Формулы прощаний

Оля вышла из дома, насильно выталкивая себя в холодное и темное зимнее утро. Под ногами хрустел снег, пока девушка брела по тротуару, сверля взглядом землю. Вчерашняя эйфория сменилась болезненной тревогой. Ей казалось, что все вокруг все знают. Что у неё клеймо на лбу — сумасшедшая. Ещё позавчера Оля в это же время впихивала в себя кашу, сидя за столом в психушке, а теперь идет в школу. Будто бы ничего не было, совсем ничего. И месяцу этому лучше бы быть зачеркнутым провалом в памяти. Оле никогда не забыть. Дорога в школу в полном одиночестве. Уже по привычке девушка хотела завернуть за угол дома, чтобы покурить, но в этом не было особой необходимости. И на душе стало так невозможно пусто. Два года подряд Вероника встречала её у дверей подъезда, заливалось смехом и рассказывала что-то так увлеченно, что забывала о тлеющей в руке сигарете. Что-то о вчерашней вечеринке, о каких-то людях, которых Оля не знала, о своих двойках по алгебре и о желании рвануть в кругосветку. Тем у Ники припасено было великое множество. Эти утренние разговоры не значили ничего и одновременно значили очень много, осознание пришло только сейчас. И Оля поняла — жалеет-то она в первую очередь себя, не Веронику. Ведь это Оля осталась без своей подруги, без её улыбок, без её объятий. А Ника будто и не жила вовсе, будто и не было у неё жизни своей, никак не связанной с Олиной. Будто не чувствовала она и не любила, не стояла совсем недавно на пороге взросления бок о бок с Олей. Все плачут, потому что им без неё плохо, а не потому, что жизнь её разлетелась в пыль, как фарфоровая статуэтка. Веронике будет вечно пятнадцать. Оля должна идти дальше. Ты куда пропала? Ты где была? Ты что, живая? Лаврова, ну ты даешь! Воспаление легких? Серьезно? А больно было? А курить тебе можно? А почему без телефона была? А как потеряла? Как ты там не померла со скуки? Ну ты даешь, Лаврова, ну ты даешь! Оля успешно справилась с волной вопросов. Натянув неискреннюю улыбку приняла все ободряющие похлопывания по плечу и сочувственные кивки. Узнала о том, что историчка уволилась, что на этой неделе пробник по математике и что школа две недели пробыла на карантине из-за гриппа. Оля держалась как могла, мыслями находясь рядом с Ингой Викторовной в её кабинете. Уроки летели быстро — Оля не понимала ни слова из речи учителей, что-то писала, листала учебники и, хоть и не вчитывалась особо, ужасалась тому, сколько тем класс прошел без неё. Проблема с учебной программой была сейчас меньшим из зол. С задней парты, отсев непривычно далеко, за девушкой наблюдал Ваня. Подойти и заговорить не решался, а Оля сейчас держалась в стороне ото всех, включая его. Но на перемене после третьего урока, когда большая часть класса стеклась в столовую, Оля одна сидела в кабинете биологии, который оставили открытым. Тогда Ваня и решился, видимо, хоть что-то уже сделать. Незаметно подкрался к парте и тихонько произнес: — Привет, Оль. Она вздрогнула от неожиданности и резко повернула голову. Спокойствие в чертах её лица испарилось, стоило ей увидеть Ваню. Но Оля не злилась. Она просто хотела объяснений. — Ты ведь в курсе где я была, да? — спросила она прямо в лоб, не церемонясь. — Да, — вздохнул парень, — Я знал. — Ты ни разу не приехал. Ни разу. Ваня виновато потупил взгляд, Оля же глаз не отрывала от его лица. Усыпанного веснушками, такого родного, доброго, милого. В тайне девушка молилась, чтобы он смог предоставить убедительную отговорку. Даже если решит её выдумать — пусть что-нибудь такое, во что Оля поверит. — Я не мог. Правда не мог. Меня наказали из-за двойки за пробник, потом… — он вздохнул и присел рядом, — Оль, я приходил к твоей маме спросить, как ты там, но она мне не открыла. Я боялся идти к Инге Викторовне, потому что не знал, знала ли она. Я боялся, что разболтаю то, что, знаешь, нельзя. Я сказал отцу, что ты в больнице, но ни одна больница так далеко не находится, как эта. Я не мог ему сказать