Формулы прощаний

Оля сидела одна в пустом зале кинотеатра. Потертый красный бархат кресел был едва различим в темноте. Свет давно погасили, но огромный экран оставался все таким же черным. Оля смотрела во все глаза, но ничего не видела. — Запаникуешь — точно утонешь, — послышалось откуда-то сзади. Девушка резко обернулась, схватилась руками за спинку своего сиденья. На соседнем ряду кто-то был. Чуть потрескивала сигарета в руках незнакомца или незнакомки, крошечной точкой светился красноватый огонек. Белесый свет прожектора озарил темную фигуру, и Оля узнала в ней Яну. Мраморно-белое лицо, обрамленное темными волосами. Взгляд её, как всегда, выражал лишь отстраненность, безразличие ко всему происходящему и легкое пренебрежение. — Знаешь, что было бы забавно? — она выпустила изо рта дым и усмехнулась. — Яна? — прошептала Оля, — Что ты тут делаешь? Хотя она не знала, что делает здесь сама. Но всё ощущалось таким правильным, совершенно нормальным. — Если бы я хотела умереть — давно бы уже умерла. Скажи это моему папочке, когда приедешь в Питер. Яна так странно и пугающе улыбалась. Это было последним, что Оля увидела прежде, чем свет прожектора резко переметнулся на другой ряд, на этот раз на тот, что был впереди. Девушка снова обернулась. Из-за кресла, пряча за спинкой половину лица, на неё смотрела Вероника. — Ты думаешь, наверное, что он урод полный, — всхлипнула подруга, утерев лицо рукавом розовой рубашки, — Но Боря не такой! — Боже! — воскликнула Оля, — Ника, ты… ты не умерла! Я знала! Но Вероника только покачала головой, пряча затуманенный слезами взгляд. Оля вскочила с места, перемахнула через ряд кресел и должна была, по идее, оказаться как раз рядом с Никой. Но либо она никуда не сдвинулась с места, либо подруга каким-то образом тоже переместилась на ряд вперед. В тот же момент на черном экране появилось мыльное изображение, снятое будто на телефон — пустынный пляж, подкатывающиеся к берегу волны, едва-едва белеющий вдалеке катер. Оля мельком взглянула, но не предала значения — намного важнее сейчас была Вероника. Только вот глаз было почему-то не отвести. И кадры стали мелькать пугающе быстро и одновременно медленно — Оля в деталях могла рассмотреть каждый, пусть он и появлялся всего на долю секунды. Вот крыша каскадника, розовато-оранжевый закат окрашивает стены домов. Пахнет неумолимо приближающейся зимой. В ушах свистит ветер. Яна стоит на самом краю, её волосы разлетаются в стороны, развевается подол её юбки. Яна делает шаг с шестнадцатого этажа — и исчезает. Спальня матери, темнота, нарушаемая лишь голубоватым мелькающим светом включенного телевизора. Жанна спит, и черные кудри скрывают её чуть напряженное лицо. Оля слышит шаги, они все приближаются, а потом останавливаются. В комнате появляется темная фигура. Постояв немного, глядя на спящую женщину, фигура уходит прочь. Кабинет Инги Викторовны. Строгость серых стен, пыльные полки и стеллажи, бумаги и увесистые папки с документами. Вокруг пахнет духами и кофе. Хозяйка кабинета в своем синем платье сидит за столом, погруженная в работу. Лицо её сосредоточено, в глазах отражается падающий из окна солнечный свет. Приемный покой психушки. В белом помещении ни души, но свет горит — все тихо, лишь за дверью слышатся шаги и негромкие разговоры. На часах десять, и за окном непроглядная тьма. Экран потух. Оля наконец-то смогла оторвать от него глаза, осмотрелась и обнаружила, что во всем зале теперь абсолютно одна. Вдалеке послышался грохот и скрипучий голос из мощных динамиков объявил: — Девочки, завтрак!

