Формулы прощаний

Оля совсем перестала плакать. Она послушно глотала таблетки, открывала душу Антону Петровичу раз за разом, показывала неплохие результаты во всяких тестах, что давала ей Вера Валерьевна. Хорошо спала, за обедом съедала всё, изображала будто искренне тянется к общению (а это считалось хорошим знаком), улыбалась персоналу и делала все то, что от нее ждали. Её больше ничто не интересовало, кроме выписки. Просто быть хорошей, послушной, спокойной, но не слишком отстраненной. Не показывать того, как иногда мучают собственные мысли. Впрочем, это правда почти что прекратилось. Оля впервые за долгое ощущала себя здоровой. Нормальной. — Ты уже думала о том, как будешь возвращаться в социум? — спросила как-то Лена. По правде говоря, Оля не думала. Выпала она из социума этого ещё задолго до психушки. Тогда ли, когда поняла, что влюбилась в своего завуча, тогда ли, когда впервые пришла в её кабинет, тогда ли, когда прислонила руку к раскаленному чайнику, тогда ли, когда… Словом, это не всегда было связано с её болезнью. — Как-нибудь разберусь, наверное, — она отложила книгу в сторону, — Знаешь, есть те, кто мне помогут. Хорошие люди. — Хорошие люди… — повторила Лена с каким-то едва уловимым восхищением, — Значит, тебе повезло. — Очень повезло. Соседка сидела на кровати и нервно теребила в руках прядь своих русых волос. Ева рассказывала, что когда Лена поступила сюда, все ее волосы были так спутаны, что распутывали их всем отделением дня два подряд. Лена никогда не говорила о своем диагнозе, а Олю не одолевало любопытство. Здесь учишься сосредотачиваться в первую очередь на себе. Лена вздохнула и печально улыбнулась себе под нос. — Береги своих хороших людей, — произнесла она, — Пожалуйста, береги. Оля только кивнула, а сама не могла взять в толк — как же ей их беречь, если она не смогла поберечь даже себя? Если Вероника, её милая Вероника уже мертва как целый месяц. Оля наверняка могла что-то сделать, чтобы этого не случилось, но не сделала. Может, была слишком слаба, да, она пошла на поводу у своих никому ненужных чувств — и в новогоднюю ночь потащилась на другой конец города просто чтобы быть рядом с Ингой Викторовной. И где она была нужнее — в той темной квартире, которую стороной обошел праздник, или в заполненной алкоголем и злостью трешке близ центра? Как ей заботиться обо всех своих хороших людях в равной мере? Да и должна ли она? Оля устала быть вечно виноватой, устала за всех думать и переживать за каждого. Устала бояться оступиться, устала бояться ошибок и неудач. Ей надоело. Мать говорила — будь бесчувственной стервой. Инга Викторовна говорила — спасай сначала себя. В итоге Оля никого не спасла. Вероника мертва, потому для неё уже ничего не изменить. Оля же ещё могла вернуть свою жизнь обратно.

* * *

В одиннадцать все шли в столовую пить чай из тяжелых железных кружек. Не то чтобы Оля очень хотела чаю, но хоть какое-то разнообразие. В столовой, к тому же, были нормальные окна. Большие и чистые, не обитые пластиком, за ними можно было разглядывать унылые пейзажи крохотного частного сектора. — Какой урод убрал пятую сигарету из расписания? — продолжала сокрушаться Оля уже в который раз. — Вот мы только по этому поводу говорили, — закивала Ева, толкнув в бок Иру из второй палаты, — Вот сейчас бы покурить. — Вот сейчас бы на улицу выйти, — вставила своё слово черноволосая Ира, чуть заикаясь, — Вот сейчас бы домой поехать. Оля кисло усмехнулась, дожевывая конфету, а потом взглянула в окно. Крыши домов, засыпанные снегом, везде белым-бело. Всё накрыто словно саваном, такое неестественно чистое. Как больничные простыни. Как потолок, в котором Оля за месяц сосчитала все трещины. Из столовой ушли уже почти все, только они втроем сидели, не спеша потягивая чай. Санитарка вытирала стол рядом и о чем-то горячо спорила с поварихой. Кажется, о тараканах. Да, повариха утверждала, что таракан каждый день несёт по двести яиц, а санитарка сказала: «Он что, сумасшедший, таракан этот?». Только тут такие разговоры и уместно вести. — Нас скоро погонят отсюда ссаными тряпками, — заметила Ева, — Пошли. Все трое поднялись и поплелись к выходу. Оля снизу-вверх бросила на санитара грустный взгляд. Его суровое лицо, на котором добротой светились лишь мутно-серые глаза, не переменилось. Оля кивнула Еве и Ире, быстрым шагом направилась к своей палате. Из изолятора её так и не перевели — в других палатах мест просто не было. Инга Викторовна говорила, что женские отделения психбольниц всегда заполнены больше, чем мужские. Закрыв за собой дверь, но проследив, чтобы не защелкнулся замок, Оля уселась на кровать. Пустым взглядом обвела палату. Нужно было как-то убить время. Оля посмотрела на раскрытую книжку, лежащую на тумбе. От чтения уже тошнило. Она за всю жизнь не прочла столько, сколько за недели здесь. Нет, Оля будет спать. Проспит до обеда, а там уже время пойдет быстрее. И покурить выдадут. А в субботу, может быть, приедет Инга Викторовна. Единственное, что греет. Оля улеглась на бок, накрылась одеялом. И только-только прикрыла глаза, как со стороны двери послышался голос санитара: — Лаврова Ольга, собирайся. За тобой мать приехала.