правду. У меня не было денег, чтобы приехать. Оля слушала его и кивала, пытаясь сохранять на месте маску безразличия. Она верила. Ваня не стал бы так врать. Боже, это же Ваня, будь у него возможность — прилетел бы в первый же день! Это же Ваня, он один из последних дорогих людей в её жизни. — Не знаю, простишь ли ты меня, — он снова отвел взгляд в сторону, — Я поступил как урод. Если не простишь — я пойму, Оль. — Нет. Ваня непонимающе глянул на подругу. А на её губах играла едва заметная призрачная улыбка, голубые глаза смотрели так ласково, как раньше. — Я тебя прощаю, — произнесла Оля, — Я тебя люблю. Обниматься, сидя за партой на жестких стульях, было очень неудобно, но возможно. Потому Оля и вжалась в своего друга, как в последний раз, вцепилась пальцами в ткань его рубашки. Он пах стащенным у отца одеколоном и шампунем с мятой, он был рядом всегда, он будет рядом до конца. Да даже если он соврал — лучше Оле об этом не думать. Она не хотела больше никого терять. Достаточно, хватит с неё. Лишиться ещё и Вани, чтобы осталось лишь что-то призрачное и непонятное с Ингой Викторовной, она не могла. — А я говорила, что они мутят, — послышался голос со стороны входа. Оля отстранилась и повернула голову на звук. У двери стояли и глупо хихикали Ксюша Виноградова и Настя Соколова. Видя, что их заметили, одноклассницы со смехом спрятались за дверь. — Всё так же, — усмехнулась Оля, обращаясь к Ване, — Ничего не изменилось. Только я.

* * *

До окончания шестого урока Оля слушала о всякой ерунде, что произошла в её отсутствие. О том, что Ванина сестра покрасилась в блондинку, о том, что на выпускной все планируют дружно напиться на даче у Сони, о том, что Ваня притащил домой котенка и обязательно покажет его Оле при случае. Обсуждалось столько всего, рот Вани не закрывался ни на минуту просто чтобы не дать Оле задать самый важный вопрос. Вероника. Что случилось с ней? В этот момент Ваня резко замолчал. Оборвался на полуслове, да так и остался стоять с приоткрытым ртом. Он ждал, что вот сейчас прозвенит звонок на последний урок, Оля благополучно об этом забудет и примется тщетно вникать в физику. Но Ваня знал, что до конца перемены еще минут пять, а Оля ничего не забудет. Наверное, он думал о том, почему в такие моменты нельзя просто развернуться и убежать. Об этом говорил весь его вид. Но Оля продолжала пытливо всматриваться в его глаза. — Оль, ты уверена, что хочешь знать? — спросил он вполголоса. Девушка нахмурилась и сложила руки на груди. Гремящий топотом и голосами коридор больше для них не существовал. Только взгляды друг друга — почти напуганный Ванин и Олин — серьезный, тяжелый, пускающий мурашки по усыпанной веснушками коже. — Она моя… — Оля повела плечом и прикрыла глаза, — Она была моей подругой. Я должна знать. — Давай поговорим об этом потом, не в школе, хорошо? — Сейчас, — отчеканила девушка. Ваня вздохнул и потер глаза. — Все, что тебе нужно знать — Боря вытолкнул ее из окна, — он нервно дернулся, — Он потом сам пришел к ментам, сам сдался. Пацаны его отговаривали. Так бы все списали на чистую случайность. Оля спрятала в ладонях лицо. Ужас давно прошедших дней вернулся, окутал её всего на секунду — и тут же исчез. Она ведь уже знала. Неясно каким образом, но знала. Слишком долго сопоставляла оставшиеся в памяти после того утра фрагменты, склеила их в четкую и на удивление верную картинку. Благо, времени для этого было достаточно. Для неё это не было шоком. Но оставалось кое-что еще. — Скажешь мне где Веронику похоронили, — Оля нервно сглотнула, — Но я пойду к ней одна. Ваня только кивнул, счастливый просто потому, что этот разговор закончился. Осталось отсидеть историю. Чертову историю, всего один урок — а потом Оля увидит свою любимую. Обнимет её, прижмется к ней и услышит ещё сотню раз её «всё будет хорошо». В школе они ни разу не пересеклись. Может быть потому, что все уроки у Оли были на первом этаже, куда Инга Викторовна редко спускалась.