* * *

Оля с трудом разлепила веки. Где-то что-то оглушающе гремело, будто бы рушилась огромная железная конструкция. Хотелось приподняться, встать, обернуться и посмотреть, но она не могла. Всё тело будто бы налилось свинцом, стало таким тяжелым, неподъемным. Будто бы больше Оле не принадлежало и управлять она своими конечностями не могла. Все, что она видела — обитое пластиком окно, за которым едва-едва брезжил розоватый рассвет. Больше ничего не видно, разве что тонкие силуэты деревьев, похожие больше на тени. Кровать справа от Оли была аккуратно заправлена, на тумбочке идеально ровно лежали расческа, стопка книг и сложенное полотенце. Оля не совсем понимала, где находится, так что решила — если сейчас снова уснет, то непременно проснется где-нибудь в другом месте. Но её планам осуществиться было не суждено. — Вставай-вставай, — кто-то настойчиво дергал её за плечо, — Поешь и обратно ляжешь. Оля с трудом перевернулась на спину. Над её койкой стояла женщина за пятьдесят, с ядовито-рыжими пережжёнными волосами. — Помочь тебе? — участливо поинтересовалась она, — Давай руку. Оля послушно протянула незнакомке свою холодную ладонь. Со второй попытки получилось-таки подняться. Голова кружилась так сильно, что девушка совсем не могла сфокусировать зрение в одной точке. — Это ничего, — успокаивала, по-видимому, санитарка, — Это всегда так. Потом полегче станет. Садись. Оля послушно села на краешек узкой деревянной лавочки. Прямо перед ней был стол, на столе — железная плошка с какой-то кашей, железная кружка с неизвестным напитком, кусок хлеба с маслом. На все это смотреть не хотелось. Воспоминания потихоньку возвращались, мысли больше не кричали оглушающе и из полнейшего беспорядка превращались во что-то более-менее ясное. Первое и самое важное — Оля в психушке. Второе — вчера она чуть было не покончила с собой. Третье — Вероника мертва. Четвертое (нет, самое важное все же оно) — Оля по уши в дерьме и абсолютно непонятно, что делать теперь. — Тоже ничего не хочешь? — спросил кто-то сбоку. Оля медленно повернула голову. Делать что-то быстро в ее состоянии было просто нереально. Справа от неё сидела женщина лет сорока. Большие грустные глаза, как у побитой собаки, резко выделялись на худом бледном лице. Оля бы назвала её красивой, если бы не тот незримый отпечаток болезни, оставленный в её тонких чертах и морщинках. Каштановые волосы были забраны в хвост, выбившиеся пряди спадали на лоб. Пухлые пересохшие губы покрылись трещинами. — И мне кусок в горло не лезет, — грустно хмыкнула незнакомка. — Рита, ну у тебя и так еле-еле душа в теле! — воскликнула санитарка, — Ешь давай. И ты тоже, — она многозначительно глянула на Олю. Со стороны двери донесся характерный щелчок замка, и к столу подошла ещё одна неизвестная в белом халате. Возможно, медсестра. Высокая и тонкая, в очках в черной оправе, с идеально уложенными волосами цвета платинового блонда. Слишком хороша собой для работы в таком месте. Женщина бросила быстрый взгляд на стол, обвела глазами всех за ним сидящих, коих было пять человек, включая Олю, а потом спросила у санитарки: — Вот эта новенькая? Речь явно шла об Оле. Санитарка кивнула. — Понятно, — медсестра задумалась и поднесла палец к губам, — Ты ешь и пока не укладывайся, скоро к врачу позовут. Но есть хотелось меньше всего. Оля принялась изучать взглядом всех своих соседок по палате. Седовласая старуха с маленькими злыми глазками, выглядывающими из-под длинной челки. Относительно молодая девушка с узким птичьим личиком и длинными русыми волосами, рассыпанными по хрупким плечам. Средних лет женщина, в чертах которой было что-то отталкивающее, неприятное. Ещё уже в каком-то смысле знакомая Рита. И Оля. Она теперь тоже в числе этих сумасшедших. Они все в одной лодке, она точно такая же. Никуда нельзя уйти, никуда нельзя сбежать. Боже, как все смогло зайти столь далеко? Оля отодвинула от себя тарелку, поднялась с места. Голова снова закружилась, но девушка жестом дала санитарке понять, что помощь не требуется. Кое-как она добралась до своей койки. Вот теперь да, вот теперь хотелось и кричать, и выть, и колотить эти чертовы стены, биться о них головой, кататься по полу. Но банально не было сил. Оля только прикрыла глаза, и вновь раздался грохот. Теперь до неё дошло — гремит тележка, на которой в изолятор возят еду. Такая себе местная система оповещения, видимо. — Привет, — произнес тоненький голосок. Оля повернула голову на звук и увидела, что над её