Пятеро в молчании

      Часы показывали половину третьего ночи. Я лежал на кровати и глядел в потолок, всё ещё не веря, что остался в доме Поттера. Сон как рукой сняло. Эти два события абсолютно точно связаны. Подушка едва ощутимо пахнет свежескошенной травой — будто я в сарае посреди чистого поля. А ещё из головы не лезет Нотт. Тео никогда не был дураком. Если бы меня спросили, способен ли он придумать хитроумный план, цель которого при этом оставалась понятной только ему, я бы ответил, что да. Но легче от этого не стало. Зачем устраивать такой переполох? Какая от того выгода?       А ведь Тейлора убили из обыкновенного магловского пистолета. И это кое-что объясняет, если взять во внимание, что ни у Тео, ни у других, кто поддерживал Лорда, нет палочек. Но и тут нельзя выделить только одну причину, почему его выбрали в жертвы, почему держали несколько дней живым. Если он действительно что-то узнал о шпионе, почему не сказал напарнику? Грейнджер или Поттеру? Может, именно потому, что ничего не узнал? Или его смерть могла быть случайностью. Шпиону стало известно, что Тейлор засадил отца Нотта за решётку, он же — что его отстранили, и доложил Тео. А тот, спустя столько лет, решил воспользоваться возможностью отомстить. Но вопрос о том, зачем держать его живым несколько дней, всё равно открыт.       Досада и растерянность накатывали одновременно, подобно волнам, как кровь приливает к лицу от переизбытка чувств. Мы не виделись с Ноттом со школы, но холодный расчёт и способность просчитывать ситуацию на много ходов вперёд всегда были его отличительной чертой; это не могло не обескураживать. Именно он отговорил нас от принятия каких бы то ни было мер, когда Поттер дал интервью «Придире» по поводу происшествия в отделе Тайн, где поймали не только моего отца, но и его, и Крэбба, и Гойла. «Всему своё время». А ведь я тогда был готов чуть ли не на убийство. И тут — банальная месть? На него не похоже. Совпадение ли, что Тейлор получил отстранение на неделю именно тогда? Да и этот отпуск… Нет, это уже слишком.       Ещё тогда, когда Нэнси сказала, что я достал Тейлора, появились сомнения. Он так просто отдал дело, над которым работал не первый месяц? Случайность или нет, но через два дня Форд сообщил, что он не выходит на связь. Значит ли это, что он пропал как раз в среду? Тогда Грейнджер ещё подозревала меня. В ту злополучную пятницу мы оба получили отстранение от Форда, а после этого он передумал и решил привлечь дисциплинарную комиссию. Зачем Форду передавать дело для официального разбирательства? Вряд ли это можно объяснить жаждой справедливого суда. Но и этому в памяти отыскалось объяснение. В тот же день в отдел приходила Грейнджер. Может, именно после этого Форд и решился на комиссию. Вернее, его попросили принять это решение. Субботний день ушёл на подготовку документов для подачи жалобы, а в воскресенье мы получили вызовы на разбирательство. Тейлора к работе не допустили, а вот я обошёлся малой кровью. Но почему? Чтобы был на виду?       В понедельник Грейнджер появилась в отделе, чтобы работать со мной и Стюартом. Тогда я удивился, зачем привлекать кого-то со стороны для банальных поисков. А спустя неделю Грейнджер призналась, что думала, будто драка была затеяна специально. Возможно, что Тейлора, раз уж он привлечён к поискам шпиона (и не зря же именно он вёл дело об ограблениях), решили убрать подальше. У меня бы не было возможности пересечься с ним, пока Грейнджер вынюхивает в отделе. И внезапный «отпуск», конечно, не его выбор, а приказ. Может, мера предосторожности, может — чтобы взрывной характер Тейлора не похерил всё дело. Но факт остаётся фактом, на время его отодвинули. И тут к делу подключился убийца, воспользовавшись информацией, полученной от шпиона. Язык не поворачивался назвать Теодора Нотта убийцей. Пока что. Пока тому нет железных доказательств.       