Формулы прощаний

Как ты необходима мне теперь! Увидеть бы. Запомнить все подряд… За стенкою о чём-то говорят. Не слышу. Но, наверно, — о тебе!.. ©

Антон Петрович задумчиво постукивал ручкой по потертой поверхности стола. Оля сидела на стуле чуть в стороне, разглядывая стены кабинета, которые видела уже сто раз. Календари, в которых что-то было отмечено, зеленые пейзажи, внушающие своей цветовой гаммой спокойствие и даже какое-то равнодушие. — Мне сказали, что ты выглядишь очень подавленной в последнее время, — произнес врач, — Почему? Олю даже покоробило. Она прекрасно знала, почему выглядела так. Виной всему один единственный человек. В очередной раз. Ничего нового. — А с чего мне, извините, радоваться? — с презрением выплюнула она, — Я в не очень подходящем для этого месте. Ответила излишне грубо, но поняла это поздно. Оля закусила губу. Вспомнились слова Евы о том, что поначалу здесь все вокруг тебя пугает, а потом каждая мелочь начинает раздражать. Первый этап, по-видимому, пройден. — Простите, — смущенно буркнула девушка. Антон Петрович только усмехнулся. — Панических атак не было? — спросил он. Оля на секунду задумалась. Он все записывал, абсолютно все, ни одного слова не упускал. От этого было неуютно и даже слегка жутковато. Она словно подопытный кролик, за каждым шагом, за каждым вздохом которого следят ученые. — Нет, не было, — тут она не лгала, — Может быть, мне просто немного грустно. Она попыталась улыбнуться, но получилось плохо. К тому же, лицо врача оставалось серьезным. Антон Петрович не терпел размытости и недосказанности, поэтому продолжил: — Из-за чего грустно? — Не знаю, — резко заявила Оля. Она опустила взгляд, комкая в ладонях подол халата. Инга Викторовна не одобрила бы её ложь. Все хотят тебе помочь, девочка, никто не желает тебе зла, неужели не понимаешь? Только Оле во все это не верилось. Ей не хотят помочь. От неё хотят отделаться. Она тяжело вздохнула. Пора засунуть в задницу все свои заморочки. Оле просто нужно отсюда выйти и как можно скорее. — Вообще-то знаю. — И?.. — Я просто жду кое-кого, понимаете? — Оля вздрогнула и поежилась, — А этот человек не особо спешит меня навещать. — Что за человек? Антон Петрович такой холодный и безразличный. Совсем не как её Инга Викторовна. Выражение лица её всегда участливое, ласковое, заботливое. А какие у неё глаза! Ей хочется рассказать всю свою биографию от и до, не утаивая самого страшного и неприятного. А этому психиатру хочется только бессовестно врать. Говорить то, что он хочет слышать, лишь бы дата выписки сдвинулась чуть-чуть ближе. — Да так, просто подруга. И ложь, и правда одновременно. Подруга. Но совсем не «просто». Ничего, что связано с этой женщиной, не может быть «просто». Чертовски сложно. Олю допрашивали еще минут десять, один вопрос был страннее другого. Может быть, не она сошла с ума, а все вокруг неё? Беседы с врачом выматывали и заставляли чувствовать себя еще хуже. Должно, наверное, быть наоборот. Хреново работает эта система. Но Оле хотя бы стало как-то спокойнее, пропала тревожность и это вечное ожидание чего-то ужасного. Может, от таблеток, а может и оттого, что в психушке не было ничего, что её бы расстраивало. Ничего, что радовало бы, тоже не было. — Воспринимай это дерьмо как просто отдых от всего вообще, — посоветовала как-то Ева, — Я так делаю. Знаешь, помогает. И Оля тоже решила попробовать. Всё же в порядке, с другой стороны. Не считая того, где она находится, но с этим уже ничего не сделаешь. Измени отношение к ситуации, если не можешь изменить ситуацию — так говорила Инга Викторовна. Навредить себе, расцарапать в кровь запястья все еще хотелось. Но врачам Оля об этом не говорила, да и наносить себе увечья не собиралась. Увидят — плюс еще пара недель пребывания здесь, плюс еще час нудных расспросов, плюс еще один курс уколов. Надо ей это? Нет. Главное, чтобы не случилось так, что Оля выйдет и вот тогда оторвется по полной, вновь покрыв поверхность бедер уродливыми порезами. Ей просто нужно было это отпустить и никогда больше не возвращаться к своему исполосованному бритвой, прожжённому сигаретами, залитому слезами прошлому.

