Шрамы

Максим функционировал. Именно так: не жил, не существовал — функционировал. Он просыпался по утрам с мыслью о том, что сам всё испортил. И до этого он винил себя в том, что происходит в его жизни, а после разговора с Валентиной — еще пуще прежнего. Конечно, он любил Риту. По своему. Теперь он уже точно знал, что любил её не так, как мог бы. Закрывая глаза, он видел перед собой Валентину… Через две недели нашел новую работу… Не по специальности, и вообще далёкую от его представлений об идеальности. Но это было и не важно. Сейчас у него были совсем другие приоритеты: Рита каждый день рассматривала каталоги и журналы с модными вещами для новорожденных, да и денег на операцию всё еще не было. И если с первым можно было еще что-то сделать, то второе не могло ждать. Машину Максиму пришлось продать. Сам факт его не печалил, но теперь он гораздо больше времени тратил на дорогу на работу и обратно. По вечерам он чувствовал себя выжатым лимоном, который для полноты ощущений вдобавок провернули через мясорубку. Ему всё время хотелось спать, что было неудивительным: в лучшие дни на сон оставалось часа четыре, и это если ему удавалось уснуть, откинув в сторону угрызения совести и все те мысли, которые захватили его в свой темный плен. Он сожалел, что не открыл жене правды. Месяца два… может быть три назад… Сейчас было поздно. — Макс, мне сегодня нужно к врачу, — Рита в то утро была на редкость серьезной и спокойной. — Я, наверное, снова задержусь, — Максим хотел бы сказать жене, что встретит её или отвезет к врачу… Да и вообще он бы с удовольствием пошел в клинику с ней: раньше он не пропускал ни одного похода. — Ничего страшного, я всё равно хотела еще к Галке заехать… К Галке Рита стала ездить очень часто, почти каждый день. Максим очень хорошо понимал жену: его целыми днями не бывало дома, а ей хотелось общения. Да еще его вечно плохое настроение точно не шло ей на пользу… В тот день Рита и сама была не в настроении. Она снова решила поделиться с Максимом своими идеями по поводу имени для ребенка, но тот как обычно отмахнулся: ему казалось, что это совсем не важно, что его сын будет третьим Сережей в классе или дочь будут звать, как племянницу бабушки их соседки. Ему казалось, что имя просто должно нравиться родителям. Но у Риты были свои соображения по этому поводу, и потому он отмалчивался, привыкая к мысли, что будет отцом Апполинарию или Серафиме. Максим весь день развозил людей по указке диспетчера… Работа не самая пыльная — он успел привыкнуть сидеть за рулём по многу часов, но с каждым новым рабочим днём ситуация фрустрировала всё больше: он был уверен, что устроится по профилю через неделю-другую и работа таксистом будет лишь перекладным пунктом, но теперь уже заканчивался второй месяц, а на его запросы в фирмы по специальности никто даже не отвечал… Звонок раздался, когда до конца смены оставалось еще полтора часа. Голос матери звучал радостно, так что Максим улыбнулся вопреки собственному отвратительному настроению. — Отца прооперировали, — сообщила мама. — Спасибо, что так быстро собрали деньги. — В смысле? — Максим опешил от новости: он не собрал и трети нужной суммы. — Мам… — Операция хорошо прошла, он уже в палате. Сынок, когда вы приедете? Рита еще может ездить? — Мам, у Риты еще и первый триместр не закончился, она еще скакать может, — Максим нахмурился, соображая, что происходит. — Мам, послушай… — Ой, да и правда, что это я, — в трубке послышался смех, но на этот раз Максим не улыбался. — Мам, да послушай же ты! — Максим прикусил язык: он старался не повышать голоса в разговорах с родителями. — Мам, мы не вносили плату за операцию. — Как? В смысле? А кто внёс? — Вот и я… Я тебе