Формулы прощаний

Они сидели на полу под подоконником в гостиной. Окно было приоткрыто, с улицы тянуло холодом. Где-то вдалеке взрывались петарды и хлопушки. Из телевизора жужжали навязчивые мотивы новогодних песен. Инга Викторовна твердо заявила, когда Оля достала из рюкзака как бы случайно прихваченную с вечеринки бутылку: — Я не буду пить со своей ученицей. Но в конце концов сдалась. Видимо, тоже решила, что терять уже нечего. Они разливали по бокалам вторую порцию вина, обе уставившись в пустоту. Никто не знал, как начать этот разговор. Инга Викторовна особенно и не хотела его начинать, и продолжать, кажется. А вот Олю было уже не унять. — Что у Вас произошло такого, что Вы так плакали? — спросила она, чуть придвинувшись к завучу. Та вздохнула и покачала головой. — Никто ничего не узнает, — заверила девушка, — Вы можете мне доверять. Правда. — Я знаю. В последнее время только тебе и могу. Если бы Оля не была такой пьяной, эти слова до глубины души тронули бы её. Сейчас же ей просто хотелось узнать ответы. — Этот брак, в котором я уже семь лет как состою, он скорее для галочки, — она нервно дернулась и осушила бокал до дна под удивленным взглядом Оли, — Никто никого не любит, и я, и муж в курсе. Но мы продолжаем так жить, потому что… не знаю почему. Очень удобные друг для друга, наверное. Зачем все это было — не понимаю. О чем оба думали? Мимолетная страсть — и вот уже заявление в ЗАГС подаем. А потом все потухло. У него-то точно. Я просто вижу, как моя жизнь ускользает. Мы так друг к другу привыкли, что просто так все разорвать уже не можем. Он вечно в разъездах — где и с кем, я понятия не имею. Но знаю, что он мне изменяет на постоянной основе. — А Вы что? Тоже? — Нет! — возмутилась Инга Викторовна, — Нет. Не могу так. Оля неверяще замотала головой. Так же просто нельзя! Эта женщина так прекрасна, она же лучше всех, как её может быть недостаточно? Оле хватило бы с головой, только вот это невозможно. А он, тот, кто смеет называть себя её мужем, совсем не ценит её. Оля бы ценила. Целовала бы её перед сном, таскала бы ей глупые цветочные веники и шоколад, говорила бы ей каждый день о том, как сильно любит. Почему она не родилась мужчиной, почему не родилась на двадцать лет раньше? Почему не может занять чужое место? — Это же неправильно. Так быть не должно. Инга Викторовна печально улыбнулась. Она подняла руку и невесомо коснулась волос Оли, отводя назад упавшие на лоб пряди. — Если бы ко мне однажды пришла женщина с такой ситуацией, я бы сказала ей… — она задумалась, — Я бы сказала, что это токсичные отношения, от которых пора отказаться. — А почему Вы не откажетесь? Взгляд Оли был таким по-детски наивным. Она и правда не понимала. — Иногда жизнь не оставляет выбора. Сегодня он обещал приехать. Мы были в ссоре, понимаешь. Я хотела поговорить с ним, но у него снова появились какие-то неотложные дела, — она махнула рукой, — Ничего удивительного. Просто я немного сорвалась. Позвони ты чуть позже — все было бы уже нормально. Оле стало вдруг так обидно за Ингу Викторовну. Или в большей степени даже за себя. Оля ведь ради этой женщины готова была горы свернуть, решилась бы на что угодно, все бы сделала, лишь бы только она была счастлива. А он не мог даже просто приехать! Он заставил её плакать. Теперь Оля злилась. Она схватила Ингу Викторовну за руку, посмотрела ей прямо в глаза и надрывно воскликнула: — Вы не заслужили всего этого. Вы не заслужили! Лицо женщины переменилось. Зеленые глаза смотрели с такой вселенской тоской и скорбью, что мурашки по коже. — Ты ошибаешься. Я заслужила ещё чего похуже. Оля непонимающе уставилась на неё. Почему-то девушке думалось, что самоненависть — исключительно её удел. — Ты идеализируешь меня, — вполголоса произнесла Инга Викторовна, — Не надо, Оль. Ты не представляешь, сколько я всего натворила за свою жизнь. Теперь я расплачиваюсь, понимаешь? — Нет, — покачала она головой, отпустив руку женщины, — Нет. Не бывает идеальных людей, но есть люди, которые намного лучше других. Как Вы. Инга Викторовна вздохнула. — Может быть, ты и права. Какое-то время они сидели в тишине. За окном то и дело раздавались громкие хлопки от взрывающихся петард, смех, пьяная ругань. Оля до сих пор не находила способа осознать всю ситуацию. Могла ли она еще осенью, в самом начале всего подумать, что будет отмечать Новый Год, попивая вино со своей любимой? Нет, тогда единственное, чего ей хотелось (в пределах её возможностей) — чуть подольше посмотреть на Ингу Викторовну на уроке или где-нибудь в коридоре. Вдохнуть её запах, пока она в спешке пролетает мимо. Поймать на себе её взгляд, разглядеть получше