Стоило лишь подивиться, насколько умно, если, конечно, эти догадки правдивы, действовала команда; а я почти уверен, что всё именно так. Разве что часть с Тейлором под вопросом. Но уточнить эти моменты теперь несложно. И всё же, если бы Стюарт не успел поработать с подслушивающими устройствами, то моя подозрительность так и осталась бы пустой паранойей. Но как бы отлично ни работали Грейнджер, Поттер и их «команда мечты», это не умаляет другого: зачем кому-то устраивать в волшебном сообществе такой бардак. Чего может хотеть чистокровный волшебник, потерявший статус, свободу и достоинство? Ответ очевиден: вернуть потерянное. Но очевидность сводит с ума.       Я перевернулся на другой бок, лицом к двери, которая зияла в темноте ещё более чёрным прямоугольником. Хмель почти сошёл. Выпил я немного, опасаясь, что Уизли может выкинуть что-нибудь эдакое, если потерять бдительность. Но к виски он прикладывался как заправский алкоголик, так что его наверняка вырубило до самого утра. Я жалел, что принял решение оставаться трезвым. Словно прикованный к чужой кровати, теперь я старался отодвинуться от далёких воспоминаний о бессонных ночах в мэноре. Когда возвращался туда на каникулы, мне нравилось бродить по дому. Выпить чашку чая, приготовленную суетливым домашним эльфом. Послушать, о чём шепчутся портреты предков в большой гостиной. Скоротать час-другой в библиотеке. Это успокаивало, но провернуть подобное в доме Поттера я не решился — полы так скрипят, что точно всех перебудят. Скрипели ли полы в мэноре?       И только миг спустя до меня дошло, почему эта мысль пришла в голову. По коридору совершенно точно кто-то крадётся, выдавливая из половиц какофонию протяжных стонов. Я приблизился к двери — ступать осторожно бессмысленно — и отодвинул щеколду. Через узкую щель выглянул в коридор. Он абсолютно пуст. Я почувствовал себя кретином. Показалось? Постояв ещё немного, я почти поверил в это. Но из дальнего конца коридора раздалось отчётливое ругательство. И я точно знал, чей это голос. Быстро влез в брюки и накинул рубашку, вышел за дверь. В конце коридора чёрную плоскость пола расчертила бледная жёлтая полоска света. Прислушался к тишине. Что же там делает Грейнджер, одна, посреди ночи?       Ещё на пороге комнаты стало понятно, что это библиотека — характерный запах старых книг, миндаля и чего-то сладковатого. Несколько оплывших свечей и камин источают слабый свет. Как и в гостиной, где вся компания коротала вечер, пол устлан толстым ковром. Стены почти полностью скрыты за высокими шкафами без дверец, сотни книг заполняют полки. Посреди комнаты — силуэты кресел, обращённых к камину. Над верхушкой одного из них торчит клочок кудрявых волос. Похоже, она не услышала шагов в коридоре, а в комнате их заглушил ковёр.       — Грейнджер?       Она тонко взвизгнула и вскочила, чуть не сбив столик со свечами, заварочным чайником и сахарницей. Книга, которую она читала, полетела на пол.       — Да чтоб тебя!       Я поднял книгу. «Продвинутый курс трансфигурации».       — Так-так. По-моему, ты говорила, что нормальные люди в два часа ночи спят, не так ли? А ты читаешь учебник. Серьёзно?       Я не мог сдерживать улыбку, глядя на Грейнджер. В светлом халате, из-под которого выглядывают клетчатые пижамные штаны, она вызывающе контрастирует со строгими костюмами и платьями, к которым я успел привыкнуть.       Она выхватила протянутую книгу. Пламя свечей заколыхалось, на её лице задвигались тени, а в чёрных глазах блеснуло отражение огня.       — Не подкрадывайся ко мне со спины! — прошипела она, пряча книгу за широкими рукавами халата. — Скажи спасибо, что я не успела схватиться за палочку. Вряд ли в следующий раз тебе так повезёт. А учебник… Ну, он успокаивает.       Как бы Грейнджер ни старалась показать обратное, она была по-прежнему захмелевшей.       — Кто бы мог подумать.       — Он приятно пахнет.       Она заметно смутилась и села обратно, подтянув под себя ноги и положив книгу на подлокотник. Чашка с чаем, стоявшая на полу возле кресла, расплескала как минимум половину содержимого. Тёмное пятно расползалось по ковру необычайно быстро, ощутимо пахло мятой.       — Это следствие разложения химических соединений, используемых при производстве бумаги, — косноязычно заявила она учительским тоном. — Но всё равно приятно. Чаю?       — Я знаю, почему старые книги так пахнут. Но ты права. — И сел в соседнее кресло.       Грейнджер, не вставая, вытащила ещё одну кружку. В тишине потрескивали поленья в камине. Мне тут же вспомнились те вечера, которые родители проводили в библиотеке. Вот так же, сидя в креслах друг напротив друга, они читали, изредка переговариваясь. Я, будучи ещё дошкольником, сидел у камина и разглядывал в книжках картинки.       — Мать говорила, что так история напоминает о себе, — сказал я, приняв от неё чашку.       Грейнджер уставилась на меня. Да и я старался сообразить, к чему это озвучил. Решил, что просто повеяло ностальгией. Кудрявый локон выпал из собранных волос Грейнджер и опустился на оранжевый от бликов лоб.       — Это я про запах. Книг. Про запах старых книг.       — Интересное объяснение. Необычное.       — Глупое, — поправил я, пожав плечами, и сделал маленький глоток. Чай слишком горячий. — Мне было семь, так что я не задумывался, как это по-идиотски звучит.       — Не по-идиотски. Скорее…       Полы рубашки разметались в разные стороны, но от камина веяло приятным теплом, а от чая стало жарко, не то что в стылой подвальной кухне.       — Скорее что?       Я с трудом оторвал взгляд от танцующего на почерневших поленьях огня. Его отблески мерцали на волосах Грейнджер. Чашка едва не выпала из рук, и я поставил её на столик со свечами. Запахнув рубашку, тут же принялся застёгивать. Идиот! Белые шрамы на груди и животе будто светились в полумраке комнаты.       — Это случилось в тот раз? — Она подняла взгляд.       И шрамы на теле, скрытые теперь рубашкой, и ссадины на лице, да будто каждая клетка тела запульсировали одновременно. Я сделал непомерное усилие, чтобы голос прозвучал безразлично:       — Я на него не в обиде.       Не в обиде, и это правда. Но не забыть чувства, когда жизнь вместе с кровью вытекает из тела. Когда приходит понимание: где-то, наверное, свернул не туда, раз приключилось подобное.       Грейнджер опустила на пол ноги в пушистых носках — почти таких же, в каких щеголяла у себя дома — и подалась вперёд. Словно собиралась поведать сокровенное. Нас разделяло не больше семи дюймов.       — Я не думала, что они… Я хочу сказать, что они заметны, — тихо сказала она и опустила руку на моё колено, словно успокаивая. — Жаль, что это произошло с вами.       — Очень.       Я подвинул ногу, и её рука соскользнула. На колене будто остался горячий след от пальцев. Она схватила книгу, раскрыла примерно посередине и пролистала несколько страниц.       — Почему не спишь? — сказала это так, будто вопрос был продолжением диалога, совершенно беспечно.       Кожа под тканью брюк, в тех местах, где коснулись пальцы, больше не горела. Её суетливость непривычна, как и прикосновения.       — Не могу уснуть в чужом доме. — Я снова взял чашку, больше для того, чтобы занять руки. — Так и знал, что не усну.       Грейнджер захлопнула учебник, окончательно потеряв к нему интерес, но он так и остался лежать на коленях. Она уставилась на пляшущий в камине огонь, ритмично постукивая ногтями по обложке.       — Зачем тогда остался, если знал?       — Ты сказала, что это важно для командного духа или чего-то там ещё. И я остался. Ты всё ещё пьяна? Забыла?       — Я не пьяна. Ну, или… Я имела в виду другое.       — Что?       — Никто не спросит, где ты ночевал?       Она смотрела на огонь и словно не ждала ответа. Словно никакого вопроса и вовсе не прозвучало. Так и не сделав глотка, я поставил чашку на столик.       — Поверить не могу, что ты хочешь узнать, не устроит ли Нэнси сцену.       Я наблюдал за ней. И казалось, что Грейнджер сама не ожидала, что спросит об этом. Но обернулась в мою сторону и вскинула брови.       — Что ж, вечер откровений: мы не живём вместе и не следим друг за другом.       — Ладно. — Она отмахнулась. — Забудь.       Я напрягся. Интерес Грейнджер к Нэнси мне не понравился.       — В чём дело?       — А?       Грейнджер выпрямила спину. Учебник скатился с её колен и мягко шлёпнулся на ковер.       — Ты её в чём-то подозреваешь?       — Хм. Нет, не в этом дело.       — Я тебя не понимаю. Ты о чём?       Грейнджер глубоко вздохнула, тряхнула головой. Несколько прядей упали на лицо. Она нетерпеливо, будто прогоняла надоедливое насекомое, смахнула их со лба. Впрочем, успеха не добилась.       — Я ей не нравлюсь, определённо не нравлюсь…       — Как и она тебе. И что дальше?       — Но мы даже знакомы не были, а она уже смотрела так, будто я чем-то ей насолила.       — Тебе же плевать, что люди подумают.       — Это совсем другое. Я просто хочу понять.       Появление заместительницы напрягло не только меня, но и Нэнси. Но, зная её, можно найти такому поведению десятки причин, и не факт, что они касались той самой «высокой, молодой и в костюме», как она описала Грейнджер.       «Может, она пришла из-за какого-нибудь дела?»       Как выяснилось позже, Нэнси оказалась права. Она злилась из-за работы с Грейнджер, не говоря уже об утренних звонках, выхваченных из контекста нелепых фразах и совместном походе на бал. Грейнджер наверняка посмеялась бы, услыхав, что Нэнси попросту ревнует. Как посмеялась на вечере в Министерстве. Но сама Грейнджер, я уверен, намеренно вела себя так, будто Нэнси пустое место. То «забыла» её имя, то игнорировала присутствие. Чего она после этого хочет? Цветов, признания и безграничной любви? И зачем понадобилось заводить разговор о человеке, до которого ей нет дела? Как бы она ни старалась делать беспечный вид, я ни на секунду не поверил этому «просто хочу понять». Пусть порой поведение Грейнджер кажется необъяснимым, но кое-что я уяснил: она никогда и ничего не делает просто так.       Я прикрыл глаза, и под веками заплясали красные пятна. Подозревала ли Грейнджер в чём-либо Нэнси? А если и да, почему бы не сказать об этом прямо? Грейнджер вела себя так же, когда подозревала в шпионаже меня — но эта мысль была тут же отброшена. Нэнси и есть шпион? Бред. Она не могла скрывать от меня подобного. Ведь я её знаю. Даже про Нотта могу уверенно заявить: тот Тео, с которым я был знаком, не решился бы на убийство. А каким он стал? Можно ли в самом деле утверждать, что может или не может сделать человек? Порой приходилось быть свидетелем душераздирающих сцен. Родственники преступников, особенно убийц, взахлёб утверждали, что их близкий не мог так поступить. В большинстве случаев они ошибались. Принять такое невозможно, я это знал, потому что и сам когда-то не смог принять правду об отце.       Но Нэнси исключительный случай. В отличие от Грейнджер, она не способна на хитрые выдумки и шпионские игры. Если и может навредить, то не со зла, а по незнанию. Нет, она тут ни при чём. Сомневаться в Нэнси — значит, сомневаться в самом себе.       — Она ведь должна была учиться с нами в школе? — снова зазвучал голос Грейнджер.       — В их семье все дети проходят домашнее обучение. Зачем тебе что-то знать о ней?       — Почему нет? Она всё-таки твоя подруга. Это праздный интерес.       — О, серьёзно? Может, поговорим о твоём Уизли? — Голос прозвучал равнодушно, но внутреннее напряжение не исчезло.       — Прекрати. По-моему, всё очевидно. Мы оба знаем, почему ты не нравишься Рону. Как и он тебе. А вот с этой Нэнси…       — Даже не знаю. — Я потёр глаза, и на миг её лицо расплылось в сплошное оранжевое пятно. — Может быть, ревность.       — Прости?       — Зависть, Грейнджер. — От яркого пламени в камине глаза защипало, стоило только открыть их. — Ты знаменитость, всё такое. Наверное, есть чему позавидовать.       Грейнджер фыркнула.       — Завидовать. Хм. Но ты сказал ревность.       — Нет, не говорил. — Я попытался выудить из измученного сознания то, что сказал пару секунд назад, но ничего не вышло. — Я сказал зависть.       — Ты сказал ревность.       — Я лучше знаю, что сказал. Тебе послышалось, ты же пьяная до сих пор.       — Нет, не послышалось!       — Не суть.       — Как это — не суть? Я думала, вы уже решили этот вопрос. Она ведь понимает, что это бессмысленно?       Я дал себе пару секунд, чтобы обдумать сказанное. Грейнджер, которая как раз решила сделать глоток чая, заметила мой пристальный взгляд и невнятно булькнула в кружку.       — Обязательно ей передам, если увижу.       — Вы давно не виделись? — Она обхватила кружку так, будто грела руки.       — Виделись утром. Но она только успела сказать про Тейлора. Вообще-то, мне кажется… По-моему, мы поругались накануне.       Грейнджер позволила себе хмыкнуть.       — Ты не понял, поругались вы или нет?       — Она устроила сцену из-за платья перед нашей с тобой встречей. Ты, кстати, планируешь его забрать?       Сказав это, тут же припомнил, что, вернувшись из Бристоля в полном раздрае, даже не подумал, что Грейнджер оставила у меня свой наряд. Он попадался мне на глаза? Или нет? А ведь Нэнси некоторое время оставалась с ним наедине.       — Заберу завтра, если ты не против. Как раз верну твои вещи. Оно в порядке? — Грейнджер отпила из кружки и не заметила, что я замешкался.       — Конечно.       — Надеюсь, моё платье не станет причиной вашего расставания, — добавила она, глядя на огонь.       После этого замечания Грейнджер ничего больше о Нэнси не спрашивала, а разговор, недолго петляя, свернул в сторону рабочих планов. Я даже толком не успел понять, в какой момент это произошло. На замечание о том, что не успеваю за её мыслями, а в голове у неё наверняка творится самый настоящий хаос, она ответила: «А может, в хаосе и есть смысл». Что это значит? Спрашивать я не стал.       Мы разошлись по комнатам. Перед тем, как уйти, она неловко пожелала доброй ночи. Лёжа в кровати, я думал: цело ли это треклятое платье. Наверняка Нэнси продолжала злиться, пусть даже сегодня утром соблаговолила подойти сама. Пусть и с паршивыми новостями. Я вспомнил потрясение, что отразилось на белом лице. И моё мгновенное понимание: произошло что-то по-настоящему плохое. За секунду до того, как она открыла рот, чтобы сказать «тело».       Я успел выучить Нэнси настолько хорошо, что мог предугадывать мысли по выражению лица. Когда она злится, но отчаянно старается этого не показывать, то глаза щурятся, совсем немного — тот, кто её не знает, не заметит, — а крылья носа чуть приподнимаются. Как, например, сегодня. Но, возможно, так она старалась скрыть не только злость, но и ужас. Кто-то из её окружения, пусть и неблизкого, снова стал жертвой убийства.       