перезвоню. Максим сбросил звонок, пролистал список исходящих звонков: он только недели две назад разговаривал с больницей и обсуждал оплату операции… — Поймите, я не могу вам сказать, кто оплатил, — в третий раз и уже с раздражением сообщил женский голос в трубке. — Спонсор пожелал остаться неизвестным. Я и сама не знаю, кто это был. — Извините, — виновато прознёс Максим, — я просто… — Я всё понимаю, — уже спокойней произнес голос. — Всё что я могу сказать, что это было физическое лицо. Больше ничего из платёжки не видно. Максим еще раз извинился, попрощался и посмотрел на часы, позвонил диспетчеру и сказал, что вынужден закончить смену раньше времени… До офиса страховой компании «Омега» он доехал очень быстро. Высокое здание со стеклянными фасадами, в которое он столько времени ходил как к себе домой, вдруг показалось ему очень неприветливым и чужим… На нужном ему этаже шли строительные работы… Строители сообщили, что страховой компании «Омега» в этом здании нет… Выйдя на улицу, Максим глубоко вдохнул. Конечно, он знал, что у Валентины проблемы и фирму проверяют со всех сторон, но он был уверен, что она успела найти все нужные бумаги и всё привести в порядок. В груди неприятно заныло: Максим физически почувствовал, как злость на самого себя начинает тонкой горечью подниматься по горлу. Адрес Валентины он, конечно же, помнил, как и дорогу к её дому — наизусть, каждый поворот, каждый светофор… У ворот он остановился, набрал номер на цифровом замке… Ничего не случилось — дверь осталась закрытой. Набрал еще раз — и снова ничего. Конечно же, она сменила номер. На всякий случай. Сжигая мосты, сжигать нужно и подходы к ним. — Простите, здесь нет никакой Валентины, — сообщила молодая женщина, открывшая дверь, когда Максим наконец-то собрался с мыслями и позвонил. — В смысле? — растерянно переспросил он. — Она же… вот тут… — Вы, наверное, бывших жильцов ищите, — женщина улыбнулась. — Они съехали месяц назад. Но мы их даже не видели: дом был уже пустой, когда мы его смотрели. Вот только неделю как въехали… — Спасибо, — растерянно выдавил из себя Максим. Телефон тоже молчал. Максим не хотел звонить, хотел встретиться лично, но теперь у него не было выбора. Но и это, как оказалось, не спасло. «Набранный вами номер не существует» и на третий раз произнёс электронный голос, и Максим наконец-то отложил телефон на пассажирское сидение… Валентина, похоже, сделала всё, чтобы исчезнуть из его жизни на самом деле. Он точно знал, что она была противницей социальных сетей, но на всякий случай проверил интернет: поисковик выдавал лишь ссылки на новости о разорении агенства — больше ничего. Когда начало темнеть, Максим наконец-то взял себя в руки… На телефоне было два десятка пропущенных звонков: несколько от Риты, но большая часть от диспечера — он уже давно должен был передать машину другому водителю. Дома его ждала жена… Так он думал. Но в тот день Риты не было дома. Максим автоматически проверил телефон, но сообщений не было. Записки он тоже не нашёл. Это было не похоже на Риту… Он набрал телефон Галины: почему-то он был уверен, что Рита там, но Галя сообщила, что его жена уже давно уехала домой. Только спустя больше часа ему удалось дозвониться до Риты. — Макс, я звонила тебе раз сто! — Три, — автоматически поправил её Максим. — Сто! Макс! Я уехала к маме, мне вдруг захотелось. Не сердись. Голос Риты звучал непривычно серьезно. И устало. Максиму стало неимоверно стыдно перед женой… Он даже не мог сказать за что именно. Уже даже не за то, что имел слабость согласиться на аферу, и даже не за то, что позволил себе влюбиться. Последние пару месяцев он делал всё возможное, чтобы дистанцировать себя от