Формулы прощаний

Время не стояло на месте. Оно текло быстро, как песок сквозь пальцы, и числа на календаре постепенно приближались к середине февраля. Только Олина жизнь будто застыла. Все было как прежде, если не считать отсутствия Вероники и присутствия почти осязаемого напряжения между Олей и Ингой Викторовной. Иногда девушка заходила к ней в кабинет, чтобы просто спросить о том, как дела. Получала сухое «все в порядке», возможно, что еще пару-тройку будто бы натянутых неискренних улыбок — и все на этом. На уроках Инга Викторовна не задевала больше Олю взглядом даже случайно, хотя садилась она всегда за первую парту, прямо ей под нос. Когда девушка набралась смелости спросить о том, что не так (она знала — не так абсолютно все), Инга Викторовна ответила, что сейчас слишком много работы. Оле оставалось только верить. Сделать она при всем желании ничего не могла. Между ними разверзлась глубокая пропасть, в которую только бы не свалиться, разбиваясь в лепешку.

* * *

В четверг во всем районе отключили воду, поэтому занятия в школе были отменены. Оля восприняла это как знак и решилась сделать то, что собиралась. Мать была на работе, в кошельке мелочью было отложено триста рублей на такси туда и обратно. Еще раз уточнив у Вани адрес, девушка вышла на улицу. Стоя на двадцатиградусном морозе в ожидании машины, она вдруг поняла, что потряхивает её не только из-за холода, не только из-за холода по коже рассыпаются неприятные мурашки. Но она гнала это прочь — нужно выполнять обещания, пусть даже данные самой себе. Или тому, кому уж точно теперь все равно. Кто мертв. Её милая Вероника. На этом кладбище Оля бывала раз или два. Будучи ещё ребенком, с тётей Мариной и матерью ходила навещать могилу бабушки, которая всего три года не дожила до появления внучки. Вместо памятника там стоял железный узорчатый крест, на котором было написано красивым шрифтом «Лаврова Фаина Борисовна». Вот и все, что Оля запомнила. Нет, еще запомнила, что недалеко от самого кладбища женщины в крытых палатках продавали искусственные цветы. Пластиковые розочки и лилии, целые траурные венки. Жанна тогда купила букет тканевых ромашек, кажется, но на могилу не отнесла. Поставила дома в вазу. Оле это еще тогда показалось диким. Кладбище было небольшим в плане размеров, но казалось чересчур заполненным. Памятники чуть ли не касались друг друга, стоя почти впритык, а дорожки были узкими, будто весенние ручейки, текущие меж строгими серыми надгробиями. В городке людей больше умирало, чем рождалось. Ваня сказал идти вдоль забора, рано или поздно Оля должна была наткнуться на нужную могилу. Она медленно брела по снегу, мельком читала надписи на полированном граните. Как забавно — вся жизнь того или иного человека была заключена в короткой черточке между двумя датами. Подумать только — все достижения, воспоминания, любовь, все, что он видел и слышал, все, что знал, о чем мечтал, каждый вдох и выдох уместился в ней. Оле стало особенно не по себе, когда она увидела надгробный камень, где год рождения совпадал с годом смерти. Продолжая водить взглядом по надгробиям, она видела, что за некоторыми из них тщательно ухаживают — свежие цветы, венки, дорожка расчищена. Другие же, покосившиеся, заметенные снегом так, что почти не видно, уже не были никому нужны. Девушка словила себя на мысли, что не иметь никого, кто придет проведать твое последнее пристанище, наверное, очень страшно. Вдруг, дойдя уже почти до самого конца, Оля заметила торчащий из земли деревянный крест. Видно было, что могила относительно свежая. Но кое-что еще привлекло внимание девушки — на абсолютно пустынном кладбище она впервые увидела человека. Кто-то сидел на узкой скамеечке подле креста, за оградкой. Сидел к Оле спиной, и единственное, что она могла разглядеть — черное пальто и темно-каштановые