Интересно, как бы Грейнджер отреагировала, узнай, что Нэнси планировала стать мракоборцем? Наверное, эта идея изначально была провальной. Мне казалось, что Нэнси так и не смирилась с мыслью, что трупы — неприятная и нередкая часть подобной работы. И порой этими трупами становились и сами мракоборцы, и их близкие. Возможно, что насильственная смерть Тейлора подействовала на неё так сильно именно из-за случая с отцом, который произошёл после войны. Нэнси тогда взял к себе её двоюродный дядя, Форд. В то время он и сам ещё был мракоборцем. Гибель отца дала и обратный эффект. Находясь на распутье, когда пора определяться с профессией, Нэнси загорелась влиться в ряды вершителей порядка. Возможно, под впечатлением от произошедшего и с примером в виде одного из лучших мракоборцев перед глазами. Она полагала, что именно ей по силам найти убийцу, если ответственные и обученные науке сыска люди не в состоянии хорошо сделать свою работу.       На протяжении нескольких лет она чуть ли не еженедельно ругалась с дядей, который противился этой затее. Но как только Нэнси стукнул двадцать один год, она окончательно стукнулась умом и, поставив точку в отношениях с родственником, съехала к подруге и подалась в школу мракоборцев. Неудачно. Это одно из самых значительных разочарований в её жизни. С треском провалившись на экзаменах, она была настолько разбита, что уехала на несколько лет на материк, чтобы прожигать оставшееся ей от покойного отца наследство. В тот год на обучение к мракоборцам поступил я. Подумать только, прошло четыре года.       Не было чёткой уверенности, что именно двигало Нэнси в этом желании. Верила ли она, что спустя столько лет сможет найти убийцу? Возможно, но эта работа ей не по зубам. Не была и не будет. Заставили её одуматься то ли начинающие заканчиваться деньги, то ли включившийся разум, но через два года Нэнси вернулась в Лондон, помирилась с родственником и получила в качестве утешительного приза должность его помощницы в только что созданном следственном отделе департамента. Но, конечно, успокоилась она не сразу. В самом начале существования отдела она напросилась с кем-то из сотрудников на вызов, солгав, что «дядя разрешил». Но вот только Нэнси не знала, да и не могла знать, что на месте их будет ждать довольно «зрелый» труп. Эта история была рассказана единожды, с нескрываемыми ужасом и отвращением.       Однако исход этого приключения оказался дважды положительным. Во-первых, Нэнси уверилась в непригодности для такой работы, во-вторых, Форд перестал дёргаться из-за любой фразы племянницы, где присутствовали слова «мракоборец», «полиция» и «убийство». Но жажда наказать виновника смерти отца угасла не до конца. Мы мало говорили о не самых лучших периодах своих жизней, о каких-то вещах не говорили никогда. По большей части — по моей инициативе. Но и сама Нэнси, рассказав однажды, не хотела вспоминать ни причину переезда к дяде, ни провал с поступлением. А тема того, чем именно она занималась после этого, поочерёдно проживая в Праге, Вене и Лейпциге в течение двух лет, вообще никогда не обсуждалась.       Возможно ли, что новость о Тейлоре, которая подействовала на всех без исключения, всколыхнула в ней прежние чувства? Я об этом не подумал. Поражённый смертью коллеги, отмахнулся от Нэнси, оставив её посреди коридора наедине со всеми мыслями. После этой короткой встречи утром мы больше не виделись. А ведь вчера не успели даже толком поговорить, когда она пришла утром и устроила истерику. Воскресный день закончился не самым лучшим образом, напрочь выветрив из головы даже мысль о том, чтобы справиться о её делах. Грейнджер, хотела того или нет, заставила устыдиться такому безразличию.       Переполненная за целый день голова — словно чугунная. Но тревожная мысль, пробиваясь сквозь дрёму, то и дело выскакивала вперёд остальных: Грейнджер никогда и ничего не делает просто так.