Формулы прощаний

Прошла где-то неделя с того момента, как Оля оказалась в «учреждении закрытого типа». Ей, правда, казалось, что она здесь уже целую вечность. Была суббота, как она успела узнать, этот день был днем посещений, когда пациенты имеют возможность поболтать в фойе с пришедшими их навестить родственниками. Те же, о ком давно забыли, но в груди коих горела до сих пор надежда на то, что санитарка в какой-то момент приоткроет дверь отделения и выкрикнет их фамилию, угрюмо шатались по коридору. По палатам их разогнать пытались, конечно, но толпа в пестрых халатах исчезать никуда не спешила. Накануне ночью, когда все уже улеглись спать, Оля наблюдала одну из весьма будничных сцен в этом месте. Для всех обыденно, а для неё, абсолютно непривыкшей ко всему этому — тихий ужас. Рита проснулась и стала кричать на кого-то, не вставая с постели. Говорила, что никуда не пойдет, что ключей у неё никаких нет, несла абсолютно несвязный бред, обращаясь к пустоте. Потом в изолятор вбежали медсестра и санитар, посмотрели на все так, будто ничего особенного не происходит. Переглянулись, кивнули друг другу, подняли Риту с койки и потащили куда-то. Минут через пять все трое вернулись, и едва стоящую на ногах пациентку уложили обратно. Заметив в полутьме искаженное первобытным страхом лицо Оли, медсестра бросила равнодушное: «Не бойся и спи». И ушла. Но сон к Оле так и не пришел. Зато днем Оля всё время спала, а когда не спала — просто лежала на своей койке и пялилась в потолок. Краем уха слушала тихие разговоры соседок по палате. Они обсуждали, кажется, новую молоденькую санитарку. Критиковали её макияж и манеру общения. О чем здесь еще можно разговаривать, с другой стороны? Ничего же не происходит. Совсем ничего. И сигареты кончились, а мать приходить, видимо, не особо спешит. Со дня своего сюда поступления Оля её не видела, хотя знала, что Жанна приезжала — привезла вещи и всё. С дочерью увидеться, видимо, не казалось таким уж срочным делом. Инга Викторовна также не появлялась. Боже, да черт с ней, с этой матерью! Лишь бы увидеть свою любимую, лишь бы прижаться к ней хоть на минутку, лишь бы вырваться из этих стен, прильнув к ее груди. — Попрошу Вову отложить тебе из моей пачки, — решила Ева, не в силах больше смотреть на печальное лицо Оли, когда всем выдавали сигареты, — «Стюардессу» курить будешь? Это, короче, как сено, побрызганное никотином и завернутое в туалетку. Оля готова была курить все, что угодно, хоть гребаный чай. Как тогда, в летнем лагере на балконе. Три часа ночи, они с подружкой стоят, закутанные в одеяла, кашляют и плюются, вдыхая запах жженой бумаги. Все спят и вокруг тишина, только сверчки стрекочут в высокой траве. Тогда Оля была ещё «нормальной» и почти счастливой. Теперь же она в дурдоме. Жизнь навсегда разделилась на «до» и «после». Убедившись, что Оля опасности не представляет, не собирается ни с кем драться и никому причинять вред, врач лично разрешил ей иметь среди личных вещей простой карандаш и ластик. Медсестры с радостью поделились бумагой — принтерной, тонкой и так легко мнущейся. Но Оле было все равно. Она рисовала. Рисовала раскладывающую карточный пасьянс Риту, Лену, расчесывающую волосы, Еву с сигаретой в руке. Линии будто бы сами ложились на лист доведенными до автоматизма движениями, Оля же была где-то