Формулы прощаний

Прошла неделя, наступил декабрь. С матерью Оля почти что не разговаривала, хотя та то и дело приходила к ней в комнату. Садилась на диван и долго смотрела, иногда пыталась что-то сказать, оправдаться. Хотя в последние дни уже нет. Дочь старательно её не замечала. Это уже слишком, такое она не простит. Иногда в голове проскальзывала странная мысль — если бы не отчим-мудак, вернувшийся по кой-то черт, то не было бы волшебной ночи рядом с Ингой Викторовной. Не было бы слёз и откровений, Оля не сказала бы столь важные слова, не узнала бы эту женщину такой, какая она есть. Может быть, всё и к лучшему, но матери знать об этом необязательно. У Дины был получасовой перерыв в нескончаемом потоке клиентов. В декабре так всегда — каждый хочет войти в новый год с новой прической, покорить всех красотой на корпоративе, подстричь детей к утреннику в детском саду. — Оль, я вчера с мужем спорила весь вечер, — посреди разговора вставила Дина, сделав глоток чая, — Сколько Жанне лет? Я говорила, что сорок. Костя говорит — больше. От упоминания матери Оле стало тошно. Однако же она ответила: — Сорок семь скоро будет. — Чего? — Дина выпучила глаза и едва не подавилась печеньем, — Да нет! — А что не так? — Она на столько и не выглядит… — она потупила взгляд, — Блин, серьёзно что ли? — Ну да, — хмыкнула Оля. — Н-да, мы не молодеем, — усмехнулась женщина, — Помню, она ещё в баре работала в двух кварталах отсюда. Мы туда с девками постоянно таскались после работы, когда ещё за мостом помещение снимали. Так и познакомились. — Понятно. Оля пыталась всем своим видом показать, что разговоры о своей матери вести ей ну очень не нравится. Однако Дина самозабвенно продолжила предаваться воспоминаниям. — Жанна была такой красавицей, я ей так завидовала… Да и сейчас она ничего ещё. За ней мужики толпами бегали, а она связалась с этим уголовником. Дина презрительно фыркнула и взяла из вазочки ещё одно печенье. — Никогда мне не нравился. Ты же помнишь Валеру? «Оленька, это же Валера, ты же помнишь его». Оля обнаружила, что пальцы вновь начинают царапать кожу запястья. Нет. Нужно перевести тему. Нужно что-то сделать. Инга Викторовна советовала избегать травмирующих ситуаций, но как их избежишь, если вся жизнь Оли — гребаная травмирующая ситуация? — Мы можем о другом поговорить? — раздраженно выплюнула она. Дина странно посмотрела на неё, подняв бровь. — Я что-то не то сказала? — Нет, просто… — Оля замялась, опустила взгляд, — Не хочу о матери. Выражение лица женщины сделалось заботливым и участливым, она подалась чуть вперед, опершись локтями о журнальный столик. Где-то Оля это уже видела. — Поругались, да? — предположила она. Но тут Оля подумала — если не сейчас, то когда? Да и кто может лучше знать Жанну, чем старая подруга? Может быть, это шанс. Ей нужно, ей необходимо понять, почему мать поступает так раз за разом, почему потом пытается всё исправить и заново портит — и так по кругу. — Дина, ты мать мою давно знаешь? — Ну да, ты ещё не родилась — мы уже были знакомы. Лет двадцать, наверное, — она посмотрела куда-то вверх, оценивая масштабы прошедшего времени, — Ужас какой, двадцать лет! — Она всегда такая была, как сейчас? — Не знаю, какая она сейчас. С ней было всегда весело, — Дина пожала плечами, — Почти всегда. А вот если мы вдвоем пили — начиналось дико печальное что-то. Она мне всегда говорила, что любить хочет. Вроде