* * *

Подходила к концу третья неделя, наступило серое и холодное утро субботы, за окном остервенело выла метель. Оля сидела, укутавшись в одеяло, читала какой-то плохой бульварный романчик, гордо именуемый детективом. Но от детектива здесь только название. Дина притащила что-то из своей домашней библиотеки и, как Оля успела заметить, хорошим вкусом в плане литературы она не отличалась. Откровенно тупая героиня страницы две назад попыталась покончить с собой, и теперь предмет её воздыхания, бросив нелюбимую жену, несся в больницу наперевес с цветочным веником. А по пути рассуждал о том, как же он мог оставить свою ненаглядную ради богатенькой стервы. Наверное, все это должно было вызывать слезы и сопереживание, а на деле вызывало смех. И какое-то странное чувство превосходства. Это ведь не любовь, а глупости. Оля же была твердо уверена в том, что знает, как выглядит настоящая любовь. И в какой-то степени жалела о своем этом знании. Инги Викторовны все не было. Посетителей должны были начать впускать после одиннадцати утра. Оля то и дело вскакивала, подбегала к двери и останавливала какую-нибудь пациентку вопросом о том, который час. Оля чувствовала — сегодня её любимая точно придет. Она снилась ей накануне, снился её столь туманный образ в золотистой блестящей дымке. Шелест осенних листьев, сигаретный дым, окутанная полумраком кухня, короткие многозначительные взгляды на уроках и в коридорах школы. Хороший знак, да ведь? Это ведь не просто так? Она обязательно придет сегодня. Но время шло. Неумолимо бежала по кругу минутная стрелка на часах, всё будто бы ускорилось. В отделении царил полный балаган, рассеялась полусонная томящая атмосфера, все что-то делали, куда-то бегали, таскали скамейки из отделения в фойе. Санитарка мыла полы, за ней попятам все ходила Надя, высокая грузная женщина лет шестидесяти с печальным тяжелым взглядом. — Ну Анечка, ну дай я помою! — стонала она, — Со скуки подыхаю, Анечка, ну дай мне! Анечка только отмахивалась от неё, как от надоедливой мошки прохладным летним вечером. Оля наблюдала всё это из окошка в закрытой двери изолятора. Звонок над входом гудел, то и дело кудрявая женская голова высовывалась в коридор и объявляла почти торжественно: — Смирнова! Белова! Антонова! Олю немного трясло. Посетителей впускали только до часу, а время постепенно клонилось к двенадцати. Но Инга Викторовна снилась ей, это не просто так, это хороший знак. Она обязательно придет сегодня, Оля чувствовала. Может, сейчас назовут её фамилию, и она выйдет в фойе, и Инга Викторовна будет там, и Оля упадет в ее объятия, и все будет хорошо. — Громова! Волкова! Макарова! Звонок гудел и гудел, пациентки сновали туда-сюда, от прежнего спокойствия и тоски следа не осталось. Они таскали пакеты со сладостями, фруктами, книгами, одеждой. Улыбались и спешили рассказать соседкам о том, что приехал их навестить любимый сыночек, дочка, мама, муж. Ева в такие дни предпочитала спрятаться под одеялом и не обращать внимание на окружающую её суету (к ней раз за разом приезжал муж, но она к нему никогда не выходила). Покой по душе ей был больше. Оле тоже, но вдруг она задремлет и не услышит, когда её позовут, вдруг Инга Викторовна не дождется её (хотя кто тут еще кого должен дождаться). Нет, уходить от двери никак нельзя. По коридору, огибая остальных пациенток, бродила Нина. Угрюмо понурив голову, она то вставала у входа, то отходила в самый конец, к окну. Нина плакала вслух, громко выла, слезы текли по её лицу, опухшему настолько, что с трудом различались глаза под отросшей челкой. Ева сказала, что Нина здесь уже несколько лет и из такого состояния почти не выходит, а в дни посещений и без того дерьмовая ситуация обостряется. Нина всё ждет маму, умершую давным-давно. Оля вспомнила об этом — и её покоробило. Она боялась, что в сводящем с ума ожидании станет скоро точно такой же. — Аня, Аня! — позвала Оля проходящую мимо санитарку, — А времени сколько? Хорошенькая молодая девушка достала из кармана белого халата дешевенький смартфон. — Без десяти час, — прощебетала Аня, — А что, ждешь кого-то? Оля только кивнула. — Ну жди-жди! — ободряюще улыбнулась