Формулы прощаний

Оля открыла глаза. Прямо ей в лицо светила настольная лампа, а за окном сгущалась зловещая темнота. Девушка лежала в своей комнате, на своем диване. Мерно тикали часы над шифоньером, Оля посмотрела на время — половина седьмого. Утра или вечера? В голове сплошная пустота. Как она оказалась здесь, что случилось? Последнее, что она помнила — заплаканное лицо Вани, склонившееся над ней. А до этого? Что было до этого? Почему Ваня плакал, как она добралась до дома — всё стерлось. — Мам! — позвала Оля, — Мама! Жанна! Никто не отзывался. Эхо разнеслось по пустой квартире. Оля не могла даже испугаться, она совсем ничего не чувствовала. Конечности словно налились свинцом, голова гудела. Нужно было подняться и идти… куда? Хоть куда, лишь бы во всем разобраться. Оля плелась по темному коридору, придерживаясь за стену. Опершись о комод, девушка нащупала что-то рукой. Телефон. Мать заботливо его зарядила. Оля набрала номер Вероники — уж она-то точно в курсе, как всё так получилось. Трубку взяли не сразу. — Алло, — послышался дрожащий женский голос. — Галя? — удивилась девушка, — Дай Веронику, пожалуйста. Каждое сказанное слово отдавалось болью в висках. Слишком много выпила, похоже. — Оля, ты разве… — Галя всхлипнула, — Ты издеваешься? — Чего? — Ника умерла! — выпалила она и окончательно разрыдалась. И телефон выпал из рук Оли. Она всё вспомнила. Они приходят в квартиру Бори, Илья говорит, что Ника выпала из окна. Но Ника не могла взять и выпасть из окна, нет, она просто спряталась. Оля так и не нашла её. Галя тоже просто подыгрывает всему этому балагану. И Ваня. Они все решили её разыграть, они решили над ней жестоко подшутить. Люди очень жестоки, о, они очень жестоки! Шутка затянулась. Когда это кончится? Но Ника правда мертва. И виновата в этом Оля. Девушка опустилась на пол. Если бы она не убежала к Инге Викторовне, если бы осталась, если бы не дала Веронике напиться, если бы… Ваня кричал, что её убил Боря! Если бы Оля спасла её от него, если бы не дала им начать ругаться, если бы оттащила Борю от своей подруги, если бы ещё тогда, в супермаркете убедила бы Нику расстаться с ним… Если бы не дала ей пойти с ним на свидание в начале осени, если бы… Всё было бы иначе! Оля виновата во всем, только Оля, больше никто! Она пила вино со своей любимой, когда Вероника плакала, сидя на узком подоконнике у раскрытого окна. Она целовала свою любимую, когда Вероника отталкивала от себя разозленного бойфренда. Она пыталась трахнуть свою любимую, когда Боря подошел вплотную к Веронике. Она дотрагивалась до нежной кожи своей любимой, когда Вероника летела вниз с седьмого этажа. Оля тоже должна умереть, чтобы восстановить баланс. Все дело в балансе, в игре тени и света. Свет не может существовать без тени, ровно как и тень без света. Вероника была светом, Оля — тенью. И они должны быть вместе по ту сторону. Оля должна вымолить прощение. Она не сможет с этим жить. Номер Инги Викторовны всплыл в голове сам собой. Нельзя уйти, не попрощавшись с ней. Она обещала не делать глупостей, но разве же это глупость? Оля сделает то, что должна. Все события, что имели место в её жизни, вели её к этому моменту. Изначально, с самого рождения. Мысли шептали ей «открой окно, открой окно, открой окно». Так душно. Так жарко. — Инга Викторовна, — пробормотала Оля в трубку. — Да? Она улыбнулась. Как же прекрасен этот голос, как же нежно он ласкает слух. Это последний раз, когда Оля слышит его. — Простите меня, — произнесла девушка, — Я Вас очень люблю. На