далеко от душной палаты. Ей в голову пришла одна мысль — как же странно заниматься столь обычными вещами здесь. Вокруг люди, судьба каждого в какой-то мере разрушена, кто-то, рыдая, таскается по коридору туда-сюда, в соседней палате лежит пациентка, привязанная к койке по своей же просьбе (Оля не хотела знать из-за чего), на втором этаже кто-то так громко кричит, что слышно даже в их отделении. Реальность трещит по швам, а Рита раскладывает пасьянс, а Лена расчесывает волосы, а Ева выпросила у санитара сигаретку и снова курит во внеурочное время. А Оля рисует. Это как праздновать День Рождения в тихой кофейне, за дверями которой свистами и взрывами гремит гражданская война. Но это всё пустое, это всё от лекарств. Оля вылечится и поедет домой. Она так сильно нажала на карандаш, что продырявила бумагу. * * * Оля считала трещины на потолке, изучала кое-где скопившуюся паутину по углам, рассматривала старые желтые лампы, тщетно пыталась разглядеть хоть что-нибудь за пластиком окна. В какой-то момент столь интересное времяпрепровождение было прервано, замок на двери щелкнул. Вошла санитарка. Здесь персонал работал по суткам, а с утра приходил кто-то новый. Для Оли же все они были абсолютно одинаковыми, их имена она даже не запоминала. Какие-то притворно добрые, чуткие и сопереживающие. На самом же деле вымотанные и уставшие не меньше пациентов. — Лаврова, к тебе пришли, — объявила санитарка, — Вставай. Оля на секунду забыла как дышать. В голове загорелось: «Инга Викторовна!». Это Инга Викторовна, вне всяких сомнений, пришла её навестить! Она ведь обещала, и вот она здесь. Оля все ей расскажет, все расскажет, столько всего расскажет о том, как ничего здесь не происходит, как все здесь нудно и тоскливо. Девушка вскочила, путаясь в тяжелом одеяле. Растрепанная, сонная, она ринулась к дверям настолько быстро, насколько могло это сделать ее обколотое лекарствами тело. Санитарка умильно улыбнулась, видя внезапную радость до этого момента пребывавшей в полном отрешении девочки. Ей всего шестнадцать, как же её жалко. Перед ней открылась дверь отделения, и Оля выпорхнула в фойе со счастливой улыбкой и возгласом: — Инга Вик… — и тут осеклась. На скамейке у самого выхода сидела, чуть сгорбясь, отнюдь не её любимая. Даже не её мать. Дина. У ног её стояли какие-то пакеты, она говорила о чем-то с санитаром Вовой. — Дина… — разочарованно выдохнула Оля. Женщина повернула голову и расцвела в теплой улыбке. Она поднялась с места и раскинула в стороны руки, готовая принять Олю в свои объятия. А ей не нужны были эти объятия. Нужны были не эти объятия, вернее. Ей, вообще-то, пришлось приложить огромное усилие, чтобы не расплакаться столь опрометчиво. Все всё видят, о каждом её шаге персонал докладывает врачу. Как ест, как спит, с кем общается, что делает. Слёзы — признак эмоциональной нестабильности. — Оля, ну ты как? — заботливо спросила Дина, когда они обе уселись на скамейку. — Нормально, — буркнула она. О, да как угодно, только не нормально. Дина молчала, не зная, о чем в такой ситуации можно говорить. — Это тебе моя мать велела притащить, — кивнула Оля на пакеты, — Почему сама не приехала? Дина виновато опустила голову, будто бы сделала что-то плохое. Но стыдно ей, Оля понимала, было не за себя, а за свою непутевую подругу. — Жанна боится больниц. Что уж