санитарка, уходя прочь. У Оли внутри всё опустилось, заметалось, отдалось громким гулом в голове. Ноги гудели — она уже почти два часа стояла, не сходя с места. Болело будто бы всё тело, каждая клеточка, что-то сдавливало виски и грудную клетку. Неужели снова нет? Но десять минут, заветные десять минут! Впрочем, скоро они прошли. Инга Викторовна так и не появилась. И Оля не знала, куда себя деть. Может, что-то случилось? Да, точно, случилось что-то плохое, потому её любимая и не может приехать. А Оля здесь, такая беспомощная и бесполезная, снова думает только о себе. Она едва не на коленях умоляла медсестру дать ей телефон в тайне от врача, мол, только один звонок, пара минут. Оля просто узнает, все ли хорошо — и больше ничего не нужно. Но строгая и суровая старуха еще советской закалки заявила, что выговор от начальства ей хотелось бы получить меньше всего, и послала Олю подальше. Девушка металась по палате, не находя себе места. Инга Викторовна ведь часто опаздывает на уроки. Может, придет через полчасика, её же все равно впустят — Оля видела, как посетители приходят к пациенткам и в пять, и в шесть вечера. Она ведь снилась ей. Это не просто так. Наверное, Инге Викторовне просто не нужна сумасшедшая, да еще и влюбленная в неё подружка. Или она устала тащить это все на своих плечах, решила сбросить с себя тяжеленный груз ответственности за суицидального подростка. И вот Оля больше не её проблема, и пусть что хочет теперь делает. Такие теории строил Олин мозг, пока она гипнотизировала давно затихший звонок над входом. Можно ли винить Ингу Викторовну, если она действительно поступила так? Едва ли. Оля просто приносит всем окружающим слишком много проблем. Не каждый выдержит, не каждый обязан выдержать. Принесли обед, и Оля не нашла сил впихнуть в себя тарелку водянистого супа и пару ложек гречки. Есть это всегда было почти невозможно, но сегодня особенно. Она молча встала из-за стола и под недовольным взглядом Анечки прошла к своей койке. Нужно уснуть, чтобы день пролетел побыстрее. Все кончено, Инга Викторовна не придет. Может быть, завтра. Может быть. И Оле снова снилась она. Снилось её родное лицо, её лучезарная улыбка, её нежные руки. Милый смех, то, как она прятала лицо в ладонях, как отводила назад упавшую на лоб челку. Её привычка щуриться, золотистые тени для век, бледная родинка на щеке. Сколько раз Оля это всё видела, сколько раз в восхищении замирала перед этой женщиной, перед её красотой. А теперь Оля потерялась во тьме, которую сама же и породила своей глупостью, своими страхами, своей болезнью. И в очередной раз лишь Инга Викторовна способна вытянуть её из болота с мутной гнилой водой. Только вот ей это больше не нужно. И Оля ей больше не нужна. Что же девушка сделала не так? Где допустила ошибку, чем заслужила? За что Инга Викторовна, её дорогая Инга Викторовна с ней так обошлась?

* * *

Оля уже проснулась и лежала в теплой полудреме, находясь не совсем еще в реальности. Открыть глаза было бы самой ужасной ошибкой. Мысли, как жужжащие помойные мухи, только и ждали момента, чтобы облепить Олю со всех сторон. Заставить вновь думать о Инге Викторовне, о своем плачевном положении и беспомощности, невозможности что-либо изменить. Она не пришла. Она оставила её. Оля больше не выдержит. Как это пережить, если рядом совсем никого? Когда со стороны входа в изолятор раздался щелчок замка, Оля никак не среагировала. Нельзя было окончательно просыпаться. — Лаврова! — позвала санитарка. Оля вздрогнула и распахнула-таки глаза. Черт, да чего ей надо? Может, уже время ужина? — Лаврова, спишь? Вставай давай, к тебе пришли, — Аня улыбнулась, — Дождалась. Девушка подскочила на кровати, схватила с тумбы расческу, провела по волосам несколько раз. Едва ли что-то изменилось, но ей было все равно. Времени думать не оставалось, Оля даже не успела предположить, что пришла Дина или мать наконец-то явилась. Сомнений не было — это Инга Викторовна. Иначе не может быть. И Оля вылетела в фойе вперед санитарки, что придерживала тяжелую железную дверь. И замерла. Инга Викторовна стояла возле скамейки, такая прекрасная, как яркое пятно на фоне тоскливо-зеленых