волосы, которые трепал порывистый ветер. Оля подошла ближе, вгляделась в фигуру незнакомки и поняла к своему крайнему удивлению — это была Яна. — Яна? — позвала она. Девушка обернулась. Да, это и правда была она. Ещё больше похудевшая, осунувшаяся, бледная. — Привет, Оля, — слабо улыбнулась Яна, будто бы вовсе не была обескуражена, — Не ожидала меня тут встретить? — Нет. А ты… — Приехала ненадолго, отец отправил на день рождения бабки, — пояснила она прежде, чем прозвучал вопрос. Оля потянула на себя калитку, та бесшумно открылась, пропуская её к самой могиле. Конечно, она принадлежала Веронике. В груди будто что-то защемило, когда Оля увидела фотографию, с которой на неё глядела счастливая девочка с длинными русыми волосами и дурацкой челкой, что совершенно ей не шла. — Садись, — Яна похлопала по свободному месту на скамейке, — Знаешь, а я ведь не видела тебя на похоронах. — Ты приезжала на похороны? — удивилась Оля. — Ника была моей подругой, — нахмурилась девушка, — Конечно, я приезжала. А ты? — Я не могла. Я была в больнице. — Ясно. Выспрашивать ничего не буду. Они сидели в тишине какое-то время. Оля сверлила взглядом крест, венки и цветы. Ей за всю жизнь не приходилось ещё переживать ничью смерть, да и не думала она, что это способно свести её с ума. Будто бы причина была только в Веронике. Конечно нет, может быть, что даже вовсе не в ней. Копаться в себе больше не хотелось. Сзади вдруг что-то зашуршало, и девушка обернулась, едва не вскрикнув от испуга. Внушительных размеров ворона приземлилась на дерево и, глядя маленькими глазками-бусинками прямо на Олю, громко каркнула. Сорвалась с ветки и улетела прочь. Может быть, это был недобрый знак. Яна невозмутимо глядела куда-то в сторону, изучая разводы облаков в сером небе. — Знаешь почему я не покончила с собой? — произнесла вдруг она чуть отстраненно, — Потому что я видела смерть. Я была на похоронах, я видела Веронику в гробу. Её хоронили в подвенечном платье. И она была такая белая-белая, что сливалась и с одеждой, и со снегом. Все стоят, бабы какие-то ревут — в черном все, как стая ворон, знаешь, а её мама у самого гроба — такая же белая, как покойница. И ни слезинки, представляешь? Только стоит, пошатывается. Смотрит на Нику, но будто бы не на неё, знаешь, а в пустоту куда-то. Это было страшнее всего. Яна шумно выдохнула и достала из кармана пачку сигарет. Оле даже не предложила, как всегда, но закурила сама. — И я, когда горстку земли в могилу бросала, я тогда поняла. Я здесь, сверху, а она до скончания времен там, внизу, в темноте. И ничего ведь больше нет. Всё для неё закончилось, абсолютно все. А я, идиотка, ни черта не ценю. Словами разбрасываюсь как хочу, а для чего это все? Я никогда не смогу себя убить. Никогда. Все так просто оказалось, а мне, чтобы понять, надо было похоронить подругу. Речь Яны казалась Оле совершенно несвязной. Да и говорила она это будто бы не ей, а так, сама с собой. Девушка повернула голову и встретилась с ней взглядом. И тут же её как током ударило — она отчетливо увидела, что глаза Яны не были больше стеклянными. Они были живыми, настоящими. Пусть и не как раньше, так невозможно давно. В них снова горел огонь, святое безумие юности. Но Оля смотрела будто бы совершенно на другого человека — не на ту девушку, что оказалась в их городе, возле Олиного подъезда ещё осенью. Но и не на свою первую любовь, четырнадцатилетнюю взбалмошную девицу, в зрачках которой плясали чертята. Нет. Перед ней сидела необычайно взрослая незнакомка. Оля только сейчас заметила — она даже говорила совсем по-другому. Будто бы что-то в ней исчезло, что-то одновременно с этим зародилось новое. — Я пойду, — произнесла Яна, бросая сигарету в снег, — Замерзла. Захочешь увидеться — пиши. Но Оля не захочет. Она кивнула, но знала — нет. Провожая Яну