говорить о такой вот… — она неоднозначно качнула головой, — больнице. Я её не оправдываю, но у всех свои тараканы же, да? — Угу, — согласилась Оля, — Спасибо. Снова воцарилась тишина. Слышался лишь полушепот санитарки, болтающей по телефону возле стола. Оля смотрела куда-то в сторону, чувствуя на себе пристальный взгляд нежданной гостьи. — По секрету тебе скажу — я тут тоже бывала разок, — внезапно выдала Дина, — И ничего, живая. Так что не ссы, все будет пучком. Она ободряюще толкнула Олю плечом. Для неё же такое вот откровение было… нет, не шоком. Максимум — слегка удивило. Она вообще не способна была поддаваться каким-либо эмоциям помимо сжирающей изнутри тоски, а еще страха. — И как ты сюда попала? — спокойным тоном спросила девушка. — Меньше бухать надо было, — Дина горько усмехнулась, — Не лучший период в моей жизни, короче. Неважно. Но я тебя понимаю, в этом мы похожи. Оля хмыкнула, пряча лицо в ладонях. — Хреновый повод быть похожими. — Ну, а что теперь поделаешь? Они продолжали сидеть в неловкой тишине, а потом Дина встала, кивнула на прощание и просто ушла. Большего было и не нужно. Олю повели обратно в отделение, и только очутившись в палате она поняла, какая здесь страшная духота. Не хотелось ничего спрашивать, ничего говорить, ничего слышать или видеть. Хотелось вырваться отсюда в январский морозный вечер. И бежать-бежать-бежать так далеко, как сможет. В школу, на второй этаж, в её кабинет. Спрятаться там ото всех, долго обнимать дорогую Ингу Викторовну, целовать её руки, её губы, рыдать и не бояться, что кто-то увидит. Вдыхать её запах, раствориться в ней, обо всем забыть. Боже! Оля только что поняла, что совсем не помнит аромат её духов. Здесь, в этой больнице, всё настолько стерильно и чисто, что абсолютно ничем не пахнет. И невозможно в воздухе уловить ни одной знакомой нотки, хоть чуть-чуть воскрешающей в памяти тот самый парфюм. И Оля рыдала, как сумасшедшая, закрывшись с головой одеялом. Как сумасшедшая, черт, даже звучит смешно — она ведь таковой и является. Здесь, в этих стенах, что хранят столько боли в себе, она никто иная, как поехавшая, психопатка, ненормальная. Оле говорили, что она привыкнет. Но в голове не укладывалось — как можно привыкнуть к тому, что люди вокруг тебя сходят с ума? Что ты сама уже сошла. Оля вот так просто оказалась совершенно оторвана от мира. У неё было столько вопросов. Что случилось с Вероникой, знает ли Ваня о том, где она, почему Инга Викторовна не приходит её навестить? Выдумывать себе всякие ужасы и выстраивать теории, достойные тех, что транслируют по «Рен-ТВ» в прайм-тайм, было просто не из чего. Она совершенно ничего не знала о том, что происходит в её жизнь без неё. И тут Оля поняла. Она ведь почти счастлива здесь. Ничего не знает, ни о чем не думает, ничего не помнит, ничего у неё не болит, и сердце в груди бьется уже просто по инерции. Здесь она мертва и чертовски счастлива. Ей не нужно больше нести ответственность за саму себя, бояться оступиться, ошибиться. Трепетать перед будущим. Потому что, да, здесь не существует дня завтрашнего, в этих стенах люди проживают один и тот же день десятки, а то и сотни раз. Печальное бесконечное сегодня. Нечего ждать, не на что надеяться, нечего уже терять. Психушка — конечная точка скитаний этих несчастных, в числе которых оказалась и Оля.