* * *

— Не возвращайся больше никогда! — кричали со всех сторон. В любой другой ситуации это не звучало бы, как доброе пожелание. Оля рассмеялась. Истерически, еще не осознав до конца своего счастья. — Оленька, пока! — Рита быстро её обняла, — Больше сюда не попадай! Оля оставила Еве несколько пачек сигарет. Столкнувшись в фойе с матерью, она будто и забыла, что до ненависти злится на неё. Жанна стояла у самого входа, скованная страхом и неловкостью, озирающаяся по сторонам, будто чувствующая какую-то опасность. — Привет, мам, — Оля глупо улыбнулась, надевая пальто. Жанна промолчала, а потом вполголоса произнесла: — Давай быстрее. Там такси ждет. Оля и не надеялась ни на что иное. Первый глоток свежего воздуха за три недели отдался болью где-то в затылке. Легкие, кажется, готовы разорваться. Белизна слепила привыкшие к грязному рассеянному свету ламп глаза. Под ногами хрустел снег. Такой настоящий, можно даже потрогать при желании. Настоящий снег и холод, настоящее солнце за дымкой облаков, всё вокруг такое реальное. Оля боялась, что сейчас вот проснется и увидит перед собой все те же четыре стены. Но всё закончилось. И Оля почти плакала от счастья впервые в своей жизни.