кроватью стоит одна из соседок — та, что с русыми волосами. В знак приветствия девушка только кивнула в ответ. Язык просто не хотел шевелиться. Соседка выдала самую милую улыбку, на которую только способен пациент психушки. — Ты в первый раз, да? Меня Лена зовут, — она неловко замялась на пару секунд, — Можно сесть? Оля снова кивнула, и Лена осторожно опустилась на краешек её кровати. — Меня попросили тебе рассказать, что тут и как… Невозможно было понять, кто из девушек смущен сильнее. Молодое лицо Лены неприятно блестело под светом ламп, пока она нервно теребила в руках подол своего халата. Оля заметила, что у девушки отсутствует один из передних зубов. — В девять часов завтрак, — без особых предисловий начала она, — В два часа обед. Ещё бывает полдник после тихого часа. В пять часов ужин. После ужина из изолятора выпускают погулять по коридору. Там можно смотреть телевизор. Ещё можно играть в карты, читать, разгадывать кроссворды, — Лена вздохнула и потупила взгляд, — Или ещё какую-нибудь хуйню придумать. И лучше ни с кем не драться. Оля действительно выглядит настолько ненормальной? Хотя это как посмотреть. Вчера она вполне могла бы убить себя. В голове промелькнула мысль о том, что лучше бы она все-таки сделала это, пользуясь случаем. — Ты куришь? Оля кивнула. — Я просто не курю, — пояснила девушка, — Наташ, — она обратилась к лежащей слева, той самой с неприятными отталкивающими чертами, — Расскажи про курево. — Четыре раза в день по сигарете, — невнятно пробурчала женщина, — Если тебе их приносят в передачках. Утром, после обеда, после ужина и в восемь часов ещё. Оля нервно сглотнула. Всё еще хуже, чем ей казалось. Лена с чувством выполненного долга встала и прошла к своей койке, что стояла как раз справа от Олиной. Подумалось, что раз уж с собой покончить не получилось и теперь придется в любом случае какое-то время провести в дурдоме, лучше всего просто смириться. Инга Викторовна сказала бы так, наверное. Инга Викторовна, Боже. Без неё Оля бы окончательно тронулась умом. Или не тронулась бы вовсе. Вчера она сказала Оле, что любит её. Но девушка на сто процентов была уверена, что это было лишь способом спасти ей, идиотке, жизнь. Ведь эти слова и вырвали Олю из бешеного урагана её собственного безумия. Потом Оля вспомнила про свой сон. Такой странный и неясный, как фотографии со старого полароида, что пылится дома в нижнем ящике стола. Но потихоньку девушка начинала понимать. Если бы она не преподнесла матери все свои откровения, если бы не решилась прийти за помощью (за помощью ли?) в кабинет к Инге Викторовне, если бы Яна бросилась вниз с крыши злополучного каскадника, если бы, если бы… Но события выстроились именно так, что в конце всего пути Оля оказалась там, где она есть. В гребаном сумасшедшем доме. А может быть, что это просто ничего не значащие сны, приходящие в затуманенный от лекарств разум.

* * *

Она лежала в полудреме, когда замок на двери в очередной раз щелкнул. — Лаврова, вставай, — почти потребовал басистый мужской голос, — Врач вызывает. Нужно просто делать то, что говорят. Взять себя в руки. Принимать как должное. Это просто этап, это просто такой период, пусть и мерзкий до невозможности. Оля здесь и Оля здесь, возможно, надолго. Ничего уже нельзя сделать, поэтому девушка с трудом поднимается с постели и, едва переставляя ноги, тащится к двери. Толстый и громоздкий, как пивной бочонок, санитар ведет её в кабинет психиатра. Оля послушно заходит в помещение, где темно-синие обои кое-где отстают от стен, где пол покрыт стертым до дыр линолеумом, где через окно, пластиком не обитое, можно увидеть деревья и парочку крохотных развалюшек-домиков, засыпанных снегом. За столом сидит седовласый лысеющий мужчина, имя которого Оля узнала минуту назад от сопроводившего её сюда санитара. Антон Петрович. Рот его странно перекошен, на одной стороне лица есть морщины, а другая совсем гладкая. Бедняга, наверное, пережил инсульт. — Ты знаешь, где ты находишься? — невнятно звучит первый вопрос. Оля непонимающе смотрит на врача. Тот держит в руках ручку, готовый прямо сейчас начать записывать в карту, что девчонка совсем поехала головой. — В психиатрической больнице, — отвечает Оля. — Знаешь, какое сегодня число? Оля мнется над ответом. Она действительно не помнит. Подсчитывать и сверяться с днями недели её мозг просто неспособен. Антон Петрович выжидает какое-то время, а после что-то пишет. Оле будто бы уже и всё равно. Как твое настроение? Как ты