происходящего. Произошедшего. Так, что совсем запутался, забылся, перестал жить настоящим, перестал уделять жене внимания. Он даже не мог вспомнить, когда последний раз готовил ей завтрак… Пролежав всю ночь без сна, Максим твердо решил, что пора всё менять. Он наделал ошибок. Эти ошибки стоили ему слишком много, и теперь еще долго придётся собирать и себя, и своё сердце по кусочкам в единое целое, склеивать, вычеркивая из памяти светлые вспышки воспоминаний. Но теперь всё было решено окончательно. Он даже не отдавал себе отчёта, что до этого дня каждый его вздох был из прошлого. Теперь пришло время думать о будущем. С утра он поднялся с кровати в хорошем настроении, вышел впервые за последние месяцы на пробежку, принял душ… По дороге к родителям Риты купил огромный букет и любимые конфеты жены — мармеладные. Всё встало на свои места: теперь он, Максим, точно знал, как надо действовать, что делать и на чём сосредоточиться. Да, он делал ошибки, если можно ошибкой назвать любовь. Но теперь он ставил на прошлом жирную точку. Так ему казалось… — Максим? — дверь открыла мама Риты: она была в верхней одежде. — Добрый день… — Максим, не разувайся, — перебила его тёща. — Нам надо ехать. Рита в больнице. — Что? Что случилось? Максим почувствовал, как в горле пересохло и стало тяжело дышать. — Пойдём, я тебе в машине расскажу… В машине Максим первым делом задал сотню вопросов: что случилось, когда, как, что с Ритой, и с ребенком… — Максим… Рите стало плохо, мы отвезли её к врачу и её перенаправили в больницу… Даже сидя на заднем сидении и не видя лица, Максим чувствовал, что тёща скрывает что-то от него, не договаривает. Что-то очень важное, страшное… Он боялся услышать правду, и всё же хотел узнать её немедленно — ожидание было хуже всего, что он мог услышать. — Ты всё узнаешь, — отрезала теща. — Рита всё расскажет тебе сама. Больше Максим вопросов не задавал. Он знал, что с тёщей спорить не стоило. Хоть у них и были вполне нормальные отношения, Максим её сторонился, даже опасался. Было в ней что-то такое, что заставляло молчать в её присутствии и не спорить. Даже тесть, будучи человеком солидным, имеющим в своём подчинении сотни людей, дома вел себя тише воды, ниже травы. Только в больнице Максим снова заговорил: на этот раз с врачом… Врач, пожилая женщина с хмурым лицом и глубокими морщинами, встретила Максима, холодно указав на стул. — Присаживайтесь, молодой человек. Я вам тут немного написала, что делать с женой, как медикаменты принимать… — Вы мне сначала скажите, что случилось, мне никто ничего не говорит, — Максим тяжело опустился на предложенный стул и выдохнул. Врач подняла взгляд на Максима, глядя поверх очков: — Обычная гипотемия. Так случается, если пациент перестаёт принимать лекарства. Этого совершенно никак нельзя было делать. — Погодите! Какая гипо… Что? — Максим потёр лоб. — Я ничего не понимаю. Как Рита? Что с ребёнком? — С каким ребенком? — врач снова посмотрела на Максима поверх очков и еще раз просмотрела больничный лист. — Здесь ничего нет о ребёнке. — В смысле? Рита беременна, начало третьего месяца… — Молодой человек, — врач сняла очки и потёрла переносицу. — Ваша жена никогда не была беременна и никогда не будет. По крайней мере, пока проходит лечение. А его она будет проходить до конца своих дней. — Так, погодите, — Максим нахмурился, потёр ладонями лицо. — Я ничего не понимаю. Что здесь происходит? У меня ощущение, что я попал в чужое кино. Перед ним на столе появился стакан с водой, а на плечо легла тёплая ладонь. — Мне кажется или вы на самом деле не в курсе болезни вашей жены? — Сегодня утром мне сказали, что Рита в больнице и что она сама мне всё расскажет. Больше я ничего не