Пятеро в молчании

      Время приблизилось к четверти седьмого, когда я, воспользовавшись дряхлым камином в «Дырявом котле», вышел из камина отдела. Охранник, сменивший коллегу в положенные шесть часов, предупредил, что камин будет закрыт через пятнадцать минут, а если я намерен оставаться на ночь, то обязан его об этом предупредить. Помимо него, в холле оставались лишь три запоздалых сотрудника, которые толкались перед информационной доской. Оставаться я был не намерен, о чём и сообщил, и под удивлённым взглядом охранника зашагал в сторону выхода. С крыльца попытался разглядеть машину Стюарта. Как ни в чём не бывало она стояла на парковке. Твою же мать.       В кармане брякнул мобильник. Но не успел облегчённо выдохнуть, как понял, что сообщение пришло не от Стюарта, а от человека, которого, почти не думая, обозначил как «Ведьма». Грейнджер писала, что собрание перенесли на час раньше, и это значит, что торопиться некуда. Успеть нет ни единого шанса. Я ещё раз набрал номер напарника и не добился ровным счётом ничего. И не понимал, что по этому поводу испытывал, снова входя в двери отдела.       Я стоял у кабинета, когда смутное беспокойство вернулось, царапнуло сознание. Дверь заперта. Чувство укрепилось. Можно поверить, что Стюарта погнала с работы уважительная причина. Но не пешком же? Машина на парковке, а значит, он точно не дома. Он бы ни за что не оставил машину, чтобы поехать на метро или такси. Особенно после истории с прослушкой. А на завтра запланированы похороны Тейлора. Я содрогнулся. Нет, не стоит сразу предполагать самое худшее.       Отперев кабинет, с порога я окунулся в безмолвие. Осветил палочкой тёмное пространство, пошарил и на столе напарника, и на своём. Никакой записки или ещё чего-то похожего. Опустился на край стола и впервые ощутил, какой тревожной и давящей была тишина в отделе. Точнее сказать, мёртвой.       Лола наверняка уже ушла домой, но на всякий случай сбегал и в её кабинет. Не особо надеясь на чудо, всё же дёрнул ручку двери с блестящей табличкой «отдел регистрации обращений». Лола, в отличие от коллеги с томатно-красной растрёпанной шевелюрой, иногда оставалась, чтобы закончить дела. Но, как назло, не сегодня.       Я решил попытать счастья в комнате вещдоков. Здесь наконец-то повезло. Толкнув тяжёлую металлическую дверь с небольшим решетчатым оконцем, сразу услышал шуршание из-за стойки, оборудованной стеклянной перегородкой. Откликнувшийся на зов парнишка, нерасторопность которого я отметил ещё в прошлый раз, выглядел так, будто его огрели по голове мешком с кирпичами. Он недовольно пробормотал про окончание рабочего дня, но всё же проверил по журналу и сказал, что «детектив Миллер расписался за сдачу вещдоков по делу Палмер сегодня утром». После настойчивой просьбы он проверил наличие принесённых вещдоков, и коробка оказалась на месте. Разговор походил на допрос типичного обкурыша, который по воле случая стал свидетелем происшествия. Но я всё-таки добился от него ответа: Стюарт ушёл отсюда сам. Но помнил он это смутно, а уж о том, в каком состоянии был напарник, и говорить нечего.       Я вышел в холл и с концами покинул отдел, по пути огрызнувшись с охранником, который так меня взбесил вопросами, что пульс залупил по вискам с почти оглушительной силой. Удушливый воздух показался глотком ледяной воды в самый жаркий июльский полдень. Не поддаваться панике — именно это нужно сделать в первую очередь. Думать логически, опираться только на имеющиеся факты, спокойно и трезво восстановить суть произошедшего.       Утром мы с Грейнджер говорили в кабинете, а после отправились к Форду. В это время Стюарт ушёл в хранилище вещдоков, после чего должен был выйти на улицу перекурить и позвонить Джиму. И где-то между этими точками произошло событие, которое вывело Стюарта из себя. Из хранилища он направился на улицу, по пути накричав на Лолу. По её же словам, он тут же покинул здание. Но Джиму так и не позвонил. Очевидно, отправился в другое место, забыв и про машину, и про работу, и про то, что о подобном нужно оповещать.       