том конце провода висело молчание. — Оля, что ты задумала? — строго спросила Инга Викторовна. У неё такое красивое лицо, такие большие глаза, самые нежные губы. Оля продолжала улыбаться, воображая себе, что женщина сидит сейчас рядом с ней. И её нежные руки укутывают глупенькую маленькую девочку, согревают её, гладят по спине. А вокруг витают её духи. Как тогда, когда они обнялись впервые. — Я сделаю то, что должна, — объяснила Оля, — Вы не будете сердиться? — Оля, где ты сейчас? Впервые в голосе Инги Викторовны проскальзывали нотки настоящего страха. — Не волнуйтесь, я дома. Всё будет хорошо. Так она всегда любила повторять. — Где твоя мама? — Не знаю. Думаю, она бросила меня, — беспечным тоном произнесла Оля, — Меня все бросили. Или я бросила всех. Всё так сложно, знаете. — Оля, пожалуйста, — дыхание женщины сбилось, голос дрожал, — Оленька, я скоро приду, хорошо? Ты же откроешь мне дверь? Ты должна меня дождаться, девочка моя, ты дождешься? Оля задумчиво надула губы, как ребёнок. — Я не знаю. У меня мало времени. — Оля, не клади трубку, хорошо? — на том конце провода хлопнуло что-то, кажется, дверь, — Я буду рядом. Я тебя не брошу. — Вы сказали «нет». — Что? Девушка пожала плечами. — Это правда. — Оля… Но дальше она уже не слушала. Нажав на кнопку сброса, Оля поднялась с пола и положила телефон обратно на комод. Не включая свет, она нащупала в ящике расческу, провела ею по спутанным волосам. Вероника постоянно причесывалась, всегда таскала с собой детский пластмассовый гребешок, который едва ли справлялся с её русой копной. Затем Оля вернулась в свою комнату, открыла окно. Холодный ветер остервенело дунул в лицо, уколол сотней снежинок-иголок. Девушка сгребла на пол учебники, тетради, одежду, валяющуюся на подоконнике в беспорядке. Забралась на него, пластик под ногами даже ничуть не прогнулся. Вероника всегда говорила о том, как завидует Олиной худобе. Ваня твердил, что нужно больше есть. И бросить курить. Инга Викторовна её никогда не осуждала. А сейчас? Оля посмотрела вниз. Сколько секунд лететь с крыши каскадника? Побольше, чем отсюда. Восьмой этаж, внизу — асфальт и сугробы. Они с Ингой Викторовной танцевали в гостиной, но как же называлась та песня? Как же Олю угораздило влюбиться не в того человека? Теплая осень, какао с корицей, тайна в её волосах, тайна в её глазах… — Оля! — позвал кто-то издалека. Девушка резко обернулась. Постепенно в квартире зажигался свет, и вскоре в конце коридора показалась фигура матери. Жанна стояла, раскрыв рот. Её руки безвольно разжались, сумка упала на пол. — Оля, что ты делаешь? — драматичным шепотом спросила женщина, подходя всё ближе и ближе. — То, что должна. Тебе не понять, — отмахнулась дочь, — Ты никогда меня не понимаешь. — Слезай оттуда. Спустись на пол, живо! Мать сорвалась на крик. Инга Викторовна никогда бы так не поступила — уж она-то умеет контролировать свои эмоции. — Я не сошла с ума, — Оля замотала головой, — Я хотела открыть окно. — Ты… — Жанна сглотнула, — Ты можешь оставить его открытым. Доченька, только спустись на пол, прошу тебя. — Ты любишь меня? — Да! — воскликнула мать, нервно дернувшись, — Конечно, я люблю тебя. Спустись на пол. Спустись. Жанна зажала рот рукой, чтобы не закричать. Оля вгляделась в её лицо, будто в своё — они так похожи! — и заметила отблески слёз на впалых щеках. Слишком много слёз пролито из-за неё. Нет, это пора прекратить. Боря убил Веронику. Свет и тень. Инга Викторовна сидит вполоборота, задумчиво подносит палец к губам. Питер. Яна