стен. Оля и забыла о том, какая она красавица. Женщина обернулась, и они с Олей столкнулись взглядами. И снова Оля оказалась в плену зелени этих глаз. Девушка зажала рот рукой, чтобы не закричать. Неужели снова просто сон? Но Инга Викторовна стоит в паре метрах от неё. Такая живая, настоящая, будто из другого мира за пределами этого места. В том мире Оли больше не существует, да так ли важно это? Издав радостный визг, Оля бросилась ей на шею. Уткнулась носом в мех её дубленки, усыпанный снежинками, вдохнула запах её духов. И больше ничего было не нужно. Целый мир в одной этой женщине, щеки которой горят румянцем от мороза. Её мягкие каштановые волосы, отливающие на свету медью, её впервые столь холодные пальцы, руки, гладящие Олины вздрагивающие плечи. Оля готова была умереть, захлебывалась восторгом. Все еще не могла поверить. Инга Викторовна обещала быть рядом всегда — и вот она здесь. Как только Оля могла подумать, что её любимая способна просто взять и оставить её? — Ну всё, моя девочка, — шептала Инга Викторовна, — Всё хорошо. — Вы правда здесь… Звучало больше как вопрос, потому женщина и ответила: — Да. Я здесь, Оля, — она отстранилась и взяла её за руки, — Я здесь. И Оля, как зачарованная, смотрела на неё. Изучала в сотый раз её прекрасное лицо, зеленые океаны глаз, ряд сережек-гвоздиков в ушах, нерастаявшие снежинки на черных ресницах. Инга Викторовна пахла морозом, улицей, зимней сладостью начала января. Она стояла здесь, такая красивая в фойе психбольницы. Будто бы случайно тут оказалась, в этой обители облупившейся на стенах краски и деревянных узких скамеек. На одну из них Инга Викторовна вскоре и опустилась, жестом подзывая Олю к себе поближе. — Прости меня, — она виновато потупила взгляд, — Я правда не могла приехать раньше. Анжела Альбертовна на больничном третью неделю, работаю за двоих. Знаешь, в школе дурдом не хуже, чем здесь. — У нас в палате свободны еще две койки, если что, — с напускной серьезностью заявила Оля, — Присоединяйтесь на недельку. Инга Викторовна улыбнулась. Взяла руку девушки в свою и разглядывала так, будто в исполосованном еще незажившими до конца царапинами запястье было что-то интересное. Но сколько же было в этом её жесте нежности. — У Вас ведь всё хорошо? — спросила Оля, чуть наклонившись к ней. — У меня? Она будто растерялась даже. Такие вопросы следует задавать ей самой. Снова всё неправильно. Оля видела — она впервые не может найти нужных слов. Но Инга Викторовна быстро взяла себя в руки. На лицо — дежурную улыбку, бодрый голос, и вот она, посмотрите же. Весь образ так и говорит: «всё будет хорошо». А в глазах то ли боль, то ли страх, то ли всё вместе. — Да, — кивнула женщина, — Думаю да. А ты? Оля, ты тут как? Хотелось рассказать правду. О том, как ужасно Оля устала, как ей страшно, как скучно бывает по вечерам, как постоянно хочется плакать и курить, как стены эти словно сдавливают голову, как ничего не видно за обитым пластиком окном. Но ей необязательно знать. — Не так плохо, как я думала, — язык заплетался от волнения, ладони потели, — Думала, будет хуже. — Оля, воспринимай это просто как этап. Сложно, я понимаю, но это же помощь, это твое здоровье. У тебя всё будет хорошо, — она ласково провела рукой по её щеке, — Ты заслужила быть счастливой, девочка моя. Она хотела было убрать руку, но девушка ей не дала. Прикрыла глаза и улыбнулась, полностью во власти этого прикосновения. Оля невыносимо скучала по ней даже сейчас, когда Инга Викторовна сидела в паре сантиметрах от неё. Будто нет у Оли никаких неврозов, а единственная её болезнь — любовь к этой женщине. Но как можно её не любить? Инга Викторовна выглядела печальной. Оля видела, как она старалась держаться. Она же это умеет, а сейчас совсем не выходит. Оля не хотела знать почему. Девушка устало склонила голову, положила её на плечо Инги Викторовны. Она не знала, как быть ещё ближе. Ей хотелось просто в ней раствориться, как тогда, в чертову новогоднюю ночь, когда умерла Вероника, а Оля была счастливее всех на свете. Вероника. Оля запрещала себе о ней думать. Не сейчас. И они долго-долго говорили. Инга Викторовна расспрашивала про условия, про