думаешь, почему ты оказалась здесь? Ты считаешь, что пребывание здесь необходимо тебе? Почему твои волосы красные? Почему именно этот цвет? Это протест? Как ты чувствуешь себя? С чего все началось? Что ты подразумеваешь под «паническими атаками»? Ты хотела покончить с собой? Зачем ты вредила себе? Где? Чем? Подними халат и покажи порезы. Она не знала, какой из всех вопросов был самым отвратительным. Врач спрашивал про алкоголь и наркотики, про секс, да какую тему только не поднял. Оле было стыдно, невыносимо стыдно, когда Антон Петрович взглядом изучал рассечённую бритвой кожу на её бедрах, ожоги от сигарет, расцарапанные в кровь руки. Конечно, он не был удивлен — ему такое видеть приходится чуть ли не каждый день. Смущало его, наверное, только то, что Оле всего шестнадцать. Боже, всего шестнадцать, а она уже успела загреметь в дурдом! Это приводило девушку в ужас. А как же её будущее, её мечты, планы? Хотя кого она обманывает — все мечты с недавнего времени связаны были с одним единственным человеком. Потому в реальность никогда бы и не воплотились в любом случае. Смириться. Смириться. Нужно просто смириться. Когда Олю отвели обратно в отделение, в её голове была всего одна мысль. Нужно лечь и уснуть. Неважно, как долго это продлится. Хоть на часик выпасть из пугающей реальности. Господи, она в психушке, она и правда в психушке! — Девочки! Сигареты! — донесся писклявый старушечий голос из коридора. Дверь изолятора открылась. — Новенькая, куришь? — спросил мужской бас. Оля кивнула и поднялась с места. Она еле-еле добралась до конца коридора, где возле туалета санитар принялся раздавать сигареты из коробки, в которой грудой были навалены пачки с подписанными на них фамилиями. — Пачка в кармане пальто у тебя была, — пояснила ядовито-рыжая санитарка, — Всего три штуки осталось, на один день. К тебе приедут? — Не знаю, — выдохнула Оля, сжимая в руках погнутую тонкую, — Надеюсь. Санитар достал зажигалку, дал закурить какой-то женщине. Та сразу же юркнула за дверь туалета, в котором уже гремела и постукивала включенная для таких случаев вытяжка. Все остальные ринулись за ней, наперебой сообщая счастливице о своем желании подкуриться. Оля за ними всеми войти не решалась. Санитар сочувствующе вздохнул и дал девушке закурить. — Иди, — он кивнул на дверь, — Потом вытяжку выключат — не покуришь уже. Оля вошла в тесное помещение, где грязно-желтый от копоти потолок соседствовал с пошедшей трещинами и сколами плиткой на стенах и полу. Новая пациентка встала у самого выхода. Руки так тряслись, что сложно было курить. Вокруг её никто не замечал — все, сосредоточенные лишь на процессе курения, с упоением разглядывали свои сигареты. — Привет, — донеслось откуда-то сбоку. Оля повернула голову. Перед ней стояла девушка, темные волосы которой были убраны в неряшливый пучок на макушке. Одета она была не в больничный халат, а в черную футболку с рисунком, серую кофту и такого же цвета штаны. Пациентка выглядела совсем молодой, но в её лице было что-то. Будто она в свои двадцать-двадцать пять уже устала жить. — Я Ева, — незнакомка попыталась приветливо улыбнуться, — Ты в первый раз? Оля кивнула, нервно сделав затяжку. — Я тоже. Только я тут уже месяц. Она едва не подавилась дымом. По спине прокатилась волна мурашек, страх обдал сзади своим ледяным дыханием. Месяц! Какой кошмар. А ведь Оле это все только еще предстоит. — А… — замешкалась она, — А меня Оля зовут. Ева оперлась спиной о стену, выдыхая клубы дыма. В руках у неё была толстая короткая сигарета неопределенной марки. — Что за сигареты куришь, Оля? — поинтересовалась новая знакомая, — Пахнут так приятно. Оля усмехнулась. Вести непринужденные беседы не было сил и желания. Хотелось спать. Спать-спать-спать, пока все не вернется на круги своя. А пока что — смириться. Как молитву повторять это простое слово. Инга Викторовна обещала приехать к ней, а свои обещания она выполняет. Значит все будет хорошо. Она любила это повторять. Она любила духи и косметику, красивые офисные платья, она любила кофе, ей нравились Олины волосы и черты лица, которые она называла гармоничными. Такая сильная, но такая слабая, уязвимая. Столько всего ей пришлось пережить! Значит Оля тоже сможет через что угодно пройти. Сможет ли? Не умрет от тоски до приезда своей любимой? — Ты чего? — обеспокоенно спросила Ева. Оля подняла голову и шмыгнула носом. Только сейчас поняла, что стоит в туалете чертовой психбольницы и плачет с тлеющей в руке сигаретой.