покончит с собой на Рождество. Оля должна поехать к её отцу. — Спустись на пол, — повторяла мать, — Спустись на пол. Девушка застыла на подоконнике. Ветер трепал её короткие волосы, пронизывал насквозь трясущееся тело. Но Оле было жарко, невыносимо жарко. Она не могла вдохнуть полной грудью, её будто что-то сжало, сдавило до боли. — Оля! Она вздрогнула и чуть было не поскользнулась. Жанна коротко вскрикнула. Откуда-то из глубины квартиры послышались стремительные приближающиеся шаги, Оля знала, кому они принадлежат. Когда Инга Викторовна вбежала в комнату, девушка бегло оглядела её, вновь пытаясь запомнить каждую деталь. Уже по привычке. Оля могла бы сказать, что никогда не видела её такой — растрепанной, кое-как одетой, покрасневшей от спешки и мороза, но она видела. Любой видела и продолжала обожать всем сердцем. — Инга Викторовна… — с благоговением прошептала Оля. Дыхание женщины сбилось. Как тогда, в новогоднюю ночь, на диване в её гостиной. Оля касалась её кожи, её губ, её шеи. И ей все еще было мало. — Я здесь, — улыбнулась она, — Оля, ты кое-что обещала мне, помнишь? — Помню, — кивнула Оля. — Ты обещала не делать глупостей. Давай ты спустишься, хорошо? — Это не глупости. — Пусть даже и так, — женщина продолжала улыбаться, — Мы с тобой можем всё обсудить. Оля была немного растеряна. Что же ей делать? Это, может быть, её последний шанс. Но Инга Викторовна так просит её. Вдруг она будет злиться, вдруг она её возненавидит? Она любит её или нет? Девушка сделала полшага назад, к развезшейся за окном пропасти и увидела, как все присутствующие синхронно вздрогнули. Мать только тихо скулила, закусив рукав пальто. — Мне жарко, — пожаловалась Оля, — Мысли путаются. — Это пройдет, — успокаивала Инга Викторовна, — Я помогу тебе во всем разобраться. Но Оля стояла уже на самом краю, секунда — и её могло бы не стать. Снежинки летели за шиворот и таяли на покрывшейся мурашками коже. Оля вглядывалась в сказочное лицо своей любимой, она улыбалась через силу, в панике подыскивала нужные слова. В этом она вся, всегда пытается помочь. Всегда спасает дурочку Олю. — Оля, ты должна спуститься, — выдохнула Инга Викторовна. — Почему? Женщина отвела взгляд. Задумалась, будто бы ответ дать было так сложно. Наконец, вновь подняв глаза, она медленно произнесла: — Потому что я очень люблю тебя. Ты веришь мне, Оля? И Оля расцвела в глуповатой, неестественной, даже какой-то пугающей улыбке. Конечно, Оля верила! Инга Викторовна никогда не лжет, она её любит, и они теперь будут вместе всегда. И уедут в Питер, и снимут квартирку на окраине. И Оля будет рисовать её портреты. И они будут курить на тесном балконе. И смотреть на закаты, и… Инга Викторовна подошла к самому подоконнику. Её чуть трясло, но это, наверное, от холода. Жарко почему-то было только Оле. Женщина протянула ей руку, свою тонкую изящную ладонь. И Оля вновь схватилась за неё, как за спасительный трос. Осторожно спустилась на пол — и тут же оказалась в тесных объятиях. Жанна включила в комнате свет. — Оля, девочка моя, — шептала Инга Викторовна, — Всё закончилось. Всё будет хорошо. Оля краем глаза заметила, как её любимая неоднозначно кивнула матери, та кивнула в ответ и ушла куда-то, закрыв за собой дверь комнаты. Но это было неважно, ведь Инга Викторовна её любит, ведь Оля её девочка, только её девочка. Ведь теперь они принадлежат друг другу целиком и полностью. Оля лежала на диване, а Инга Викторовна сидела на полу рядом. Держала её за руку, поглаживала холодные посиневшие пальцы. Совсем