* * *

Русско-Турецкая война, места и даты сражений. Какой-то там Александр и какие-то его реформы. Отмена крепостного права, что-то еще. Оля бездумно писала конспект по параграфу, который даже не удосужилась сначала прочитать. Все события смешались в одну кучу — точно получит не больше тройки, но и Бог с ним. Инга Викторовна. Оля пришла в школу только ради неё, как, собственно, ходила уже почти полгода до этого. Пять месяцев, если быть до тошноты точным. С ума сойти, так много времени прошло, а кажется, будто миг. С ума сойти, вообще-то, Оле и пришлось. Она кое-как отшила желающего проводить её домой Ваню и, прорываясь сквозь толпу шестиклассников, что водопадом лились по лестнице на первый этаж, оказалась возле заветной двери. Постучала, приоткрыла, ощущая еще больший страх, чем когда-либо. — Инга Викторовна, — позвала Оля, не решаясь войти. Женщина, что сидела за столом, подняла голову. И снова свет падал справа на её прекрасное лицо, лучи играли в темной меди волос, бликами отскакивали от поверхности серебрящихся на шее подвесок. Инга Викторовна улыбнулась, увидев гостью, и солнце померкло на фоне её улыбки. — Оля, заходи, — прозвенел её голос. Оля глядела на неё и не могла наглядеться. И вот тогда, именно в тот момент её накрыло невообразимое счастье — она так её любит! Она ощущает при виде Инги Викторовны смесь самых лучших и самых страшных чувств, пусть даже невзаимных (что еще спорно), пусть даже разрушающих её саму у основания. Инга Викторовна поднялась ей навстречу, вышла из-за стола и подошла совсем близко. Оля поняла, что совсем от неё отвыкла, от её дурманящего запаха, взгляда её глаз и её улыбки. Будто бы влюбилась заново. — Ну что, ты как? — вполголоса спросила женщина, — Выглядишь намного лучше. — Психушка психушкой, а накраситься с утра будь добра, — усмехнулась Оля, — Я скучала по Вам. Как у Вас дела? Вот так просто, такой обычный разговор, будто бы ничего не случилось. Завуч положила руку на её плечо, ласково погладила, не прекращая улыбаться. — Я рада, что ты снова здесь, — произнесла она, — Может хочешь немного со мной посидеть? — Конечно. Инга Викторовна уселась на свое место, Оля опустилась на стул напротив. Раньше здесь сидела пациентка школьного психолога, дрожащая и напуганная, вечно не находящая слов, улыбающаяся невпопад. А теперь… кто здесь сидит теперь? Кто Оля для Инги Викторовны сейчас? — Вот видишь, ты со всем справилась, — женщина потянулась через стол и взяла Олину руку в свою. — У меня такой жизненный опыт, что хоть книгу пиши. Завуч по-доброму усмехнулась. Она нежно поглаживала ладонь Оли, проводя пальцами по темным пятнам шрамов. — Всё уже позади, так ведь? — Так, — кивнула девушка, — А сейчас что? Лицо Инги Викторовны переменилось. Она понимала к чему Оля ведет, поднялась с места и прошла от стола до двери, потом обратно. Гостья пристально следила за ней взглядом, а все внутри кричало о том, что зря, зря она завела такой приятный разговор в это русло. — Да, остается ещё кое-что. Её любимая точно не из тех, кто пускает все на самотек и надеется, что все вопросы как-то сами собой решатся, а проблемы отойдут на дальний план. Ей нужно все точно и четко, ясно, и желательно прямо сейчас. А Оле только бы знать одно — пойдут ли они дальше или… Об этом «или» думать не хотелось. — Мы не можем говорить об этом в школе, — строго заявила она, — Это неправильно. — Инга Викторовна, есть столько намного более неправильных вещей, а мы… — Нет, Оль. Я не могу. Она отошла чуть в сторону от стола и отвернулась к окну, обхватив себя руками. Инга Викторовна не выглядела задумчивой, скорее печальной. — Инга Викторовна, я Вас… — Не надо. Оля осеклась. Лицо женщины исказилось будто от резкой боли. Брови нахмурились, она зажмурила глаза, пальцы её сжимали белую ткань блузки. Внутри Инги Викторовны словно бы шла неистовая борьба прямо сейчас, но что с чем боролось? Оля