взглядом, девушка чувствовала так отчетливо, что в эту секунду отпускает её. По-настоящему отпускает, и рассеивается в памяти все плохое и хорошее — жаркое лето, гроза, сигареты, водка, душный запах перегара, слезы, ругань, поцелуи и алая помада, размазанная по щекам, и алая кровь, стекающая в слив ванной. Разлетаются цветные картинки её первой любви, ветер поднимает их, как осенние листья, и гонит прочь. Всё это уходит по белой простыне снега вместе с Яной — в неизвестность и пустоту, за ограду кладбища. Скрывается где-то вдали — всё. Вот и всё, подумала Оля. Эта глава её страшной сказки дописана. Возле могилы Оля сидела долго, так что в итоге совсем замерзла. Курила, о чем-то думала, смотрела пустым взглядом на фотографию на кресте. Вероника мертва, а Оля здесь. И должна, наверное, пожить за них обеих. Так бы хотела её Ника. Оля выбрала жизнь. Она себя еще не совсем понимала. Расставить мысли по полочкам в голове все еще было слишком сложно. Сколько же всего пришлось пережить, чтобы усвоить такую простую истину — жизнь должна быть прожита. Чтобы ценить простые мгновения, неважно с чем и с кем связанными. Счастье — оно ведь не должно заключаться в чем-то или в ком-то. Оно должно быть в человеке, просто быть и всё. Научиться быть счастливым очень сложно, на самом деле. Но Оля сделала первый шаг — она отпускала Яну, отпускала свое прошлое и прощала великодушно себя саму. Оле такими яркими казались прикосновения колючих снежинок к щекам, дуновение ветра, треплющего отросшие волосы, запах зимы и мороза. Но ещё сильнее чувствовалась сейчас, когда она шла по тропинке кладбища вдоль бесконечного ряда могил, одно — Оля безумно скучала по Инге Викторовне. По её взглядам и улыбкам, объятиям, сообщениям. По её поцелуям, Боже. По тому, как смахивает она упавшую на глаза челку, как, задумавшись, морщит лоб, как с сигаретой в руке долго-долго смотрит в пустоту. Плачет, уткнувшись Оле в плечо. Сильная женщина, уставшая быть сильной. Эта пугающая неопределенность, молчание, неизвестность. В сто раз хуже, чем если бы Оля знала точно — все кончено раз и навсегда. Мучить себя догадками, рассуждать сутками, искать причины, искать виноватых — самая жуткая пытка на свете. Но Оля готова была с ней справиться. Тогда, еще до больницы, у нее попросту не было больше сил бороться с чем-то извне, с самой собой и своими демонами. Сейчас же она чувствовала, что переживет все. Её так просто было сломать, как оказалось, но больше она такого не допустит. Оля выбрала жизнь — и всё остальное уже не так важно.

* * *

Оля стояла в школьном коридоре, опершись о подоконник. Рядом Ваня лихорадочно переписывал конспект параграфа по физике из её тетради в свою — всего один урок до сдачи, и вряд ли Инга Викторовна позволила бы ему заниматься скатыванием домашнего задания у себя на занятии. Ручка скребла по бумаге, шуршали страницы, Оля тяжело вздыхала и ухмылялась. — Говорила тебе — сделай. «Да не будет она собира-ать, да это на ту неделю задали», — язвительно передразнивала она, глядя на обезумевшего от спешки друга, — До звонка меньше минуты. — Отвали, а? Может, я за последнюю парту сяду и на психологии доделаю — вдруг не спалит. — Инга Викторовна не спалит? — хмыкнула девушка, — Ну да, конечно. Каждый раз, когда в разговоре вдруг кем-то, даже самой Олей, произносилось это имя, внутри у девушки всё переворачивалось. Она старательно пыталась абстрагироваться от тяжелых мыслей о любимой, но не могла — уж точно не сегодня, в среду, когда с ней должен был быть урок. Оля не видела её с начала недели, но надеялась, что Инга Викторовна просто много работает у себя в кабинете. В конце концов, это не первый раз, когда в школе её найти невозможно, а она все равно где-то здесь и очень-очень чем-то занята. Чем угодно, только не Олей. Прозвенел звонок, и Ваня еле сдержался, чтобы