знаю, — признался Максим. — И не очень уверен, что хочу узнать. — К сожалению, от этого я вас оградить не могу, потому как ваша жена совершенно безответственно перестала принимать медикаменты, что и привело к кризису. Максим только кивнул в ответ. Ему не хотелось знать, что именно от него скрывает Рита, и в то же время он понимал, что это очень важно. — У вашей жены давно диагностированная циклотимия. Биполярное расстройство, если хотите, — врач подвинула больничный лист к Максиму. — Она уже много лет находится у нас на учёте, проходит медикаментозное лечение. И у неё на самом деле давно не было кризисов. Пока она не перестала принимать препараты… — Но… мы же… Мы же с ней вместе ходили в центр ЭКО… Я не понимаю… — То, что ваша жена больна, не лишает её желания стать матерью, — врач понимающе кивнула. — Возможно она решила, что кризисов давно не было и она может попробовать выносить ребенка. Потому и перестала принимать медикаменты. Они очень плохо влияют на развитие эмбриона, даже если он каким-то чудом приживётся. — Но почему там, в центре нам ничего не сказали? Мне почему ничего не сказали? Если это невозможно… — Здесь я уже ничего не могу поделать, — вздохнула врач, — Это полностью ответственность вашей жены. Мы не имеем права разглашать диагнозы наших пациентов без их согласия дальше, чем ближайшим членам семьи. — То есть… — Максим перестал даже моргать, наконец-то осознав всё происходящее. — Получается… Получается она всё знала и молчала? И она, и её родители? Они всё знали? И намеренно не говорили ничего? С самого начала? Это же не простуда какая-то! Биполярное расстройство! Как… Почему я не замечал этого?! Я ведь должен был… — Не корите себя, — женщина долила воды в стакан и тепло улыбнулась. — Наши пациенты проявляют недюжиную смекалку и прилагают неимоверные усилия, чтобы не выдавать в себе пациентов психиатрии. К тому же у вашей жены циклотимия — это лёгкая форма болезни. Возможно вы замечали за женой смену настроения, то ветреность в поведении, то вдруг апатию. При правильной терапии эти состояния редко выходят за рамки того, что можно назвать эксцентричностью. Максим согласно кивнул… Нет, он никогда не думал, даже не предполагал, что за взбалмошным характером Риты кроется что-то кроме разбалованности и лёгкой инфантильности. Да и кто бы на его месте мог предположить. Оставался один вопрос: зачем она придумала беременность… Из кабинета Максим вышел с ощущением полной пустоты. В голове, в сердце. Он не чувствовал ровным счетом ничего… Пройдя мимо родителей Риты — они что-то говорили, но он не слышал слов, — Максим открыл дверь в палату и на мгновение замер. Подавив желание развернуться и уйти, он все же шагнул внутрь. Рита, заметив его, замерла… В комнате повисла тишина: вязкая, плотная, полная вопросов. Казалось, ее можно резать ножом, так четко физически она ощущалась. Максим не злился. Теперь он знал, что его обманули — жестоко, жестко. И дело было даже не в беременности, не в том, что Рита ее придумала, сама поверила и заставила верить его. Он, если положить руку на сердце, даже был рад, что все оказалось обманом… Дело было в другом. В чем именно, Максим ещё не мог понять, не мог уловить уже принимающую очертания мысль. Он был на удивление спокоен… Теперь, после подробного объяснения — Максим расспросил о болезни все, что пришло ему в голову, когда первый шок отпустил, — он понимал, что Рита не виновата, что она ничего не могла изменить. У неё не было выбора: эта болезнь держала ее в своих корявых, коварных руках давно и крепко. И Рита ничего не могла поделать ни с перепадами настроения, ни с истериками, ни со слезами без видимых причин, ни с взбалмошностью, ни… ни с чем, кроме