её платье и подвески на изящной шее. А теперь они вдвоем сидят на полу, уставившись в пустоту, и молча пьют. — Что я значу для Вас? — спросила Оля в какой-то момент, — Я не претендую ни на что, конечно, но… Инга Викторовна печально улыбнулась себе под нос. — Знаешь, Оля, — она вздохнула, — Что-то да значишь. Девушка понимающе кивнула. «Что-то» — уже неплохо. — Это правда важно для меня. — Наверное, я отношусь к тебе… — Инга Викторовна задумчиво поднесла палец к губам, — Как к дочери. Это ближе всего. Как к дочери. Оля усмехнулась про себя. А на что она ещё рассчитывала? По правде говоря — да ни на что. Иногда нужно довольствоваться малым. Пора принять — им никогда не стать ближе, чем сейчас. Но если бы Оля знала, что конечной точкой её пути к сближению со своим завучем станет вот это отношение «как к дочери», все равно бы согласилась его пройти. Ведь Олина боль — её собственные проблемы. И она никогда не раскроет карт. — Дочери у меня никогда не было — и вот ты ей стала, — она продолжала тоскливо улыбаться, — Так странно. Оля не хотела об этом слушать. Она резала её без ножа, сама того не подозревая. Нужно было срочно перевести тему, но пьяный мозг не нашел ничего лучше, чем спросить: — А Вы хотели бы себе детей? — Да. Только у меня их быть не может. Ещё одна неловкая, до одури долгая пауза. Оля не знала, что сказать. Инга Викторовна открывалась ей, доверяла самые потаенные свои стороны, а ей, пьяной глупой девчонке, и сказать-то нечего. Больше всего Оля боялась, что все выглядит так, будто ей все равно. Но молчит она как раз потому, что ей слишком не всё равно. Настолько, что не находится слов. — Ну… — промямлила Оля, опустив взгляд, — У Вас есть я. Инга Викторовна коротко рассмеялась, провела по почти что оголенному плечу Оли рукой. — Правильно, — кивнула она, — Зато есть ты. Когда бокалы опустели в очередной раз, а в след за ними и сама бутылка, настроение стало значительно лучше. У Оли была на эту ночь только одна цель — не дать Инге Викторовне снова заплакать, не позволить ей думать о плохом. И потому девушка травила дурацкие истории о их с Никой пьяных похождениях, о том, как они однажды случайно попросили купить пива у мента, а потом убегали, о том, как Оля разбила колени, упав на заброшенной стройке в дыру в полу. Точно не то, чем стоит делиться со своим школьным завучем. Но ничего другого на ум не шло, да и не завуч она сегодня. Сегодня Инга Викторовна — её подруга. Из телевизора Аллегрова, сверкая ботоксом на нестареющем лице, вопила «Угонщицу» и «Шальную императрицу». И пусть особенно на экран внимания Оля не обращала, у неё уже вяли уши. — Так, мне это надоело! — воскликнула она наконец. Оля, чуть пошатываясь, направилась в прихожую. Нужно было включить что-нибудь получше эстрадной попсы. Интересно, совпадают ли их с Ингой Викторовной музыкальные вкусы? Узнать это было, похоже, не суждено. Проверив карманы пальто, Оля достала свой телефон и поняла, что он безнадежно разряжен. Мать, наверное, звонила уже раз сто и дома точно убьет. Хотя разве это важно? Такая мелочь! Оля празднует Новый Год в компании своей любимой! Телевизор замолк. Оля обернулась и увидела, что Инга Викторовна его выключила. В ту же секунду из динамика её телефона, что она держала в руке, донеслась какая-то смутно знакомая Оле мелодия. — Думаю, всё лучше, чем это, — женщина улыбнулась. Оля вернулась в гостиную и прислушалась. Да, эту песню она абсолютно точно знала. «No matter where you go, you'll never have control, No one makes it out alive, no one makes it out alive in paradise» — The Neighbourhood? — догадалась Оля. Она была даже немного удивлена. Подумать только, это же одна из её самых любимых групп. Инга Викторовна рассмеялась. — А ты думала, училки только Киркорова с Пугачевой слушают? — Вы не училка, — Оля подошла ближе, — Вы знаете, что Вы очень красивая? Она снова смеялась. Её смех звучал лучше любой музыки. Задевал что-то в душе Оли сильнее самых проникновенных текстов, самых сильных аккордов. — А ты очень пьяная, — прошептала Инга Викторовна, хитро щурясь. Оля положила ставшие такими тяжелыми руки на её плечи. Их лица находились так близко друг к другу. Непозволительно близко. — Я хочу танцевать, — заявила Оля, — Музыка обязывает. Инга Викторовна улыбалась. Улыбалась и не говорила больше ничего. Они медленно кружились посреди гостиной в танце, у которого нет названия. Оля чувствовала все так ярко, так сильно, как никогда раньше. И её обжигающее дыхание на своей шее, и тепло её изящного тела, и то, как её пальцы перебирают пряди волос Оли. Она не чувствовала привычного отвращения от чьих-то прикосновений к своей