Сглотнув гигантский ком в горле, я прикинул, что нужно будет предпринять при самом плохом раскладе, если Стюарт не объявится и завтра: просмотреть записи с камер на парковке, найти свидетелей ухода Стюарта среди местных курильщиков из отдела, подать заявление в отдел розыска. И самое главное — рассказать о произошедшем Форду. Под тяжёлым небом, которое из серого стало грязно-бурым, подумал: Стюарта явно не похитили, он ушёл из отдела сам. В отличие от того же Тейлора, который в один момент испарился. Никто не понял, когда это произошло. Стюарта могли околдовать, но кому это нужно? По здравому рассуждению, ни убийца Тейлора, ни шпион — если это вообще разные люди — не имели никаких поводов думать, что Стюарт обладает информацией, и логичнее попытаться что-то сделать со мной.       А если шпион понял, что в отделе ведётся расследование? Что, если мы следующие на прицеле?       «Незнание — худший расклад».       Эти слова он сказал вчера утром, когда я, не успев отойти от бурного воскресенья, оглушённый новостью о Тейлоре, встретил его на пороге кабинета. На секунду зажмурился, отгоняя мрачные мысли. Я дал себе установку рассуждать трезво, но волнение за Стюарта пригвоздило к крыльцу. Тени вокруг стали густыми, бездонными. На фоне потемневшего неба здания выглядели размытыми силуэтами с яркими пятнами окон. Фонари по краю тротуара ещё не зажглись, но уже подмигивали в подползающих сумерках. Через дорогу кафе с большими витринами, где мы с Грейнджер ещё сегодня утром покупали кофе. Дверь открывалась и закрывалась, а окна освещали тротуар мягким светом. Теперь он виделся зловещим. Огонёк, заманивающий мотылька в смертельную ловушку. Шум проезжающих автомобилей и гул разговоров прохожих, приглушённый писк светофоров и шелест листьев, неистребимый запах специй из индийской забегаловки по соседству, мигание вывесок — всё это привычно, но что-то неуловимо изменилось, стало напряжённым и насторожённым. Выжидающим.       Ветер и мелкий дождь вынудили застегнуть куртку до самого горла. Поддёрнув на плече сумку, которая стала такой тяжёлой, будто в неё залили свинца, я спустился на тротуар. На часах — без двадцати семь. Собрание уже началось. Чёрт с ним. Я не в состоянии вытерпеть и минуты в присутствии кого-то, вроде Уизли или Поттера. И отчаянно старался не думать об усталости, которая гнула спину к земле, сосредоточившись на желании чего-нибудь выпить. Сунув руки в карманы брюк и не имея ни сил, ни желания трансгрессировать, поплёлся в сторону метро. Не больше десяти минут, если не слишком торопиться. Есть в этом нелепое притупленное чувство удовлетворения — мчаться в светлом вагоне метро и слушать свист ветра. Или разглядывать людей. Тоже неплохая забава. Молодые и старые, мрачные или громко хохочущие, любители скоротать поездку за чтением или музыкой.       Улица казалась пустынной. Может, позже набрать Грейнджер, через час или два, когда собрание закончиться? А может, и не стоит. На самом деле, не до неё. Но голос, уверенный и рассудительный, всё же успел зазвучать в голове: «Не волнуйся за него, он ведь коп!»       — Точно, — сказал я вслух, будто невидимая Грейнджер идёт рядом. — Как и Тейлор. Был.       Прошагал мимо парочки девиц, куривших возле входа в кафе под красным, трепещущим от ветра козырьком. Девицы, по виду шлюхи шлюхами, захихикали, услышав, как я говорю с самим собой. Поглубже сунув руки в карманы, бросил на них взгляд, от которого они мгновенно затихли. Побросав окурки в урну, девицы шмыгнули за дверь с рукописным объявлением «только наличные».       Пальцы в кармане нащупали мягкий бумажный шарик. Выудив его на свет, я не сразу понял, что это. Записка от Стэйси, и пальцы в волосах, и… Но ведь я её выбросил? Клочком оказалось послание от Забини, который предлагал встретиться в баре, чтобы поведать таинственную новость, узнанную от коллег. До назначенного времени осталось всего ничего, а я так и не ответил ему. Совершенно вылетело из головы. Взвесив все за и против, особенно беспокоила возможность ещё раз очутиться в полицейском участке, я решил, что ключевыми были слова «встретимся в баре». Прекрасно понимая, что частыми походами то в бар, то в кафе имею все шансы остаться без денег уже к середине месяца, прибавил шагу, нацелившись на ближайший переулок. При всём при этом старался не думать, что попытка трансгрессировать может закончиться расщепом.       