еду и чистоту, будто собиралась сюда с комиссией по правам человека. Оля смеялась, узнавая своего строгого завуча. Та рассказывала ей про метель, про работу, про еще какую-то ерунду. Просто чтобы заполнить гнетущую тишину, чтобы не дать слишком долго смотреть друг другу прямо в глаза и молчать. Усталая санитарка сидела возле двери в отделение, подперев рукой щеку, тыкала что-то в телефоне. Инга Викторовна, оказывается, наврала персоналу и сказала, что Оля — её племянница. Боялась, что могут не впустить. — Я смотрю на людей здесь, — речь Оли тянулась медленно, будто бы она была немного пьяна, — Знаете, некоторые тут уже пару лет. А одна женщина — пятнадцать лет. Я боюсь стать такой же. — У всех болезни свои. У всех они разные. Ты лечишься, ты понимаешь, что это нужно — значит ничего тебе не грозит, — убеждала Инга Викторовна, — Про выписку ничего неизвестно? — Ничего. Оля прижалась к женщине еще плотнее, обвила руками её шею. Хотелось плакать. Хотелось сбежать отсюда вместе с ней. — Я так по Вам скучаю, Инга Викторовна, я так скучаю. — Прости меня, — шептала она ей на ухо, — Я должна была приехать раньше. — Я не сдержала обещание, — Оля печально усмехнулась, — Я наделала столько глупостей. Инга Викторовна только молчала, крепче прижимая её к себе. — Вы же соврали, да? Оля отстранилась. Ей нужно было знать наверняка. Она приняла бы любой ответ, почему-то именно сейчас готовая ко всему. Им в любом случае никогда не стать ближе, как не пытайся. Инга Викторовна непонимающе нахмурилась, склонила голову набок. — Вы ведь меня не любите, — пояснила Оля, — Только не в том смысле. — Оль, у меня не было выбора. — Мне нужно знать, — продолжала она, — Скажите, Вы соврали? Не извиняйтесь, не говорите ничего больше, только «да» или «нет». Пожалуйста. Они обе замолчали. Запутали всё, измяли, сломали — и вот теперь сидят здесь, в фойе психушки, смотрят друг другу в глаза. И даже Инга Викторовна не находит нужных слов. Женщина, способная пережить всё, но неспособная ответить на простой вопрос. Оля видела — она так хочет сейчас сделать своё лицо безучастным и холодным, чтобы сталью отдавали звуки голоса, хочет приподнять подбородок, как это делает обычно, если становится такой серьезной-серьезной, до смешного. А не может. — Мне нужно идти, Оля, — её голос чуть дрогнул, — Я приеду, может быть, в следующую субботу. Как получится. Она встала с места, поправила воротник дубленки. Но Оля схватила её за руку прежде, чем она успела подать знак скучающей санитарке. Толком уже не зная, что делает, девушка прошептала с таким отчаянием и надеждой: — Поцелуйте меня. — Что? — Просто поцелуйте. Один раз, — она глупо улыбнулась, — Никто не заметит. Инга Викторовна замотала головой. — Нет, — женщина попыталась освободить руку, — Оля, нет. — Я уже в психушке, что может случиться ещё? Оля встала с места. Их лица находились опасно близко. И взгляд Инги Викторовны был напуганным. — Всего один раз. Инга Викторовна зажмурилась и отвернулась. Оля продолжала смотреть в упор. Нет, она не может так. Она не хочет причинять этой женщине боль, не имеет на это права. Что вообще на неё нашло? — Простите, — прошептала Оля и отвела взгляд. Она хотела была развернуться и идти обратно в отделение, чтобы лечь на свою койку и проплакать где-то до ужина. Дождаться, пока выдадут сигареты. Поболтать с Евой. Дочитать книгу, осталось всего-то двадцать страниц. Просто забыть об этой встрече, представить, будто она просто приснилась, может даже поверить в это. Но Инга Викторовна остановила её, мягко прикоснувшись к её плечу. Оля повернула голову и не успела ничего понять — губы Инги Викторовны мягко накрыли её собственные. И так же ярко, как и в первый раз, перед глазами замелькали сотни крыльев бабочек-парусников. Взмыли вверх новогодние салюты, с оглушающим грохотом разрываясь, окрашивая черное ночное небо в весь спектр цветов. Легкие будто сжались, и Оля не могла вдохнуть, как если бы резко упала на спину. Поцелуй длился не дольше пяти секунд, а потом Инга Викторовна взяла и обняла Олю. Свою глупую маленькую девочку. Теперь уже официально сумасшедшую девочку, которой это все нужно было, как воздух.