не застонать от безысходности — не списал еще даже половины. Он не стал запихивать тетрадь и ручку в рюкзак, надеясь вскоре продолжить. Кабинет был закрыт, и школьники в ожидании столпились у самой двери. Оля с Ваней стояли чуть поодаль. Девушка привычно выискивала на другом конце коридора знакомую фигуру, но увидела в итоге только старую географичку Людмилу Борисовну. У них она не вела никогда, но сейчас почему-то взяла на вахте ключи и направлялась прямо к классу. Ваня быстро заметил, как брови Оли нахмурились — на лице четко отражалось беспокойство. — Да ладно, она опять, наверное, опаздывает, — попытался приободрить её парень, — Минут через пять объявится. Оля отстраненно кивнула, а Людмила Борисовна, прикрикнув на школьников, чтобы дали ей пройти, уже открывала кабинет. Девушка привычно уселась за первую парту, Ваня удалился на ряд возле двери и уже снова принялся за списывание. А за учительским столом уместилась географичка. — Так, ребята, — начала она чуть охрипшим от простуды голосом, — Тихонько своими делами занимаемся, чтобы я ни одного замечания не сделала, понятно? От учеников последовал одобрительный гул. Кто-то достал телефон, кто-то тут же развернулся к приятелю, принимаясь вполголоса что-то обсуждать, кто-то улегся подремать на парту или плечо соседа. Только Оле было не до чего. Она вся напряглась, чувствуя, как накатывает паника. — Людмила Борисовна, — девушка подалась чуть вперед к учительнице, — А где Инга Викторовна? — А тебе чего? — женщина шмыгнула носом. — Просто… — она замялась, — Просто интересно. — Если интересно — могла бы посмотреть, что на неё на всю неделю замены стоят, — географичка вздохнула, открывая журнал своего класса, а потом добавила, не поднимая глаз: — Уволилась Инга Викторовна. Оля даже слышала грохот, с которым у неё внутри все рухнуло. Мир будто бы дал трещину, и все вокруг словно померкло. Потухло солнце, и огромное облако пыли заволокло в миг образовавшиеся на месте цветущих садов руины. Её мгновенно затрясло, в глазах на секунду потемнело. Людмила Борисовна уже полностью переключилась на свою работу, когда услышала обращенный к ней драматичный полушепот: — В каком смысле? Женщина закатила глаза. Её, кажется, начинало это раздражать. — В прямом! — выдохнула она, — Больше в нашей школе не работает. Это всё, что ты хотела знать? — Но почему? До Оли не дошло, конечно, что задавать этот вопрос случайной учительнице по меньшей мере глупо. Она едва ли знает ответ. Едва ли кто-то вообще что-то знает. Уволилась. Просто уволилась. В голове пульсировала мысль, отдаваясь болью в висках: «Она меня оставила». — Да откуда я знаю? — донеслось до Олиного слуха, — Занимайся каким-нибудь своим делом, а мне дай своим заниматься. Оля досидела остаток урока, находясь абсолютно не в классе, а где-то в глубине собственных мыслей. Она не заметила, как пронеслись сорок пять минут. Ей просто не верилось. Прозвенел звонок, заставивший девушку почти рефлекторно подняться с места. Слишком резко — голова закружилась. Нет, Инга Викторовна не могла так поступить! Что это значит, что случилось? Может, у неё что-то произошло? Что-то плохое, да, но Оле она ничего не сказала. Почему? Чем Оля не заслужила знать правду? Вот так просто — уволилась. — Успел! — услышала она ликующий голос Вани, — Держи тетрадь, спасибо. Друг стоял сбоку от неё, а Оля на него даже не посмотрела сначала. Потом повернула голову — вся бледная, с покрасневшими от подступающих слез глазами. Ваня нахмурился. Он притянул Олю к себе за локоть, чтобы в неё не врезались протискивающиеся к выходу одноклассники. — Ты чего? — Вань, — прошептала девушка, — Она уволилась. Инга Викторовна уволилась. — Что? — Она меня оставила, Вань, оставила! Оля уткнулась в его плечо, сжимая пальцами ткань клетчатой рубашки, и расплакалась, как ребенок.