того что её много кто любит, а она никого. Это я дура, влюблялась постоянно, а меня использовали и кидали. Жанна — нет. Она использовала как раз, говорила, что по-другому не умеет. Оля какое-то время молчала под взглядом Дины. Кажется, она начинала что-то понимать. — А меня она любит, как думаешь? — спросила она, подняв голову, — Ну так, честно. — Если я скажу тебе — она меня живьем закопает, но хрен с ним, — Дина вздохнула, — Ты же не пойдешь разборки устраивать, а? Оля покачала головой. — Я не должна этого говорить, но раз уж… — снова вздох, — Слушай, ты взрослая девчонка, заслуживаешь знать. Жанна жалела, что родила тебя вообще. Этот факт не был чем-то неожиданным сам по себе, но почему-то сердце неприятно кольнуло. Оля сохранила равнодушное выражение лица. — Но ты дослушай, — Дина подняла одну руку, — Это сначала жалела, когда её твой отец бросил. Потом Валера появился, от него как раз ушла жена. Появился — и сел сразу за тяжкие телесные. Подрался бухой вроде, не знаю. Жанна же только к нему на «зону» и бегала, я впервые её видела такой. Сказала мне, что она наконец-то полюбила. А я слушаю такая и не понимаю — мне радоваться или что? Валера же козёл тот ещё. Дина кашлянула и сделала ещё один глоток остывшего чая. — Я как-то видела его с женой в баре. Он её туда притащил, нажрался, пошел курить, а к ней какой-то мужик полез. Она сидела, тряслась вся, а Валера как вернулся — так ей по лицу врезал. У неё кровь, слёзы, а он орет на неё, — она брезгливо поморщилась, — Я его сама от девчонки оттаскивала. У Оли внутри всё сжалось. Она ведь знала, кем была эта девчонка. Теперь ей уже не хотелось посадить его в тюрьму лет на двадцать. Ей хотелось задушить его собственными руками, разорвать ему глотку, заставить подыхать долго и мучительно. Выступить в роли сраной инквизиции, убить его самым изощренным способом только за то, что он смел своими грязными лапами касаться этой женщины. Этой самой прекрасной, самой доброй, самой мудрой женщины. Ещё недавно Оля и не думала, что можно ненавидеть сильнее. Но можно. — Но знаешь, Оль, Жанна тогда очень изменилась, — продолжила Дина, — И к тебе стала как-то поласковее. Сказала, что он тебя любит, как отец, что у неё семья теперь. Потом его снова посадили. Должен выйти уже, кстати. — Вышел, — выдохнула Оля. — Ты откуда знаешь? — удивилась Дина, — Хотя что я спрашиваю… В дверь постучали, и женщина направилась открывать. — Сейчас Светке концы подровняешь, мы с ней договорились, — подмигнула она, впуская в помещение длинноволосую женщину лет сорока. Пока Дина с энтузиазмом объясняла в который раз, что и как делать, мысли Оли витали где-то далеко. К ней пришло, наконец, осознание. Жанна просто хотела любить. Так глупо и банально — любить хоть кого-нибудь. Только вот она не умеет, не может так чувствовать. Словно бы эта способность за двоих, за мать и дочь вместе взятых, передалась вся Оле. Ведь та если любила — то до сумасшествия сильно, до боли, порой до ненависти. Жанна же просто не могла. Но в её жизни появился человек — совсем не тот, к которому подавляющее большинство людей стало бы испытывать хоть какие-то нежные чувства. А мать вдруг взяла и растаяла. И мечется теперь меж дочерью и возлюбленным, не в силах совладать с такой непривычной для неё любовью. Оправдывает ли это всё происходящее, эту историю, тянущуюся сквозь года? Оправдывает ли это хоть что-нибудь? Для Оли — нет.