не плакала, не кричала, как Жанна. Её спокойствие всегда передавалось Оле, потому та и не спешила никуда больше. Не боялась. Ей почему-то подумалось, что она должна это запомнить. Грязную желтизну стен своей спальни, побледневшее лицо Инги Викторовны, её пальцы, переплетающиеся с Олиными, сиреневый лак на её ногтях, то, как лежат её волосы. — Когда я была маленькая, моя тётя разрешала мне заплетать ей косы, — рассказывала Оля, — У меня никогда не получалось. У Вероники тоже длинные красивые волосы. Мне не нравится её челка. Почему она её не отрастит? Инга Викторовна выглядела задумчивой. Но размышляла она отнюдь не над ответом на Олин вопрос. — Я не знаю, — отрешенно прошептала она. — Яна говорила, что я рушу ей жизнь. — Яна ошибалась. Инга Викторовна накрыла её ладонь своей и ободряюще улыбнулась. Как показалось девушке, из последних сил. Оля прикрыла глаза, откинула голову на подушку. Жарко, жарко. В голове такой бардак. Где она, что с ней происходит? Хотелось просто исчезнуть. Ещё вчера был август, Оля загадывала желание на свой День Рождения. Ещё вчера Оля сидела в кабинете Инги Викторовны, а та смотрела на неё своими пронзительно-зелеными глазами, говорила настолько правильные вещи, что становилось страшно. Мира за пределами этой комнаты не существует — дальше только темнота. Как же из неё вырваться? Девушка судорожно вздохнула и застонала: — У меня путаются мысли. Путаются, путаются… — Всё пройдет, моя девочка, — твердила Инга Викторовна. В коридоре вдруг поднялся шум. Заскрежетал замок, открылась входная дверь, послышались голоса в эхе подъезда. По квартире разнесся грохот тяжелых шагов, они становились всё громче и громче с каждым мгновением и вот звучали уже где-то у неё в голове. Будто бы где-то за стеной двигался целый взвод солдат в железных ботинках. Инга Викторовна резко подорвалась с места. Оля села на диване, испуганно вытаращив на неё глаза. — Кто это? — одними губами спросила девушка. Инга Викторовна посмотрела в полутьму коридора, потом снова перевела взгляд на Олю. — Оля, сейчас сюда придут люди, они тебе помогут. Никто не хочет тебе навредить, веришь мне? Просто сделай все, о чем тебя попросят. Когда в комнату вошли трое высоких мужчин — два в синей широкой униформе, а один в белом халате, выглядывающем из-под куртки, Оля поняла, что вот он, конец. Можно было кричать, убегать, вырываться, можно было упасть на пол, выпрыгнуть в чертово окно, только есть ли в этом смысл? Фельдшер задавал какие-то вопросы мягким спокойным голосом, Оля односложно отвечала, не улавливая сути и глядя в пустоту. Она просто слишком устала. Инга Викторовна приобнимала её за вздрагивающие плечи, но Оля не замечала даже этого. Ей ведь теперь одна дорога. Конченая сумасшедшая — вот и всё. Слёзы стекали по щекам, по шее, под ткань майки. Оля не знала, сколько продолжался этот допрос. Ей сунули какие-то бумаги, она что-то подписала, едва способная держать ручку в руках. В сопровождении санитаров девушка вышла на улицу. Блестел снег, отражался в черноте беззвездного ночного неба, снежинки опускались на волосы и наспех накинутое пальто. Инга Викторовна все время шла рядом, до самой машины скорой. Что-то говорила, держа Олю под руку, всё поглаживала её, улыбалась. Жанна же стояла у подъезда и курила, дальше идти не решаясь. — Всё хорошо, ничего не бойся, — твердила Инга Викторовна, помогая девушке забраться по ступенькам в салон, — Я обязательно приеду к тебе, Оля. И когда их руки расцепились, когда дверь скорой захлопнулась, Оля