двух вещей: она могла рассказать ему о болезни раньше. И могла не придумывать беременности. — Почему? — не без труда заставив себя говорить, спросил Максим. — Что именно почему? — едва слышно спросила Рита. — Почему ты… Почему… — Максим устало присел на край кровати. — Почему ты не сказала о болезни? Почему придумала… Рита, зачем это все? — Макс, я… Прости, я должна была… Но мама… Она сказала, что ты никогда не женишься на мне, если узнаешь. — Какая глупость! — Максим подскочил с кровати и подошёл к окну: на улице шёл дождь, громко отбивая каплями по стеклу. — Рита, я думал, ты хорошо меня знаешь. Я не… Да мне было бы гораздо легче понимать тебя. И легче строить отношения. И все остальное. Ты понимаешь, что все, абсолютно все было бы иначе. Правильнее. — Прости, — пробормотала Рита. — Мы… мы ведь можем… ещё раз, все с начала. Максим смотрел, как капли растворяются в лужах, превращаясь в круги на воде, и чувствовал, что хочет вот так же раствориться, чтобы не быть здесь, не решать эти проблемы. Он устал. Физически ощущая, как усталость заполнила все его тело, каждую клетку, Максим вздохнул. — Я не знаю… Я хотел бы тебе сказать, что мы попробуем. Но… Это не так просто, как хотелось бы. Есть ещё другие причины… — Я знаю, — согласилась Рита. Она не знала, что Максим думал совсем о другом… Ещё сегодня утром он был настроен оставить прошлое позади, поставить точку и никогда больше к нему не возвращаться. Сейчас он думал о том, что все было бы иначе, если бы… — Зачем ты придумала про ребёнка? — Максим наконец-то оторвал взгляд от лужи на асфальте и развернулся к жене. Рита нахмурилась, уставилась на свои руки, которые терзали больничное одеяло, и долго не отвечала… — Я думала, что ты уйдёшь, — призналась она после долгой паузы. — К другой. Максим смотрел на неё долго, молча, пытаясь понять, что чувствует. Рита… она все ещё была в его сердце. Была такой родной и близкой. Ему было жаль ее. Жаль, что она была вынуждена жить в этой лжи — совсем не по своей вине. Просто она не знала, как жить иначе. Ему было ее жаль: хотелось обнять, защитить от всего вокруг. Жаль… и больше ничего. Он вдруг отчетливо понял, что его больше здесь ничего не держит. Кроме жалости и ответственности. И ещё, что сейчас он мог быть в другом месте, с другой женщиной, в другой жизни. Смеяться, радоваться, любить… Рита была права: если бы не ее ложь, он бы ушёл. — Прости, — выдохнул он резко, открывая дверь в коридор… Машина выехала на проезжую часть, и Максим пытался ни о чем не думать. Это плохо выходило. В голове крутился целый рой мыслей, спотыкаясь друг о друга и никак не складываясь в одну, логическую. Дождь тарабанил по стеклу, совсем не помогая думать разумно… Осознание пришло слишком резко, больно пронзив грудную клетку: он не любил Риту. Не так, как стоило любить жену. Он любил совсем другую женщину, хотел быть с ней, делить с ней каждую минуту своей жизни, радости и беды — так как это должно быть в настоящей семье. И ему было безумно стыдно и больно, что он не чувствовал этого к той, кого не один год называл законной супругой… Он был готов отдать все, что угодно, все что у него было, даже собственную жизнь, чтобы только не чувствовать этой безысходности, которая накрыла его тяжелым грузом: он не мог, даже после всего, что случилось, — теперь ещё больше прежнего — оставить Риту… Ещё издалека Максим увидел, как сигнал светофора перескочил на зеленый, успел подумать, что дождь стал ещё сильнее — дворники едва справлялись с потоками воды на стекле, переключил радио. В следующую секунду его отбросило в сторону, ослепив режущим светом глаза, послышался скрежет шин по асфальту и жуткий, отдающий по нервам звук мнущегося металла…