голове. Она млела. Она ощущала и свой собственный болезненный трепет. И то самое запретное, то самое желанное. Инга Викторовна так близко, так близко. Оля смотрит в родные зелёные глаза и не может оторваться. Летний лес, еловые ветви, желтые блики солнца на усыпанной хвоей траве. Есть ли на свете что-то прекраснее этих глаз, в которых отражается вся Олина жизнь, прекраснее этого лица, этой призрачной улыбки на тонких губах? Песня играла на повторе уже раз пятый точно. «It was hard to believe 'Cause you never feel enough, it never fills you up, And if lyin' on an island is the closest that you'll come, Then run, go ahead, have fun, run» Но это сильнее Оли. То самое — сладкое и запретное. Она не в силах больше противиться, не в силах. Дело в выпитом вине, в волшебстве новогодней ночи, в ней самой? В любом случае, всё уже неважно. Оля медленно приближается своими губами к губам Инги Викторовны. И ей страшнее всего — вдруг она испуганно отпрянет, оттолкнет Олю, выкинет её за дверь и никогда больше не захочет видеть? Но женщина стоит, не двигаясь, и её пальцы всё еще сплетены в Олиных волосах. И в тот момент, когда их губы соприкасаются — Боже! — весь мир разбивается вдруг с оглушающим треском на миллион острых осколков. И все они проходят сквозь Олю, но она не чувствует боль. Мир разрушен, мир собирается заново в новый, такой же, но в то же время совсем иной, лучший. Оля боится шелохнуться лишний раз. Её руки осторожно спускаются на талию Инги Викторовны, а разум пылает, сверкает цветными огнями, как новогодняя гирлянда. Закрыв глаза, Оля видит её радужные блики. А потом чувствует, что женщина стремится углубить поцелуй. Что её губы обхватывают губы Оли, что её дыхание окончательно сбивается. Оля пытается прижаться к ней ещё сильнее, но сильнее уже нельзя, и по щекам её текут слёзы — столько эмоций хрупкое девичье тело не способно в себя вместить. Поцелуй этот соленый и долгий, и никакие слова не расскажут обо всех чувствах лучше, чем он. Когда они падают на диван, Оля уже не понимает толком, что делает. Сами собой её руки лезут под свитер женщины, касаются её обнаженной кожи. Нежной, бархатной. — Инга, Инга, Инга… — шепчет Оля, словно в бреду. Она чувствует влажные поцелуи на своей шее. Всё тело покрывается мурашками. Ей почти что больно от этих касаний. Как же долго она их ждала. Оля была уже готова стаскивать с Инги Викторовны одежду, черт, да хоть разорвать прямо на ней. Слишком сильно она этого хотела. Хотела её. Даже не физически — она хотела быть ещё ближе, стать с этой женщиной одним целым, поцелуев и прикосновений было для этого мало. Катастрофически мало. И воздуха, воздуха уже не хватало. Оля задыхалась своей любовью. Её уносил ураган, как Дороти в волшебную страну Оз. За окном послышались взрывы. Казалось, что разом сотни салютов взмыли в небо, осветили гостиную, как вспышки молний. С улицы доносились радостные крики, возгласы, детский визг, лай собак — все вперемешку. Оля вздрогнула и открыла глаза. Инга Викторовна лежала рядом, её щеки алели то ли от стыда, то ли от желания. Пересохшие губы были чуть приоткрыты. Она смотрела на неё, зелень глаз потемнела. — С Новым Годом, — прошептала женщина. — С Новым Годом, — столь же тихо повторила Оля. И когда она вновь попыталась накрыть её губы своими, Инга Викторовна отвернулась и прикрыла глаза. Её ресницы дрожали. Оля ничего не понимала. — Мы не можем это делать, — она помотала головой, — Пойми, Оля, не можем. — Мы уже делаем. Оля сделала попытку вновь запустить руки под её свитер, но женщина её остановила, ухватив за запястья. — Нет. — Я люблю Вас! — воскликнула Оля, подскочив на месте, — Я Вас так люблю! — Ты пьяная, — она отодвинулась в сторону, — Тебе лучше поспать. Но Оле нужен был отнюдь не сон. — Вы любите меня? — спросила она, глядя на Ингу Викторовну в упор, — Скажите. Вы меня любите? Она отвела глаза в сторону и поднялась. Означало ли это «да» или «нет»? Пару минут назад они, казалось, обе так хотели друг друга, так горячо целовали, но что случилось потом? Что Оля сделала не так? Она все разрушила. Все разрушила. — Я принесу тебе одеяло и подушку, — сказала Инга Викторовна, выходя из гостиной, — Жди здесь. Оля проводила её взглядом. Невозможно было даже ровно держать голову, и девушка безвольно опустилась на диван. Глаза сами собой закрывались. Но ей нельзя спать, нельзя! Они должны во всем разобраться прямо сейчас, все решить, все друг другу сказать. Подтянув колени к груди, Оля ощутила, что её постепенно уносит всё дальше от реальности. И когда совсем рядом послышались шаги, когда её накрыло что-то колючее и тяжелое, она уже была не в силах двигаться.