* * *

Она бродила туда-сюда по коридору, глядя в пол. Время шло к ужину, народ толпился у дверей столовой. Когда Оля проходила кабинет медсестры, чтобы, оказавшись возле окна, развернуться и пойти в противоположную сторону снова, её кто-то дернул за руку. Девушка не успела ничего понять — она уже стояла в арке, ведущей в шестую палату. Локоть Оли почти что до боли сжимала Ева. Брови её, которые долгое время уже никто не выщипывал, были нахмурены, а лицо напряжено. — Тебе никто не сказал, да? — прошептала пациентка. Оля непонимающе помотала головой. — О чем? — Нельзя, слышишь? — зашипела Ева, наклонившись к самому её уху, — Нельзя ходить по коридору одной! Врачи подумают, что у тебя голоса в голове — и хрен им что докажешь. Конечно, стоило догадаться — все вечно ходят там парами. Ева отпустила её руку, и та безвольно упала. Лицу девушки вернулось его привычное выражение — мягкое и спокойное. — В карты поиграть хочешь? Оля кивнула. Еве удалось собрать почти что всю палату. Пациентки перетащили скамейку из коридора к одной из кроватей, уселись в круг и с азартом принялись за игру. Звенел смех, летел отборный мат, карты сыпались одна за одной на белый пододеяльник. В какой-то момент Оля почувствовала, что и на её губах играет улыбка. Вполне искренняя улыбка. Значит, она не утратила способность чувствовать что-то… что-то хорошее и теплое, как опасалась. Очень странно веселиться в подобном месте, где все пропитано духом тяжелой долгой болезни. Когда Оля во время перекура поделилась с Евой такими своими мыслями, она пожала плечами и ответила: — А что ещё остается? — девушка резко выдохнула струю дыма, — Только смеяться над окружающим тебя пиздецом. А то свихнешься. Оля на пару секунд замолчала, а потом прыснула со смеха, подавившись дымом. До собеседницы вскоре тоже дошла суть только что сказанного, и она присоединилась к ней. На них странно покосилась тучная пациентка, сидящая на корточках возле раковины. — Да, атмосфера тут у нас просто безумная, — констатировала Оля. — Полный дурдом, — кивнула Ева, утирая рукавом выступившие слезы. И всё же Ева оставалась для Оли загадкой. Она выглядела слишком нормальной для этого места. За какие же она тут грехи? Как-то раз девушка пыталась завести об этом разговор, но Ева только отшучивалась. Ей не хотелось вспоминать о своем, очевидно, плачевном положении. Если в других, с виду также вполне адекватных, проскальзывало что-то такое странное — в поведении ли, в самом лице, в движениях, то в Еве такого не было. И всё же у неё стояла шизофрения в карте. Сама девушка объясняла это так: — Я просто думала, что все в жизни просто. А оказалось, что сложнее. Короче, мир меня не понял, и меня от него изолировали. Она улыбалась, а Оля плакала по вечерам. Как же ей жалко Еву, как же ей жалко Риту, жалко Лену, жалко саму себя. Не оставаясь одна ни на секунду (везде за тобой следят, везде тебя окружают то пациенты, то персонал), Оля чувствовала себя бесконечно больной и одинокой.

* * *

Здесь не существовало времени. Оно вроде бы шло, а вроде и нет. Дни тянулись бесконечно, если не удавалось уснуть после завтрака и проспать до самого обеда. Часы висели в коридоре как раз над единственным на все отделение зеркалом, и каждый раз, когда Оля шла посмотреть время, ей неизбежно приходилось видеть себя. Своё осунувшееся лицо в грязном свете ламп, провалившиеся глаза, побелевшие искусанные губы, полный бардак на голове. Алый цвет постепенно сходил с волос, превращаясь в какой-то неприятный желтовато-розовый. — Я тоже не люблю на себя смотреть, — поделилась Ева, когда они бесцельно шатались по коридору за час до отбоя, — Не воспринимаю себя такой. Хочу нормальное зеркало и свою косметику, а эти пидоры не разрешили мне даже тушь. Скажи вот, как я могу навредить себе или кому-то сраной тушью для ресниц? Оля горько усмехнулась. Она стала кое-что замечать. Ей всё чаще казалось, что тот человек, который лежит здесь и видит все вокруг её глазами — это не Оля, а кто-то другой. Оля же продолжает где-то там жить своей жизнью. Сидит на уроках, списывает алгебру на перемене, курит за школьными воротами, тусуется с Диной в парикмахерской, гуляет с Ваней и Никой по выходным, болтает по вечерам со своим завучем (нет, уже лишнее, опять мысли зашли куда-то не туда. О Инге Викторовне вспоминать было слишком больно. Да и о Веронике тоже). Сейчас же Оля просто по нелепой случайности попала в тело какой-то сумасшедшей. Как в тупой компьютерной игре проживает чужую жизнь, выполняет сюжетный квест или вроде того. Не укладывалось в голове, что это всё реально, отрицать происходящее было единственным выходом. Только это пугало, но других вариантов просто не виделось. Иногда ей казалось, что её жизнь — какой-то идиотский сериал для подростков. Слишком уж много событий и сюжетных поворотов. Слегка двинутый режиссер хотел, чтобы все герои страдали. Шоу Трумэна, за главную роль в котором ей даже не доплачивают.

