Любовь никогда не перестаёт... (Фантазии на тему...)

С той знаменательной поездки в Нижний прошло уже больше месяца. Первую неделю она была даже рада, что он не звонит. Столько всяких мыслей было в голове, столько воспоминаний. Когда пошла вторая неделя, она немного забеспокоилась, но решила, что он не звонит, чтобы приехать сюрпризом. Прошло еще несколько дней, и она решила набрать его сама. Телефон оказался отключенным. Она послушала всё, что ей сказали на двух языках про аппарат абонента. Потом позвонила ещё раз и еще раз. А потом в голове из туманных обрывочных мыслей соткалась догадка: он не позвонит. Все разговоры про командировку, приезд, дела в городе – чушь полная. Он получил от неё всё, что хотел. Да, секс был феерический. На большее он не готов. Было больно. Нестерпимо больно. И ещё обидно: ведь она не требовала от него ничего. Это не она затаскивала его к себе в постель и умоляла потом приехать к ней. Она ни к чему его не принуждала, ни о чем его не просила, не тянула его за язык, чтобы услышать занимательнейшую историю, как он рыл землю, чтобы добыть её номер телефона. Хотя это были скорее всего, просто слова, она теперь это очень хорошо понимала: он рассказал, что достал номер её телефона и всё-таки не позвонил. Ни тогда. Ни сейчас. Он просто соврал, как всякий ловелас врёт, чтобы добиться интересующей его женщины. Наверное, чтобы или задавить боль, или глубже расковырять рану, она бросилась к компьютеру и набрала в поисковике «Штольман Яков Платонович». Вывалилась целая борода ссылок – имя оказалось довольно-таки распространенным. Первая вела на страничку какого-то дико популярного сериала, о котором она раньше и слыхом ни слыхивала и где так звали главного героя. Пройдя по следующей ссылке она нашла то, что искала: с экрана на неё взглянули потрясающе красивые глаза - его глаза. И всё бы ничего, но только совсем рядом с этим дорогим лицом, улыбаясь во все свои тридцать два зуба, сияла во всем своем великолепии превосходства Нина Нежинская. В статье говорилось: «Известная светская львица Н. Нежинская отправилась с женихом на свою виллу в Испанию, где и пройдет столь долгожданная свадьба». Там были ещё какие-то фотографии, еще какие-то статьи. Была ссылка на инстаграмм Нины, и там снова – фотографии, фотографии, фотографии… Анна, помертвев, смотрела на эти буквы затейливого шрифта светских новостей, которые постепенно расплывались в нечитаемую черную полосу, на эту пестроту снимков. Ледяное оцепенение охватывало её с ног до кончиков пальцев, которые она не в силах была снять с клавиатуры: в груди выросла чугунная огромная тяжесть, задавив все чувства и оставив лишь одно: ощущение грязи и дикой боли. Она словно бы умерла на некоторое время, а когда ожила, оцепенение не прошло. В таком одеревенелом состоянии она провалялась с температурой целую неделю дома. Прибегала Мария Тимофеевна, ухаживала за ней как за дочерью, варила бульончики, пекла пирожки, и – ни о чем не спрашивала. Она знала, что значит и эта болезнь, и это заторможенное состояние своей молодой подруги, потому что увидела эту статью на невыключенном компьютере, когда забежала в тот день после работы узнать, почему Анна не подходит к телефону. Уже позже она рассказала, как боялась, что Анна погрузится в депрессию, и оттуда её крайне сложно будет вытащить. И даже созвонилась со своим бывшим одноклассником, который подвизался сейчас на ниве психиатрии, поговорила с ним, и тот согласился Анну посмотреть. Но, благо, такие меры не понадобились: Анна в одно прекрасное утро вдруг поднялась с постели, привела себя в порядок, и когда Мария Тимофеевна после работы заехала к ней, она развешивала выстиранные и выглаженные шторы, а дом сиял уютом и свежестью. Мария Тимофеевна немедля подключилась помочь, но Анна строго выпроводила её на кухню сделать чай. На столе стояла тарелочка со свежеиспеченными блинами, и Мария Тимофеевна со вздохом облегчения принялась доставать чашки. Потом когда они уже наслаждались ароматным напитком, Мария Тимофеевна, обманутая внешней безмятежностью Анны, бросила какую-то малозначащую фразу, вскользь упомянувшую их поездку в Нижний. Анна застыла с чашкой у рта, потом, опустив глаза, очень аккуратно и медленно поставила чашку на блюдце и положила ладони на стол. За столом воцарилась напряженная тишина, после чего Анна вдруг закашлялась, Мария Тимофеевна, подскочив к ней, осторожно похлопала её по лопаткам, та кивнула, вытерла слезы, набежавшие на глаза. Чаепитие продолжилось, но уже без затрагивания опасных тем. После этого эпизода, о котором они обе по негласной договоренности больше не вспоминали, жизнь покатилась своим чередом. Анна, возможно, стала чуть более замкнутой и строгой, прежняя веселость так к ней и не вернулась, на смену ироничности пришел сарказм, но с этим худо-бедно можно было продолжать жить. Она вдруг обнаружила, что уже прошел почти месяц лета, что она пропустила самое любимое свое время перехода весны в лето, когда деревья наряжаются в газовые зеленые платьица, когда птицы орут по утрам так оглушительно, что хочется подпевать им, когда закаты на реке такие волшебные, что хочется схватить мольберт и рисовать, рисовать, рисовать, пытаясь запечатлеть этот щедрый и такой мимолетный подарок природы. А она всё упустила, предаваясь дурацкой, никому не нужной меланхолии. О Штольмане она старалась не вспоминать, железной волей задвинув поглубже всё, с ним связанное. И если бы не Мария Тимофеевна, которую, как вот сегодня пробивало иногда на обличительные речи, имя Штольмана в её доме никогда бы не произносилось. Спасалась она работой и своим садом, который нашла к великому своему изумлению вполне ухоженным. От этого у неё даже сердце защемило, а к горлу подкатил комок: какие же славные люди её окружают, а она, как последняя эгоистка, упивается своими переживаниями, страдая по человеку, который совершенно этого не стоит, ведь как однажды сказал Виктор Иванович: Никто не стоит наших слез, а кто стоит, никогда не заставит нас их проливать.