* * *

Литература тянулась бесконечно долго. Долго и очень напряженно — Марина Николаевна спрашивала по журналу подробный пересказ главы «Героя нашего времени», а Оля главу эту дома даже не открывала. Она сидела и старательно изображала из себя подготовленную к уроку лучше всех, пока Ваня, тоже ничего не читавший, тихонько паниковал рядом. Звонок спас ситуацию. Оля предвкушала столовскую пиццу и еще четыре урока, два из которых — математика, кучу домашки после всего этого, необоснованную тревогу вечером и, может быть, что даже небольшую переписку с Ингой Викторовной. В целом, настроения не было. Марина Николаевна, будто бы это почувствовав, решила испортить его окончательно. — Оля Лаврова, задержись, пожалуйста, — попросила она, когда одной ногой Оля уже стояла в коридоре. — Вот блин, — прошипела девушка себе под нос. Ваня и Ника почти синхронно закатили глаза. — Мы тебя тут подождем, — сказала подруга, — Какой раз на неделе уже? — Второй, — буркнула Оля, закрывая за собой дверь кабинета. Действительно, Марина Николаевна с чего-то всерьез решила, что ученице до смерти необходима её помощь. То хотела поговорить с учителем, по предмету которого у Оли плохие оценки, то предлагала переписать какую-то работу (причем из всего класса ей одной), то просто интересовалась самочувствием. А однажды как бы невзначай всучила номер «телефона доверия». Оле даже подумалось, что, может быть, Инга Викторовна сболтнула чего лишнего. Но ей тут же захотелось ударить себя за одну мысль об этом. Нет! Эта женщина не поступит так с ней. Они же друзья. — Оля, опять вижу повязку на руке, — с беспокойством начала Марина Николаевна, — Что происходит? Скажи мне. Девушка вздохнула. — Ничего. Всё правда хорошо. Оля стояла перед ней, натянуто улыбалась и нагло врала. Но вот проблема — в эту ложь учительница больше не верила. — Ты пробовала обращаться к психологу? — спросила она, показывая тем самым, что все уже поняла, — Если у тебя проблемы, в нашей школе… — Да, я работаю с психологом, — прервала её Оля, — Она мне помогает, и все будет нормально. «А ещё мы с ней друзья», — пронеслась в голове глупая мысль влюбленной девочки. Марина Николаевна продолжала прожигать её многозначительным взглядом из-под очков. Да почему, почему ей больше всех надо? Оля искренне не понимала, но спросить напрямую не решалась. Она качнулась на каблуках из стороны в сторону и кивнула на дверь. — Можно я пойду уже? Учительница промолчала. Оля развернулась и стремительно зашагала к выходу. — Всё будет хорошо, Оль, — донеслось сзади. Девушка повернула голову, уже взявшись за ручку, и коротко кивнула. Приличная группа поддержки у неё набирается — тут и завуч, и классная. Кто следующий? Оля усмехнулась себе под нос, представляя, как пугающая стервоза-директриса носится за ней на цыпочках и советует хорошее успокоительное. Вероника и Ваня подпирали стену коридора, сложив руки на груди. Они чем-то даже были похожи — как брат и сестра. Вообще-то эти двое дружили с детства, но теперь почти не общались. Ника считала Ваню смертельно скучным, Ваня считал Нику чересчур взбалмошной и грубой. — Ну чё? — спросила подруга, — Мы после школы к тебе или куда? — Ко мне. — Но сначала за пивом, — Ника подняла с пола рюкзак и двинулась к лестнице, — Я с вами двумя без полторашки говорить не смогу.

* * *

Перемена была длинной, первые пять минут Оля стояла возле двери кабинета. Она прокручивала в голове свой разговор с Мариной Николаевной. Дурацкая паранойя просто ликовала, на радостях приобнимая девушку со спины и нашёптывая: «Классуха что-то знает. Твоя Госпожа Завуч проговорилась. Видишь, она такая же, как остальные. Такая же, такая же!». Оля просто не знала, как это прогнать. Голова начинала трещать от непомещающихся туда теорий по поводу происходящего. Девушка так бы и сходила с ума в окружении людей и в то же время в одиночестве, если бы поток её мыслей не прервал голос Сони. Одноклассница подлетела к ней и толкнула плечом. Хитро щурясь, она произнесла: — Слыш, Лаврова, погнали курить? Рядом будто из ниоткуда возник Влад Тихонов, очевидно, тоже