почувствовала наконец всю боль, что каким-то волшебством сдерживало присутствие любимой рядом. Девушка прильнула к замерзшему стеклу, стала скоблить по нему рукавом, пытаясь очистить от инея. Инга Викторовна махала рукой на прощание, стоя на тротуаре. Её тонкий силуэт уплывал всё дальше и дальше, скрывался в вязкой зимней темноте. Снег больше не блестел, а мрак неосвещенных дворов казалось Оле пугающей черной бездной. Машина переваливалась с кочки на кочку, девушка едва не слетала с сидения. Она нащупала у себя в кармане сигареты. — Можно закурить? — робко спросила она сидящего напротив санитара. Угрюмый мужчина с вытянутым худым лицом и щетиной на остром подбородке произнес, пожав плечами: — Кури, — а потом добавил: — А вообще — бросай лучше это дело. Такая красивая девчонка… Как тебя угораздило? О, этот вопрос Оля задавала сама себе по сто раз на дню, только тема была иная. — Как-то угораздило, — она чиркнула зажигалкой, — Я сошла с ума, но это ничего страшного. Да, страх на какое-то время и вправду сменился полным безразличием к происходящему. Оля всё любила говорить себе, когда дела были совсем плохи, что хуже уже не будет. Что ж, оказалось, что как бы погано ситуация не выглядела — всегда может быть хуже. — Всякое бывает, — усмехнулся санитар, — Ну ничего. Не бойся. Вылечат — домой поедешь. Оля приоткрыла форточку и высунула руку с сигаретой наружу. Скорая двигалась через центр города, потом снова по богом забытым дворам, миновала мост и бывшую поликлинику. Вскоре девушка перестала понимать, где они находятся — все пейзажи казались чужими, незнакомыми. Конечно, в такую глушь она ни разу не забиралась, а психушка бок о бок с жилыми многоэтажками вряд ли может находиться. — Вот и приехали, — вздохнул фельдшер, открывая дверь. Оля спрыгнула со ступеньки и оказалась возле тяжелой железной двери. Девушка подняла голову — мало что можно было разглядеть в такой темноте. Перед ней предстал трехэтажный серый монолит, с крыши которого угрожающе свисали гроздья сосулек. Санитары пропустили пациентку вперед, сами зашли прямо за ней. Внутри было не теплее, чем на улице. Бетонная лестница спиралью вилась вверх, и подниматься по ней было сплошным мучением. Оля слишком устала. Она еле-еле переставляла ноги. Над дверью висела табличка «Отделение №2». А под табличкой красовалась дурацкая новогодняя наклейка с изображением Деда Мороза и Снегурочки. Оля весьма сомневалась, что пациентам от этого легче. В холле отделения девушку встретили грязно-зеленые стены, вдоль которых стояли скамейки, и выложенный побитой плиткой пол. Всё это нагоняло ещё большую тоску. Оле в очередной раз казалось, что она просто спит. — Давай, лечись и не плачь больше, — сказал на прощание санитар, открывая перед ней дверь приемного покоя, — Может, ещё увидимся. Он ободряюще улыбнулся, потрепал Олю по плечу и мягко подтолкнул к порогу. В приемном покое было холодно и тесно. Кушетка, стол и стул, какие-то тумбы. Неопределенного вида растение в горшке на подоконнике совсем не оживляло обстановку. Белые стены будто сдавливали голову. Боже, сколько же боли они повидали, сколько пугающих историй хранят в своей памяти! С Оли сняли все украшения, всю одежду. Взамен выдали белую сорочку из жесткой ткани и видавший виды халат в цветочек. Руки так тряслись, что пуговицы на нем застегнуть было просто невыполнимой задачей. — Боишься или холодно? — спросила санитарка, крохотная полная женщина в годах. Оля промолчала, прекрасно зная ответ. Медсестра, изучающая Олю каким-то почти