* * *

Иногда память переносила Олю в лето. Душное, знойное — раскаленный асфальт под ногами, абсолютное отсутствие ветра, короткие джинсовые шорты, растекшаяся подводка и тушь. Волосы ещё были длинными, голова не забита всякой дрянью, сердце еще не принадлежало Инге Викторовне — о ней не проскальзывало и мысли. Оля с Вероникой сидели на деревянной детской площадке, где было абсолютно пусто — в такую жару даже дети предпочитают остаться дома. На подруге была, Оля как сейчас помнит, абсолютно безвкусная футболка из местного секонд-хэнда. Ника отколупывала длинными ногтями от неё пайетки и рассуждала вслух: — Если бы я узнала, что моя дочка курит, я б оставила выбор за ней. Типа это же её жизнь и её здоровье, все такое… Оля усмехнулась. Нику вчера снова спалили за курением в форточку ночью, и теперь она целый день обижалась на мать, на отчима и на весь мир. — Ты хочешь быть мамой? — спросила Ника, взглянув подруге в глаза, — Я хочу. Хочу много-много детей. Оля водила пальцем по деревянному столбу, на который опиралась конструкция нагретой солнцем горки. — А много-много денег на их содержание ты где возьмешь? — Ну да, сначала надо подумать о деньгах, — согласилась Вероника, — И о муже. Думаешь, из меня выйдет хорошая мама? Тогда Оля только пожала плечами. Они посидели еще минут десять и поплелись в сторону дома, по дороге ища глазами магазин, в котором можно было бы купить воды. Вероника никогда не станет мамой. У неё никогда не будет дочери, не будет сына, не будет мужа. Она не заработает много-много денег, не окончит школу, не поступит в колледж. Никогда больше не увидит синеву неба, не ощутит на коже прохладный дождь. Для неё не наступит ещё одно невыносимо жаркое лето. Ей не исполнится семнадцать, двадцать, сорок. Её больше нет, а хуже всего то, что Оле с трудом верилось в существование некого «лучшего мира», Рая, если угодно, куда должна была бы попасть милая Вероника. Думать о ней было в сотню раз больнее, чем о Инге Викторовне и о своей летящей в тартарары жизни, поэтому Оля гнала мысли и воспоминания прочь. И чувствовала себя предательницей. Ника заслужила, чтобы о ней думали, чтобы её вспоминали. Но в таком случае Оле никогда не покинуть психушку.

* * *

Её кололи уколами, пичкали таблетками, а потом отправили к психологу. Оля сидела на стуле напротив светловолосой женщины лет сорока. Лицо её было таким милым, приветливым и открытым, небесно-голубые глаза сверкали бесконечной добротой. Вера Валерьевна любому её увидевшему внушала доверие и располагала к разговору. Только вот Оле хотелось плакать. Воспоминания переносили её в пыльный кабинет с серыми стенами, где на лоб и щеки Инги Викторовны справа из окна ложился солнечный свет, где они разговаривали столько раз, где они держались за руки и обнимались. Не могла Оля представить на месте психолога кого-то кроме неё. — И чего тебя здесь держат? — недоумевала Вера Валерьевна, — Тебе учиться надо. И интеллект у тебя высокий достаточно, кстати. Это она определила, очевидно, выдав Оле какие-то тесты и задания для детсадовцев. Девушка чувствовала себя дурой. Всеми брошенной больной дурой. И в каждый день посещений она висела на двери изолятора, едва сдерживая слезы. Глядела на заветный звоночек над входом в отделение. Даже молилась Богу, в которого не верит. Персонал ходил туда-сюда, бросал на неё сочувствующие взгляды. Оле было больно. Невыносимо больно. И она забиралась с головой под одеяло, когда вечером из палаты все выходили смотреть телевизор. Оля рыдала, скребла железный каркас своей койки отросшими ногтями, а если кто заходил — зажимала рукой рот, не издавала ни звука. — Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, — шептала она, слушая, как санитарка в коридоре выкрикивает фамилию за фамилией, — Пусть она придет, пусть она придет. Господи, пусть она придет. Но Инга Викторовна не могла её услышать. Здесь, в этих стенах, никто не мог.