ждущий от неё ответа. Пара секунд Оле потребовалась, чтобы вникнуть в обращенные к ней слова. — Так охранница же хрен выпустит, — девушка непонимающе нахмурилась, — Мимо нее не проскочишь. — Да её нет сегодня! — радостно воскликнул Влад, — Она вроде ногу сломала или что там не так с ней… Там только вахтерша, а ей вообще насрать. — Пошли, не ссы! — поддерживала Соня, — Перед матаном самое то. Оля почти не раздумывала над ответом. Курить хотелось ужасно, а глупые страхи и сомнения просто сжирали изнутри. Нужно было как-то сбежать от всего, выйти из этого состояния. Может, на свежем воздухе с сигаретой в руке это и удастся сделать. — Ладно, погнали. Они незаметно, как истинные ниндзя, пробрались к раздевалке и взяли свои куртки, оставаясь вне поля зрения вахтерши. Повезло ещё — пятый класс уходил сегодня пораньше, так что влиться в вытекающий из парадных дверей поток школьников было проще простого. Так подростки и сделали — и спустя секунд десять сумасшедшей толкучки оказались на заснеженном крыльце. — Ебать, получилось! — с облегчением выдохнула Соня, — Давайте за тот дом теперь! Радостно хохоча от осознания собственной ловкости, они пробежали под окнами и едва затормозили на льду, оказавшись за воротами школы. Руки тряслись от приятного волнения. Вот какие они умные, всех провели и сейчас будут курить, пока всякие неудачники о сигарете посреди учебного дня могут только мечтать. — Вот это жизнь! — восхитилась Оля, делая затяжку. Она почувствовала, как разум, сбросив балласт свинцовых мыслей и выдумок, становится легче. Теперь успеть бы к звонку, а всё остальное неважно. Вокруг блестел подтаявший снег, пережженные волосы Сони трепал ветер, запуская в них звездочки-снежинки, Влад в расстегнутой куртке дрожал и ежился от холода. Все-таки живет в Оле дух неисправимого авантюриста. О-о, что с ними сделает директриса, если вдруг поймает! Но она не поймает. — Блять. Влад и Оля синхронно повернули головы, глядя на Соню. Та стояла, не двигаясь, и пялилась в одну точку. Движущуюся, внушительных размеров точку в тяжелой черной шубе, с короткими белыми волосами. — Нам пиздец, — сигарета выпала из рук одноклассника, — Девки, я вас всегда любил, за все спасибо. — Оля, че делать? Но Оля молчала. В голове сплошной мат, который так хотелось произнести вслух, да погромче. Расстояние между ними и директрисой сокращалось с каждой секундой. Все уже давно выбросили окурки в снег, да только смысл в этом едва ли был — никого не спасло. — Молодые люди, вы какой класс? — голос её был строгий, стальной и пугающий, — Всех троих попрошу в мой кабинет. Оля уже знала, что в кабинете директора нет ничего страшного, кроме самого директора. Урсула шла позади них, словно следя, чтобы никто не думал сбежать и затеряться в толпе. Соня была красная, как рак, Влад белый, как мел, и только Оле было почти что все равно. Родителям точно позвонят. Оля прекрасно понимала, что ей ничего не будет. Мать только страдальчески вздохнет и пообещает Урсуле принять меры, но, конечно, забьет на это. Стены кабинета директрисы были увешаны наградами, дипломами, всюду стояли какие-то дурацкие пластиковые кубки за первое место в чем-то там. Не хватало только портрета самой Урсулы аккурат над её столом. Тогда был бы полный комплект самовлюбленной стервы. — Ждите здесь, — приказала директриса, выходя в коридор. Дверь хлопнула — и все трое остались стоять в траурной тишине. — Это ты всё, мудак, блять, — злобно шипела Соня, — «Пошли поку-урим, да никто не спалит, да всё нормально будет». Ага. Доволен? — Чё я-то сразу? Ты сама согласилась! — Закройтесь оба, а? — буркнула Оля, — Ничего нам не будет, успокойтесь. Соня и Влад почти синхронно фыркнули. — Меня батя дома с говном сожрет! — воскликнула одноклассница, хватаясь за голову, — Пиздец. Просто пиздец. В тот же момент, когда она это произнесла, дверь в кабинет отворилась. Оля рефлекторно повернула голову — и обмерла. Вперед Урсулы в кабинет вошла Инга Викторовна. В красивом черном платье с кожаной отделкой, в такого же цвета туфлях без каблука, с холодным строгим выражением