решила — чувства, от которых так бы хотелось ей отречься. — Оля, так просто нельзя, — она замотала головой, — Что же мы делаем? — Ничего плохого. Оля подошла ближе, а Инга Викторовна не решалась на неё даже посмотреть. — Я не должна себя так вести, — твердила она будто бы сама себе, — Я должна всё решить. А не могу. — Я понимаю, — кивнула Оля, — У меня так постоянно. Всё ведь будет хорошо? Женщина горько усмехнулась и не ответила. Она впервые не внушала своей девочке надежду, не давала уверенности в завтрашнем дне, не настраивала на хорошее. Может быть потому, что уже слишком устала для этого. Может быть потому, что сама больше не верила. Теперь они обе не знают, что делать. Оля-то никогда особо не знала, а вот Инга Викторовна знала всегда. А теперь нет. И это для Оли страшнее всего — если не она, то кто? — Я не могу отрицать свои чувства к тебе, — почти прошептала женщина. Голос её исказился, будто слова застревали в горле, язык не слушался. — Но мы же с тобой понимаем, что это разрушит жизни нам обеим. Нет. Она всегда говорит так, будто бы за них обеих все уже решила, а слова Оли — пустой звук. Наверное, это то, что делают взрослые. Быстро пресекают все, едва появляются намеки, умеют контролировать чувства и эмоции, не горюют долго и идут дальше. Но Оля не взрослая. Она просто девочка, она запуталась и ей страшно. И ничего в этом мире ей не нужно так, как Инга Викторовна. Нет, по-другому — ничего, кроме Инги Викторовны, ей не нужно. Оля ведь любит её самой чистой и светлой любовью, такой же целомудренно-белой, как ткань блузки, что надета сегодня на её любимой. Разве это все не достойно жизни где-то помимо Олиной дурной головы? А Инга Викторовна только что призналась ей в любви (или хотя бы в чем-то с ней соотносимым) и сразу же объявила о том, что нужно задушить эту любовь в зародыше. Женщина стоит здесь, свет из окна освещает её лицо, играет в оттенках зелени глаз. Оля молчит, в голове пчелиным роем жужжат слова и фразы, но никак их не поймать на кончик языка. Что она должна сказать? — Вы не оставите меня? — спросила Оля. Ей так хотелось схватить эту женщину за плечи, встряхнуть посильнее, закричать прямо в лицо о своей любви, внушить ей любым способом, что их чувства не заслуживают быть казненными так жестоко. Да за какие грехи? Инга Викторовна смотрела на неё. И в зелени глаз — острые осколки стекла, что врезаются Оле под кожу. — Не оставлю. Женщина резко приблизилась и обняла Олю так крепко, так тесно, будто эти объятия в первую очередь нужны были ей самой. В дождливый октябрьский день Оля впервые открывает скрипучую дверь и входит в пропахшую духами обитель серых стен, папок и бумаг. В конце дышащего вьюгами января Оля обнимает хозяйку этой обители, утыкаясь носом в её мягкие волосы. И между этими двумя моментами пустота. Нет абсолютно ничего, белый лист. От всей повести автор оставил лишь пролог и эпилог, остальное сжег нещадно в печи. И огонь, что он развел, обжигал теперь Олю и Ингу Викторовну, а должен был, наверное, согревать. Всё так неправильно, но как же красиво. Знать бы еще что делать с этим, куда им обеим деваться от самих себя и от друг друга. В дверь постучали. Снова так не вовремя, снова разрушая всё это невидимое волшебство момента. Хотя здесь было скорее уже никакое не невинное волшебство. Черная магия. Они отскочили друг от друга как ошпаренные. Как раз в эту секунду в дверной проем просунулась голова директрисы. — Инга Викторовна, только Вас ждем, — недовольно заявила она, задев строгим взглядом еще и Олю. — Точно, — выдохнула женщина, измученно прикрыв глаза, — Совещание. Оля, мне нужно идти. Девушка смотрела, как Урсула и Инга Викторовна уходят к кабинету в конце коридора, о чем-то оживленно беседуя. Её любимая вновь выглядела как обычно, в глазах каждого стала сосредоточенным и ответственным завучем, а не просто растерянной уставшей женщиной.