Без пяти минут семь я толкнул двери бара, возле которого толпилось куча народа. Оранжевые угольки сигарет горели в сумерках сигнальными маячками. После мелкого противного дождя вперемешку с ветром тёплый и пропахший пряностями воздух бара окутал как тёплое одеяло. Здесь, в приятном жёлтом свете, как всегда, звучит приятная слуху музыка. Почти все столики заняты. Кое-кто из сидящих за барной стойкой вяло пялится в беззвучный экран, висящий на стене за спиной бармена. Вроде бы, играет сборная Англии.       Слева, у самой стены, я приметил Блейза. Он наблюдал за девушками, которые затеяли спор возле входа в туалет. Блейз был увлечён. Наверное, гадал, подерутся они или нет. Он не заметил, как я подошёл к столику, протиснувшись через щель между спинками близстоящих стульев. Полагая, что он уже навеселе, или хотя бы близок к этому, я удивился, увидев перед ним чашку с чем-то, напоминающим чай.       — Надеюсь, не помешал, Забини?       Он отвернулся от девиц и выдал фирменную широкую ухмылку. Я сел напротив, пожав протянутую над столом руку, а после скинул треклятую куртку. От влажности улицы взмокла не только спина.       — Это чай?       — Ага. — Он состроил траурную физиономию, внимательно меня разглядывая. — Чай с удовольствием и ничего больше. Пэнси сказала, что если до родов я выпью хоть каплю, то она волшебными чернилами нарисует мне на лбу… Ну, сам понимаешь. — Блейз призадумался и пояснил: — Здоровенный волосатый член.       — Беременность ей на пользу. Она явно стала добрее.       Я поискал взглядом официантку. Выпить хочется нестерпимо. Но вместо этого наткнулся на вопросительный взгляд сидящего напротив друга.       — Радуйся, что в этот раз хотя бы предупредила, — объяснил я. — По-моему, она уже проделывала что-то похожее?       — Ага, с Тео на последнем курсе. Не стоило ему говорить, что её задница за лето стала размером с рояль.       Я никак не выдал волнения от услышанного имени.       — Да, точно, как я мог забыть. Не видел его в последнее время?       — Тео? Не-а. А что с ним?       — Просто спрашиваю.       Я махнул девчонке с бейджем, приколотым к фирменной футболке заведения. Она была такой тощей, будто её специально выбрали, чтобы она могла лавировать в узких пространствах между столиками. Явно взмыленная, официантка не заметила моего жеста, а потому, под недовольным взглядом Забини, я отправился к бару сам.       Я не особо интересовался делами бывших приятелей, даже в свете последних событий. И ни разу не подумал, как отразится программа реабилитации на остальных. Им вернут палочки, а потом все дружно обо всём забудут? Не будет ни косых взглядов, ни возмущений. Вот так, просто, добро пожаловать обратно? Нет, разумеется. Никогда и ничего уже не будет как раньше. В какой-то мере ясно, почему министерские ждали столько лет, прежде чем попытаться объединить волшебное сообщество. Но действительно ли прошло достаточно времени? Конечно, если получилось вернуть равновесие после первой магической войны, почему не получится после второй. Лишь бы такими темпами не начать третью.       — Что у тебя за новости?       Забини с сожалением поглядел на пинту лагера. Когда я снова устроился напротив, он ещё раз меня оглядел.       — Что это у тебя на лбу? Неужто с воскресенья?       Я машинально потянулся к волосам. Вместо того, чтобы привычным движением убрать чёлку назад, пригладил её на сторону, прикрыв ссадину, полученную в нелепой схватке. Блейз фыркнул.       — Ну и? Что за новости?       — Придержи-ка гиппогрифов. — Он подался вперёд. — Сначала — ты. Грейнджер. «Пророк». Расскажешь что-нибудь интересное?       — Да ты, верно, шутишь. Посплетничать позвал?       — Я спрашиваю как заинтересованная сторона! — деланно возмутился он. — Я не хочу лезть не в своё дело…       — С какой это стороны ты заинтересован, а, Забини? Со стороны своей жёнушки?       Сделав глоток холодного пива, я немного расслабился. Мысли о худшем не то чтобы отступили, но сделались размытыми. В шумной и весёлой толпе сложно поверить, что может произойти что-то плохое. Не то что в тихом пустом кабинете. Забини же сверлил меня взглядом, ожидая ответа.       — Давай не будем, приятель, я не в настроении. Да и рассказывать нечего. Покрутив наполовину опустошённую чашку, он ухмыльнулся. Его слова потонули во взрыве смеха за барной стойкой, но мне слышать было и не нужно. Физиономия со вздёрнутой бровью и насмешливой полуулыбкой говорила за него. Я отхлебнул ещё пива.       — Выкладывай, что у тебя.       Но он будто не слышал моих слов.       — Помнится, пару дней назад она обложила тебя со всех сторон, назвала трусливым ублюдком. А теперь объявила на всю Британию, что Драко, мать его, Малфой — её друг?       Помнит ли он наш разговор в этом самом баре в тот день, когда она «обложила» меня возле участка? То, как я назвал Грейнджер лицемерной сукой?       — Нам с ней нечего делить, вот и всё.       — И всё? — Он отодвинул от себя явно остывший чай.       — Тебя Паркинсон подбила? — И я тут же понял, что это правда: лицо его приобрело извиняющееся выражение. — Что, Грейнджер держит язык за зубами?       — Типа того. — Он неопределённо покачал головой. — Да мне и самому интересно. Я в эту чушь с вашим… Как бы это сказать…       — Служебным романом? — предположил я, почувствовав, как эти слова обжигают язык. Есть в этом что-то мерзкое, до чёртиков пошлое.       — Вот-вот, — оживился Забини. — Ни разу в это не поверил. Ни после «Досуга», ни даже когда вы под ручку заявились на бал.       — Единичный случай. Значит, Пэнси заставила тебя расспросить про Грейнджер?       — Ну… Как-то так, ага. — Он потёр щетинистый подбородок. — Совсем с ума сошла. Вчера утром мы не виделись, я сразу на работу пошёл. А вот вечером, когда Пэнси на меня орала… В общем, я так понял, что она с утра на Гермиону насела, пыталась выяснить, что в точности произошло ночью. А Гермиона сказала только то, что мы с тобой нажрались и я у тебя переночевал.       — А про участок?       — А вот про это Пэнс не знает. И слава Мерлину! Честное слово, надо будет Гермионе сказать спасибо, что прикрыла.       — Когда это они успели поговорить?       Я перебрал вчерашние события. Пусть Грейнджер с утра я не видел, но сомневался, что она стала бы болтать с подружками, когда в отделе творился хаос.       — Они иногда пьют кофе вместе. Гермиона перед работой заезжает. Пэнси ведь теперь встаёт рано. Прикинь? — сказал он, будто это обычное дело.       На миг я почувствовал себя выкинутым на обочину, пока мимо проезжают чужие жизни. Да и представить более странный тандем сложно. Пэнси и Грейнджер вместе пьют кофе, обмениваются новостями и, судя по всему, не просто хорошо ладят, а по-настоящему дружат. И вчера утром, пока на Грейнджер ещё не рухнула новость, она преспокойно трепалась с Пэнси о том, какие же мы с Забини сволочи. Чудненько.       — Наверное, просто не хотела волновать её.       — Ага, но суть в другом. Разговора у них не получилось, Гермиона сослалась на дела и умчалась. Но Пэнси решила, что она просто не захотела говорить о тебе. О том, не закрутили ли вы тайный роман. А после сегодняшнего «Пророка» она с катушек съехала, думает, что Гермиона её избегает. Нагло врёт и избегает!       — Почему она должна говорить об этом, пусть и с Пэнси? Тем более, между нами и правда ничего нет. — Я повысил голос, поддавшись неуместному желанию оправдаться. Заметив ухмылку Забини, сбавил тон: — Не думаю, что Грейнджер избегает разговоров о том, чего не существует. Так своей дражайшей жёнушке и передай. У нас правда вчера кое-что случилось. Не у нас, а… В общем, в отделе.       — Надеюсь, всё нормально? — с искренним беспокойством спросил он.       Было ли в газетах, волшебных или магловских, сообщение о выловленном из Темзы теле? Об ограблениях — понятно, но вряд ли кто-то непосвящённый связал бы два события. Похоже, журналистам и с той, и с другой стороны не доложили, что убитый принадлежит к органам правопорядка.       — Это часть расследования, поэтому…       — Понял-понял. Я тоже подумал, что вряд ли Гермиона стала бы убегать от подобного разговора. — Тут он удовлетворённо кивнул, явно гордясь своей проницательностью. — Но Пэнси, конечно, распалялась по поводу статьи из «Досуга».       Он многозначительно посмотрел на меня. Я с неохотой кивнул, поняв, что он имеет в виду слова о Пожирателях смерти, из-за которых бесился я и от которых отмахивалась Грейнджер.       — Я стараюсь не думать об этом, но получается хреново.       — Знаю, паршиво тебе. Если честно, я думал, что это только начало. Что скоро тему подхватят остальные. Но сегодняшний «Пророк» меня удивил. И Грейнджер за тебя заступилась, и программу сюда приплели… А почему ты, кстати, не ответил на письмо сегодня? Я решил, что ты снова меня игнорируешь.       — Я ночевал не дома.       Когда Забини подался вперёд, я понял свою ошибку.       — А где ты ночевал?       — В одном знакомом доме, — туманно ответил я, быстро соображая, в какую сторону увести тему. — «Пророк» подчиняется Министерству, это только дурак не понимает. А Министерство не хочет заново распалять народ против чистокровных. Мой манёвр удался. С лица Забини исчезла заинтересованность, он глубоко задумался. Выбрав меньшее из зол, я всё же не хотел ещё раз обсуждать Министерство.       — Хотели, значит, заткнуть «Досуг». Чтобы никто не написал ещё одну статейку? Ну, скажу тебе, «Пророк» выглядит куда убедительнее.       — Ага. — Я принял вид человека, которому эта тема успела надоесть до чёртиков. Впрочем, так оно и есть.       — С Гермионой-то всё ясно, — продолжал вещать Забини. — У неё повышенный кредит доверия, так что попытка заткнуть недовольных ею — решение логичное. Но каким боком ты умудрился влезть в программу реабилитации? О ней ведь объявили только на прошлой неделе.       — Поверь, я туда не рвался. Оно мне надо?       — Вот-вот.       — Назовём это расплатой.       Забини ничего не ответил, а я в один присест осушил две трети пинты.       — Честно, у меня были подозрения, что Гермиона… Как бы это сказать? — Он свёл брови. — М-м, хотела так поставить на место Уизли.       Этот вывод разделяли и Поттер, и Уизли, и все, кто хорошо знает Грейнджер. Для себя я решил твёрдо: во что бы то ни стало продолжать строить джентльмена и не порочить честь леди. А лучше держаться нейтралитета.       — Не знаю. Ничего такого не слышал.       — Неужели?       — Ага. Но, по-моему, эту рыжую морду уже давно надо было на место поставить.       — Может быть, может быть. — Он кивнул, пока я допивал остатки пива.       — Ты расскажешь свои новости? Честное слово, у меня сегодня был чертовски сложный день.       — М? — Блейз бросил на меня взгляд, будто только осознал, зачем он устроил эту встречу. — А, да, конечно… Как я понял, ты кое-что знаешь о программе реабилитации?       Я порадовался, что он не стал расспрашивать о причинах подробнее. Разговор с Поттером всё ещё вызывает одно только отрицание.       — О, да, — ответил я, размышляя над следующей пинтой. — Знаю, что теперь власть имущие могут хоть раком меня поставить и трахнуть — и сказать, что на благо общественности.       Забини грубовато хохотнул, когда лысый мужик из-за соседнего столика повернулся, заслышав мои слова. И, как бы в поддержку мнения о политических делах, одобрительно покивал, пусть даже и понятия не имел, о чём велась речь.       — Он рассказал тебе о бонусах? — продолжил Блейз, глуповато ухмыляясь и почёсывая щеку.       Ему пришлось повысить голос. За дальним столом пьяная компания, поддавшись ритму из колонок, затянула «Лондон зовёт...».       — Что-то не припомню. Сказал только про подписание бумажек и интервью. Показуха есть показуха. А что за бонусы?       — И ты не спросил, что за бумажки? — с сомнением спросил он, скосив глаза на распевающих.       — Да как-то к слову не пришлось, другим голова была занята! — огрызнулся я. Что Грейнджер, что Забини — бесят словесными прелюдиями.       — Лондон тонет, а я живу у реки! — проорал грубый мужской голос, раздался свист.       Я обернулся. У блондинки, волосы которой напоминали сахарную вату, из декольте майки выскочил краешек ярко-красного лифчика. Она явно была в восторге от происходящего и ничего не замечала, как и её рыжая подружка. Как подобает тем, кто не знает текста, но хочет поучаствовать в веселье, они выкрикивали только некоторые слова, периодически попадая в такт. Рыжая показалась симпатичной. С её чёрной футболки на меня глядела стилизованная физиономия Джарвиса Кокера.       Забини громко кашлянул. Я неохотно перевёл на него взгляд.       — Так и о чём речь?       — О вашем семейном счёте в Гринготтсе. — Блейз явно проследил мой взгляд до рыжеволосой красотки. — Помнишь ещё о таком?       — По-моему, все деньги конфисковали в пользу Министерства или что-то в этом духе. Это и есть твои новости?       — С чего ты взял, что конфисковали?       Его слова почти сразу потонули в новом взрыве безудержного смеха, только теперь уже за соседним столом.       — Мать этим занималась, не знаю точно. Всё, что я уяснил — суд решил, что Малфои могут катиться к чёрту.       — В общем, счёт, вроде как, собираются разморозить. — Он подался вперёд, чтобы я точно расслышал его. — Кое-кто снова станет при деньгах. Как тебе такое?       — Откуда ты знаешь?       Прозвучал последний взрыв радостного визга, и песня закончилась.       — Русалка на хвосте принесла.       — Да брось, Блейз, откуда?       — Кое-кто из банка шепнул своему приятелю, а тот своему другу, а он…       — Ближе к делу.       — Ну вот, до меня дошли слухи, что в Гринготтсе, по просьбе Министерства, конечно, идёт подготовка к снятию ареста со счёта неких Малфоев. Вот так-то! А раз нынешний владелец, твой папашка, недоступен, то временное владение счётом будет передано тебе. Пока он из Азкабана не выберется.       Я содрогнулся при упоминании Азкабана, но ещё больше — при мысли об отце. Теперь мне казалось, что он и вовсе какой-то выдуманный персонаж, существующий только в смутных воспоминаниях и на родословном гобелене. Целых два года после войны, один из которых я провёл в школе, стараясь закончить обучение, нас с матерью постоянно доставали заседаниями, допросами и вызовами, и она тонула в бесконечной веренице этих событий. Я знал, как сильно ей не хватало отца, но не сделал ни единой достойной попытки стать для неё опорой, о чём не жалел и по сей день. Мать стоически держалась, старалась сохранить хоть что-то, а в итоге сберегла только свою гордость, будь она не ладна. Но что взбесило больше всего: самым большим ударом для неё, после ареста отца, стало лишение прав на землю, и, соответственно, потеря дома. Мне же казалось, что это к лучшему. Дом, осквернённый чёрной магией и трупным ядом, уже не мог быть тем верным оплотом, коим был для многих поколений Малфоев. И вот ещё повод для тревоги: до этого момента я ни разу не задумался, как программа отразится на матери. И на отце.       — Ты не особо рад, — заметил Блейз, явно разочарованный, что не произвёл эффекта.       — Если пока не сказали мне, значит, и мать не знает, — вслух поразмыслил я, пока Забини искал успокоения в остывшей чашке чая.       — Она всё ещё на континенте?       — Ага. Наверное.       Я окончательно уверился, что новость не принесла ни капли радости. Только тревогу, поселившуюся в груди.       — Мне из тебя информацию силой вытаскивать? — Блейз повысил голос. За барной стойкой оживились самые пьяные клиенты.       — М?       — Так где она?       — Мне насрать. Она меня бросила, так пусть катится. Или думаешь, она звонит каждый первый вторник месяца, чтобы справиться, хорошо ли я покушал?       Блейз помолчал. Я пошарил в кармане куртки, а когда вытащил телефон, чтобы проверить, не звонил ли кто, то почувствовал его пристальный взгляд.       — Чего?       — Часто ты рассказываешь эту байку любопытствующим?       — Какого это хрена ты имеешь в виду?       — Нарцисса бросила тебя? Серьёзно? — с надменным видом проговорил он, скосив глаза на телефон.       — Много ты знаешь, Забини.       — Достаточно, чтобы напомнить: ты сам решил остаться в Англии. Не знаю, что у тебя с памятью, но я отлично помню, как ты слюной брызгал, что никуда не поедешь, пусть она хоть… Хм… Как ты говорил? А, «пусть она хоть пополам треснет»!       — И я по-прежнему такого мнения. Она приняла решение, никак со мной не обговорив. Что я должен был делать? Покорно собрать чемодан и тащиться за мамкиной юбкой?       — Но она тебя не бросала. — Он вскинул бровь, своим спокойствием доводя меня до предела. — Это разные вещи.       — Да ну? Когда я последний раз видел её, то она паковала платья, распекала меня за чёртов винный погреб и твердила, что если я сейчас не замолчу и не пойду собирать вещи, то она всё равно уедет в Прагу, пусть и одна. В чём разница? Ей, видите ли, гордость не позволила бы остаться в Англии после всего, что произошло. Забини отвёл взгляд. Внутри всё клокотало от его дьявольского спокойствия. Чтобы хоть как-то успокоиться, я принялся разглядывать девиц в куцых блестящих платьицах у барной стойки.       — Дерьмовое было времечко. Каждый справлялся так, как мог, — заметил он.       От этих слов на плечи свалилась такая дикая усталость, что намертво прибила и злость на Блейза, и желание немедленно и молча покинуть бар.       — Закрыли тему. Не хочу говорить о ней.       Ни о ней. Ни о её бледном, вечно мокром от слёз лице. Ни о тех словах, что мы сказали друг другу во время последней и самой безобразной сцены, что развернулась посреди малого зала поместья, которое уже не было нашим домом. Прошло шесть чёртовых лет, даже представить сложно. И ни одной живой душе за это время я не сказал — да и говорить не собирался, — что некоторое время мать писала письма. Я их ни разу не читал. Какой в том смысл? Ещё раз, только в письменной форме, получить напоминание, какой же я плохой сын? В те моменты хотелось убить чёртовых птиц, которые могли отыскать получателя даже в заднице мира.       — Как скажешь, — согласился он.       Я понял, что если разговор продолжится, то принесёт ещё большее взаимное неудовольствие. И прежде, чем успел сказать, что слишком устал для ведения подобных разговоров, Блейз добавил:       — Но ты прав.       — Ну ещё бы. А ты про что?       — Про то, что Нарциссе тоже сообщат. И есть вероятность, что она вернётся в Англию. Кто знает, что даст эта программа? Может, и поместье тоже вернут.       Не успел я и рта раскрыть, как он выставил руки, будто сдавался:       — Я понимаю, что тебе этот дом — как низзлу пятая лапа, но деньги пригодятся, согласись? Переберёшься в нормальный дом, а то эта твоя живопырка… Просто кошмар!       — Уж лучше там, чем транжирить отцовские деньги. Всё это меня давно уже не беспокоит, — ответил я, поняв, что это ложь.       Вернее, частичная. Отсутствие привычной финансовой свободы иногда задевало, но вот нежелание распоряжаться отцовскими накоплениями было совершенно искренним. Если бы захотел, то давным-давно продал бы его перстень, который лежит в ящике комода. Но не сделал этого даже тогда, когда сильно нуждался. Просто не мог. Иногда и вовсе казалось, что эта вещица — единственное, что связывает меня с некогда уважаемым родом волшебников. Будто напоминает, кто я есть и кем буду всегда. Чистокровным волшебником, слизеринцем. Отцовским разочарованием. Тем, кто на стороне проигравших. Пожирателем смерти. Заносчивым и неприятным типом.       Грейнджер всё это прекрасно знает, но ей плевать.       Забини что-то сказал, но и его голос, и писк мобильника поглотила очередная волна громкого пьяного смеха. Мельком увидев «Ведьма», я схватил телефон и резко встал. Грейнджер будто на расстоянии почуяла, что её поминают.       — Пойду отолью.       Блейз отрешённо махнул рукой. Однако я заметил, как он стрельнул взглядом в экран, но не был до конца уверен, увидел ли что-нибудь. Пробравшись через толпу к туалету, где висел неистребимый отвратительный запах, я остановился у раковины, мельком глянув в зеркало. Оттуда на меня, тоже мельком, глянул мрачный тип с тёмными кругами под глазами.       «Я освободилась. А ты?»       «Не занят».       Ответ не заставил долго ждать. В пустой туалетной комнате телефон зазвонил предательски громко.       — Привет, Грейнджер, как собрание? Наш строгий начальник бушевал?       — Привет. — Тяжёлый вздох. — Ну, на то он и начальник. Ему положено быть таким. В общем, собрание закончилось, и я ушла. И у меня есть кое-что рассказать! — Тут проскользнули нотки самодовольства.       — А я договорился с Кэти, она попробует уговорить Люси на встречу.       — Серьёзно? Ну так это здорово!       — Да, неплохо. У тебя что?       — Каталог. Его составил магловский аукционный дом «Золотой дракон».       — Значит, прежний владелец картины был маглом?       — А вот не факт. Почему волшебник не может поучаствовать в аукционе? В общем, я договорилась на встречу на завтра. Мне предоставят списки участников того аукциона, на котором выставлялась картина в последний раз. Кстати, картина вовсе не дурацкая, называется «Белый дом ночью». И ещё. В каталоге она в совершенно другой раме.       — Чу́дно, ты умница, — сказал я, не совсем уверенный, что до конца понял хотя бы половину сказанного.       — Ну ещё бы. — По голосу стало понятно, что она заулыбалась. — Найдём прежнего владельца и хорошенько допросим, когда, кому и в какой раме он продал картину.       — Что говорят эти твои эксперты? Всё ещё уверены в подлинности картины?       — О, да, на сто процентов. У тебя какое-то эхо или мне кажется? Ты где? Как прошло со Стюартом?       — Никак. Не прошло.       Грейнджер что-то уронила, послышалось шуршание.       — Чёрт, что случилось?       — Без малейшего. Он не вышел на связь. Машина на парковке возле отдела, так что он не дома.       — Не переживай за него, — завела она обычную песню. — Он ведь обученный коп.       — Да, и Тейлор тоже таким был.       — Ты ведь не думаешь, что он… Ситуации совершенно разные. Он ведь не… — Грейнджер помолчала, и я услышал, как что-то громко брякнуло. — Сейчас ты всё равно ничего не сможешь сделать. Не ходить же по Лондону ночью, выкрикивая его имя.       — Конечно, нет. — Я набрал в лёгкие побольше воздуха. — Пойду завтра к Форду и в отдел розыска. В общем, буду бить тревогу, если утром не объявится.       — Это верное решение. Ой, подожди минуту… — Бряканье в трубке стало громче, а потом всё стихло. — Главное не паниковать.       — Точно. Что с остальным? Как всё прошло?       Вопрос прозвучал двусмысленно, будто я спрашиваю про Уизли. Но исправиться не успел.       — Я уже дома и собираюсь что-нибудь приготовить. Ты как?       — В смысле?..       — Я тебя жду? Расскажу про собрание.       Я глянул на отражение и убрал с лица дурацкую ухмылку.       — Нет, не жди. Это терпит до завтра?       — Хорошо, — бросила она, как показалось, раздражённо. — Завтра и поговорим.       — Я могу перезвонить позже, если ты ничем не будешь занята, — вяло предложил я, сообразив, что отказ если не обидел её, то явно задел. Очевидно, ей не терпится рассказать свои новости. — Так пойдёт? Что-то я устал сегодня, лягу спать пораньше.       — Ну, не знаю. — Тон голоса повысился, но раздражения больше не слышалось. — Если так, тогда ложись спать. Какой толк в беседе, если ты с ног валишься? Отдохни как следует. Выглядишь ты, надо сказать, паршивенько в последнее время.       — Зато ты, как всегда, прекрасна, — тоном, который сочился ядом, отозвался я. Но, заслышав приглушённый смех, я понял, что она не в обиде.       — Не забудь про завтра.       — Завтра?       — Похороны, Малфой.       — А, ну да. Я помню. М-м... Твои новости правда терпят до завтра?       — Конечно. — Она помолчала. — Я, наверное, тоже лягу пораньше.       — Ты же готовить собралась?       — До завтра, Малфой.       Когда я вернулся к столику, размышляя над реакцией Грейнджер, то Забини тут же оживился. Но прежде, чем он успел что-то спросить, я сказал:       — Пойду-ка я домой. Без обид, да?       — Без обид, — добродушно отмахнулся он. — Погоди, я с тобой выйду.       На улице совсем стемнело, сильно похолодало. Небо, будто весь день державшееся из последних сил, наконец-то дало себе волю. Мелкая морось сменилась стремительным хлёстким шквалом, загнав курильщиков под козырёк.       — Значит, ты сейчас встречаешься со своей ведьмой? — спросил он, перебив шум дождя и оттеснив к двери бара крикливую девицу с сигаретой в зубах.       — Нет, вернусь в свою одинокую берлогу и в одиночестве завалюсь спать.       — А что за ведьма-то? — Он усмехнулся, оглядевшись по сторонам.       — Да так, с работы.       — Красотка? — допытывался Забини, не сводя с меня взгляда.       — Ну… Да, ничего такая.       — А почему «ведьма»?       — Ох, дружище, ты себе не представляешь.       Мысленно усмехнувшись, я прикрыл голову сумкой, готовясь к пробежке до короткого тёмного тоннеля, который отделял проулок бара от улицы — откуда Блейз мог трансгрессировать, а я, в целях сохранности, добраться до ближайшей станции метро. Забини натянул куртку на голову, и мы, разбрызгивая лужи, за несколько секунд преодолели стену дождя. Асфальтовый тротуар, видневшейся впереди, казался живым; в потоках воды отражался свет фонарей, светофоров и ярких вывесок.       — Тогда до встречи. — Он протянул мне руку, осматриваясь, нет ли поблизости лишних глаз. — Знаешь, чего, Малфой?       — Ну?       Забини, достав палочку, поглядел на меня и усмехнулся:       — Передай этой своей ведьме от меня спасибо, при случае. За то, что прикрыла перед Пэнси.       И, подмигнув напоследок, трансгрессировал.