Когда-нибудь они сожрут её изнутри. Однажды всё закончится, и дай бог, чтобы финалом истории не оказалась чья-нибудь смерть. Оле хотелось проснуться где-нибудь в середине лета. Это всё неправда, это не происходит с ней. Происходит не с ней. С кем-то другим. Она же осталась навсегда в желто-розовом августовском вечере своего дня рождения, пьяная и почти-почти счастливая. Оля воспринимала жизнь как странный квест, который нужно пройти без возможности сохранения. Это просто уровень, на котором она застряла. Слишком длинный, слишком сложный. Свернуть бы окно с этой глупой игрой. Дверь в комнату приоткрылась, девушка резко повернула голову. Инга Викторовна вошла и опустилась на диван рядом с ней. Положила руку ей на плечо и сказала: — Думаю, мы с твоей мамой друг друга поняли. Не беспокойся ни о чем. Из горла Оли вырвался нервный смешок. — Это будет сложновато, — дрожащим голосом произнесла она. — Понимаю, — кивнула Инга Викторовна, — Но постарайся. Тебе ничто не угрожает. Девушка устало вздохнула. Слишком много дерьма происходит. Сейчас она бы всё отдала за скучную стабильность и серое спокойствие. — Вы не можете защитить меня от себя самой. — Возможно, — согласилась женщина, — Никто, кроме тебя, не может. Но я могу подсказать тебе как это сделать. — Спасибо, — улыбнулась Оля. Инга Викторовна достала из кармана телефон и взглянула на время. Она поднялась с места и почти уже вышла за дверь, но обернулась. Глядя на девушку столь многозначительным взглядом, вполголоса произнесла: — Пообещай мне кое-что. Пообещай, что не наделаешь глупостей. Оля сглотнула. Как она может обещать, если сама не знает, чего от себя ожидать? — Обещаю, — услышала она свой голос. — Хорошо. Женщина чуть замешкалась, рассеяно окинула взглядом комнату и скрылась в коридоре. Хлопнула входная дверь.

* * *

Оля целый день сидела в своей комнате, смотрела какие-то фильмы, читала, переписывалась с Никой и Ваней так, будто всё в порядке. Ничего не в порядке. Девушка не знала, куда себя деть. Что-то происходило, но не снаружи, а глубоко внутри неё. То пожар, опаляющий внутренности языками пламени, заставляющий задыхаться от черного дыма. То пурга, заметающая всё холодным и белым, завывающая в ушах, оглушающая свистом. Но седой туман безумия перед глазами Оли постепенно рассеивался.