удивленным взглядом из-под очков, заполняла бумаги. В помещение вошел санитар, такой же высокий, как и те, что привезли Олю сюда. Рост выше ста восьмидесяти — главный критерий по приеме на работу? Редкие русые волосы едва прикрывали зияющую на его макушке лысину. Щетина на квадратном подбородке и впалых щеках придавала его лицу некой суровости. А вот глаза были добрыми и смотрели с жалостью. Такой контраст. — Пальто синее, одно, — диктовала санитарка медсестре охрипшим голосом, — Ботинки зимние, черные. Брюки черные… Санитар присел на кушетку рядом с Олей и обнаружил, что та трясётся вместе с ней. — Вставай, — потребовала медсестра, — Поднимай сорочку. Мужчина вежливо отвернулся, хотя Оле было уже всё равно. Медсестра вертела её из стороны в сторону, ощупывала шершавыми холодными ладонями, так что девушка чувствовала себя собакой на осмотре у ветеринара. — Сыпи нет, болячек никаких. А это у нас что? Она указала пальцем на белесые шрамы на Олиных бедрах, рядом с ними красовалось несколько свежих порезов. Девушка молчала. — Поэтому ты и здесь, да? — догадалась медсестра, — Записывать как порезы или как царапины? — посоветовалась она с присутствующими. — Были б царапины — был бы другой разговор, — устало вздохнула санитарка, — Пиши, что порезы. Формальные процедуры вскоре закончились. — Куда её? — спросил санитар, будто переставляя кресло. — В изолятор, куда ещё? Там постелили? — Да. Санитар повёл Олю в отделение. Двери тут открывались чудным образом — ключ, представлявший собой вытянутый цилиндр, прислонялся к железке, торчащей из замка — и замок щелкал. Первое, что Оля увидела — длинный коридор, освещенный грязным желтоватым светом ламп. В конце зияло окно, обитое пластиком. На стене висел старенький телевизор, но сейчас он был выключен. Найдя взглядом часы, девушка взглянула на время. Половина десятого. Судя по выключенному свету в палатах без дверей, все уже спят. — А почему в изолятор? — робко спросила Оля. — Сначала всегда в изолятор, — пояснил мужчина, — Потом в палату переведут. Он открыл перед Олей дверь. Изолятор — единственная палата с дверью, в которой прорублено большое окошко без стекла, но тогда она ещё об этом не знала. Девушка вошла в помещение — и дверь закрылась. — Вон твоя кровать, — санитар указал на вторую от окна, наспех застеленную белым бельём, — Чувствуй себя как дома. У неё не было сил смеяться над мрачной нелепой шуткой. Она, как в тумане, прошла и села на койку. Обвела палату взглядом. В темноте не было видно ровным счетом ничего, только полоска света из коридора освещала пространство между рядами коек. Замок снова щелкнул — и дверь открылась, чуть больше осветив палату. Вошла медсестра. — Пошли, укол тебе сделаю, — произнесла она, подзывая Олю к себе, — Все равно же не уснешь. Оля почему-то сейчас не ощущала себя человеком. Она па-ци-ент. Она сумасшедшая. Она попала в психушку в свои шестнадцать лет. Вот он, переломный момент, после которого жизнь никогда не вернется на круги своя. Вот он, конец, после которого уже ничего не будет хорошо. Как клеймо на всю жизнь на лбу — так это ощущается, так оно и есть. Оля ничего не чувствовала. Ни страха, ни паники, не хотелось плакать и выть. И бежать некуда. Хотелось только снова очутиться в новогодней ночи, в объятиях Инги Викторовны. Как, кажется, далеко теперь та ночь. А ведь прошло всего… сколько? День или тысяча лет? Оля запуталась. Укол начинал действовать, глаза сами собой закрывались. «Вот и всё», — подумала девушка, пока её сознание ускользало в небытие.