лица. Нет! Только не она! Да пусть хоть в полицию звонят, пусть хоть Олю запихнут в отделение, что угодно, только бы Инга Викторовна не разочаровалась в ней! Только бы её не отчитали, не заставили позориться на глазах этой женщины! — Ольга, вот от тебя такого не ожидала, — звучал в голове её голос, — И как мне быть с тобой, когда ты создаешь столько проблем? Извини, конечно, но может не будешь больше писать мне? Я крайне разочарована твоим поведением. Оля тряхнула головой, прогоняя это наваждение. Она подняла взгляд — и столкнулась с зелеными глазами напротив. Инга Викторовна чуть нахмурилась, заметя её среди присутствующих, непонимающе склонила голову набок. Олю начало трясти. Прозвенел звонок. Боже, о чем она только думала, соглашаясь на это все? Сидела бы себе сейчас на алгебре, решала бы чертовы эти неравенства, функции описывала, как все нормальные люди. Но она в кабинете директора, по обеим сторонам от неё паникуют Соня и Влад, а чуть в стороне стоит Инга Викторовна, что кажется такой ледяной и колючей. Стоит и даже на неё не смотрит. — Инга Викторовна, как я уже сказала, эти трое решили, что раз Тамара Андреевна болеет, им можно выходить за территорию школы в любое время, — объясняла директриса, — Это уже не первый случай, когда я сама лично ловлю этих молодых людей за подобным. За исключением девушки посередине. Инга Викторовна молчала, так и не взглянув на девушку посередине. Да, Соня и Влад часто попадались на каких-то мелких шалостях. А для Оли вся ситуация — своеобразный дебют. Инга Викторовна разочаруется в ней. Она её возненавидит? Она откажется от неё? Боже, ноги уже подкашивались. С какой же скоростью мозг Оли способен был делать из мухи слона! — Вы понимаете, что нарушили устав школы? — директриса чуть повысила голос, — Для вас он, видимо, не писан! Вы своими выходками просто подрываете репутацию нашей школы! А если поступят жалобы от жителей домов, где вы под окнами курите? Бессовестные! — Анжела Альбертовна… — подала голос завуч, но была тут же прервана. — Инга Викторовна, как вы считаете, какие меры мы должны принять по отношению к этим… — она как-то очень неловко осеклась, — К этим нарушителям? — Может, простите нас на первый раз? — робко пробурчала Соня. Влад посмотрел на неё, как на ненормальную. — Далеко не первый раз, София, далеко не первый! — гневно воскликнула Урсула. Оля обычно пугалась, если кто-то кричал, но сейчас ничего уже не слышала. Её взгляд был сосредоточен на мимике Инги Викторовны, искал подсказку — правда ли она злится или всё напускное? Но она казалась скорее равнодушной, чем разозленной. Это хорошо? Так и должно быть? Она разочаруется в Оле. Она точно разочаруется. — Знаете, что мы сделаем? — директриса самодовольно сложила руки на груди, — Мы отправим список фамилий в детскую комнату, пусть там решают, на учет ставят. Думали выйти сухими из воды? — Анжела Альбертовна, я не думаю, что стоит заходить столь далеко, — Инге Викторовне наконец предоставили слово, — Мы можем просто уведомить родителей о случившемся. Мягкий тон завуча по сравнению с дребезжащим голосом директрисы приятно ласкал слух, даже как-то успокаивал. Урсула едва сдержалась, чтобы не закатить глаза. Создавалось впечатление, будто ей просто нравилось видеть перед собой напуганных, как затравленные зверьки, школьников. Нравилось наводить на них еще больший ужас своей важностью и авторитетом. Это все директрисы такие или только в их школе? Оля старалась отвлечься на мысли об этом. Не получалось. Не в таком положении. — К тому же, Анжела Альбертовна, с этой девушкой ранее проблем не возникло. Оля вздрогнула. Инга Викторовна указывала рукой в её сторону. В какой-то момент скользнула по ней взглядом — и вернула его к директрисе. — Я уверена, что это просто нелепая случайность. Наверняка она просто вышла за компанию, что называется. — Как Ваше имя? — спросила директриса, чуть понизив тон. — Оля, — пискнула она. — Ольга, Вы тоже выходили курить или нет? Девушка кожей ощущала, что все смотрят на неё. И Инга Викторовна тоже. Смотрит строго, лицо её напряжено, она будто пытается что-то сказать. Что-то вроде «давай, прекрати тупить, спасай себя», если Оля правильно истолковала.  — Я вышла просто так, — выдохнула она, — Я не курю. Брови Сони поползли вверх от такой наглой лжи, но одноклассница вовремя поняла, что ей-то уже точно не отвертеться, так что не стоит отнимать шанс у подружки по несчастью. — Допустим, я верю Вам, — снизошла Урсула, — Но факт остается фактом — Вы нарушили устав школы. Инга Викторовна продолжала прожигать её взглядом. Оля не понимала, говорит ли она все правильно или же делает только хуже. — Простите, этого больше не повторится. Золотое правило для любого, кто попадал к директору в кабинет: «Извинись и заткнись». Оно не раз спасало не самых послушных учеников этой школы, значит, что и Олю спасет. Урсула сделала вид, что задумалась, а потом вздохнула: — На первый раз прощаю, можете идти. Но не смейте думать, что я об этом забуду. Оля коротко кивнула в знак — чего? — согласия, благодарности, прощания, и на ватных ногах вышла за дверь. И куда ей теперь идти — на урок или рыдать в туалет? Её жутко трясло, дыхание сбилось, сердце колотилось так, что готово было, кажется, раздробить ребра. Почему-то ощутила она это только сейчас. — У Вас урок, Инга Викторовна, — послышалось из-за двери, — Дальше я разберусь сама, идите. Не успела Оля опомниться, как едва не столкнулась с ней, покидающей кабинет. Девушка готова была провалиться сквозь землю от стыда. Вот они и остались вдвоем. Сейчас Инга Викторовна все ей скажет. Сейчас-то всё окончательно и сломается. Оля снова все разрушила. Идиотка, идиотка, идиотка! Но Инга Викторовна удивленно поглядела на неё, осторожно прикрыла дверь и ласково произнесла: — Оля, ну как так получилось? — Простите меня, — прошептала девушка, — Я не должна была, я… Простите. Она не могла поднять глаз. Тишину пустого школьного коридора нарушали лишь голоса учителей, что доносились из кабинетов. Сейчас Инга Викторовна одним своим словом перечеркнет всё. Она в полном праве это сделать. — За что тебя прощать, Оль? — по-доброму усмехнулась женщина, — Не говори глупостей. Ты как, в порядке? Тебя всю трясет. — Вы ведь не оставите меня из-за этого? — она словно её не слышала, — Вы ведь не бросите меня? Я знаю, я подрываю авторитет школы и… Оля в ужасе спрятала лицо в ладонях. Хотелось просто исчезнуть. Отмотать назад время, не идти с этими двумя идиотами никуда. Но тут она почувствовала, как рука Инги Викторовны легла на её плечо, потянула её чуть вперед, прижимая к груди в легких объятиях. — Оля, Господи Иисусе, ты совсем с ума сошла? — негромко произнесла завуч, — Успокойся, пожалуйста. Всё хорошо. Я тебя не брошу ни-ког-да. И это уж точно не повод. Девушка только тихо всхлипнула, поздно осознав, что уже плачет. Хорошо хоть, что тушь водостойкая. — Опять себя накручиваешь, глупышка, — Инга Викторовна отстранилась и чуть приподняла Олин подбородок, заглядывая ей в глаза, — Всё хорошо. Иди на урок. И Оля счастливо улыбнулась, вновь бросившись в объятия своей любимой. Она только рассмеялась, поглаживая кажущуюся такой крохотной, такой напуганной Олю по спине. Та же медленно сходила с ума. По мнению её самой, да и объективно тоже, Оля вела себя очень глупо. Но что ей делать? Что делать, когда в голове такая каша, когда любая мысль сводится к осознанию бесконечной любви к этой женщине, когда каждый шаг кажется неверным, когда хочется на коленях извиняться за одно только свое существование? Оля надеялась, что Инга Викторовна это поймет. И она понимала, иначе не стояла бы сейчас здесь, посреди учебного дня под дверью кабинета директора. Мудрая женщина, сильная женщина, Оля никогда не встречала никого подобного прежде. Вот и причина, почему ничего никогда не получится, почему Оля никогда не станет здоровой и счастливой просто так, не из-за чего-то конкретно. Никогда не найдет с собой гармонию, не полюбит себя. Ведь тогда не будет возможности получить от Инги Викторовны немного сочувствия, немного жалости, хоть толику от всей любви, что в ней живет. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Но Оля выбирает тонуть.