* * *

За всю дорогу домой мать с дочерью не обменялись и парой слов. Оля не знала, что здесь можно сказать. Она старалась не думать о том, что ей бок о бок с Жанной еще жить и жить, до окончания школы по меньшей мере. Оля просидела в ванной часа два, пытаясь соскоблить с себя мочалкой прошедший месяц. Но никакое мыло, никакие шампуни и гели для душа тут не помогут. Как жаль, что нельзя вымыть голову изнутри, чтобы мысли тоже стали чистыми и шелковистыми, как обещает этикетка на кондиционере для волос. Всё, на чем стоит сосредоточиться сейчас — возвращение в привычный ритм жизни. И это, Оля себя уверяла, будет не так уж сложно. Но оставалась Жанна. — Я прощаю тебя, — заявила Оля, войдя на кухню. Мать курила, сидя за столом. Она посмотрела на девушку, и взгляд её был таким тяжелым, угнетающим. Словно вся чернота и боль, что в Жанне есть, сосредоточена была сейчас в её синих глазах. Она была насколько бледной, что сливалась со светло-бежевыми стенами кухни. Жанна горько усмехнулась и покачала головой. — Я сама себя никогда не прощу, — будничным тоном произнесла она, захлопывая пепельницу, — Значит, и твое прощение мне ни к чему. — Как хочешь, — пожала плечами Оля, — Только не выноси мне мозг. Жанна кивнула, не съязвила даже в ответ ничего, удержавшись от пришедшей на ум очередной колкости. Оля не знала, что ей делать теперь, когда можно курить и есть в любое время, можно ложиться спать заполночь, что угодно можно. Она так скучала по своей комнате, по ноутбуку и интернету, по нормальным окнам и по возможности остаться одной. Вот она — её жизнь, но будто бы уже не её. Совсем чужая. Оле бы радоваться, а как подумает о том, что все заново — ответственность, учеба, проблемы, требующие решения — так страшно становится. Оля боялась снова наступить на те же грабли и вернуться в больницу. Санитары говорили, что если один раз попала — станешь постоянным гостем. Шутили, конечно, а доля правды в этом все-таки была. Но Оле больше не позволят сломаться. Инга Викторовна всегда будет рядом. Оля с трудом вернула на место свой пирсинг, нашла в ванной столетние залежи краски для волос — и волосы возвратились к прежнему алому цвету. Девушка посмотрела в зеркало, но все еще не ощущала себя собой. Накрасилась, привычно чересчур ярко подвела глаза черным. Не помогло. Оля будто бы утратила какую-то деталь. Не особенно важную, без которой можно жить, конечно, но её отсутствие очень сильно чувствовалось. К вечеру Оля написала Инге Викторовне. Конечно, кому же еще? В первую очередь всегда ей. Также девушка проигнорировала штук двадцать сообщений от Вани, что заметил её в сети и строчил теперь то извинения, то оправдания. Просто не сейчас. «Оля Лаврова: Инга Викторовна, я вернулась». К удивлению Оли, ответ пришел сразу же. «Инга Шевчук: Я знаю». И воцарилась тишина. Она знает. Откуда только? Наверняка ей звонила Жанна, а может что Инга Викторовна звонила сама. От сообщения веяло не радостью за ближнего, а каким-то едва ощутимым холодом. Оля всегда умела себя накрутить. Она знает — и что дальше? Впрочем, долго над этим думать не пришлось. Минут через десять телефон в руках коротко завибрировал. «Инга Шевчук: Завтра после уроков буду ждать тебя в своем кабинете. Нам нужно о многом поговорить». Но в этот момент Оля не ощутила уже такую знакомую радостную панику. Вместо этого грудную клетку скреб страх. Что-то не очень верилось в то, что Инга Викторовна зовет её к себе просто поболтать, обсудить последние события и чаю выпить. Оля, вглядываясь в текст на экране телефона, почти что видела это лицо — прекрасное, но такое нарочито холодное. Губы сжаты в тонкую линию, темные брови чуть нахмурены, а глаза смотрят будто бы прямо сквозь Олю. Или совсем на неё не смотрят. Как тогда, когда директриса отчитывала её за курение между уроками. Инга Викторовна что-то ей скажет. Оля даже не хотела знать, что именно. В школу она, по правде говоря, завтра не собиралась. Нужна была хоть пара дней, чтобы немного прийти в себя. Но раз Инга Викторовна сказала, что будет её ждать — как тут можно остаться дома? Нужно подчиниться. Эта женщина всегда права. Это она спасла Оле жизнь. Это она, всегда и во всем была только она. Олю пугало еще кое-что. Завтра она вынуждена будет контактировать с одноклассниками, которые наверняка захотят поскорее разузнать о том, где же была Оля целый месяц. Можно сказать, что угодила в обычную больницу с воспалением легких или ангиной. Пара тупых отговорок всех устроит, никто наседать не будет — каждый в сущности думает лишь о себе. Только вот Оля не была уверена, что сможет лгать убедительно. Оставался ещё Ваня. Оля не то чтобы злилась на него, ей просто было обидно. Было бы у него желание — он бы в первые же дни после Олиного внезапного исчезновения узнал о том, где она и что с ней. Пришел бы навестить хоть раз, хоть для галочки. Хоть немного скрасил бы больничные Олины будни своими тупыми шуточками, которые понимают лишь они двое. Оля по нему соскучилась и очень надеялась, что у него была веская причина не приезжать. Ей слишком не хотелось больше никого терять. Ночью Оля курила в окно в своей комнате. Происходящее все еще казалось каким-то очень хорошим сном, что снится ей, пока она лежит на койке в изоляторе. Она боялась, что откроет глаза, услышав грохот в коридоре, что оповещает о завтраке в психушке. Но всё ведь реально. И сигарета, и ледяной ветер, порывами влетающий в спальню, и редкие ночные прохожие, и искорки звезд в глубокой черноте неба. Всё это здесь — эта жизнь с бытовыми радостями и неудачами, что принадлежит Оле целиком и полностью. Её жизнь. Такая хорошая, такая настоящая. А остальное уже позади.