Пятеро в молчании

      — Родился? — смущённо пробормотала она, опустив взгляд на лист бумаги, который покоился у неё на коленях. — Это…       — О, не трудись, — сказал я, подивившись своему равнодушному тону.       Чтобы подкрепить его действом, чтобы она точно уверовала в моё спокойствие, с беспечным видом я посмотрел на часы. Минутная стрелка застыла на отметке тридцати пяти минут третьего.       Думать и вспоминать о прошлом не значит ничего. Ничего — в сравнении с тем, чтобы не только умом, но и телом оказаться поблизости от места, которое раньше было для меня домом. Обыкновенно говорится, что самые яркие воспоминания — это счастливые розовые сопли, которые можно наматывать на кулак, когда жизнь подсовывает дерьмо, кусок за куском. Но моя голова, видимо, устроена иначе. Я помню и то время, когда в доме обосновался Лорд, и то, когда посадили отца, и всё это под великолепным соусом из бесконечных судебных заседаний, по итогам которых проклятый дом перестал быть нашим. Счёт в банке, мать, которая спустя немало лет может вернуться в Англию. Сможет ли? Вернуться и жить дальше, будто ничего не было? И попытается ли при помощи программы реабилитации выбить послабления для отца? И мы, спустя столько лет, всей семьёй, вернёмся в поместье. Комедия, не иначе.       — Хм. Можно вопрос? — зазвучал осторожный голос.       Я поглядел на её руки, прекрасно зная, что по лицу вряд ли смогу понять, верит она мне или нет. Большим и указательным пальцем она сгибала и разгибала уголок листка со списком из аукционного дома. На оценку настроя ушло не больше секунды, и когда поднял взгляд, то уже знал, что Грейнджер ни капли не поверила моему натужному спокойствию. А это значит только одно: она непременно постарается завязать разговор о моих чувствах, чего я намерен избежать.       — Конечно, спрашивай. Всё, что угодно.       — Да ну? — неподдельно удивилась она, и лицо смешно вытянулось. Очевидно, сарказма Грейнджер не распознала.       — Конечно. Я всё равно не отвечу.       Как и думал, Грейнджер нацелилась спросить о поместье или очередное «что-я-по-этому-поводу-чувствую». Задушевные разговоры до чёртиков надоели. Но соберись я рассказать обо всём, что волнует, не хватило бы и целого дня беспрерывной болтовни.       Предвкушая недовольство, я откинулся на спинку сидения.       — Понятно, — вопреки ожиданиям, усмехнулась она. Не дав и рта раскрыть, продолжила: — Знаешь, я, пожалуй, съезжу на место одна, на машине.       — Но…       — Не надо, Малфой. — Она подняла руку, а потом принялась за ремень безопасности. — Я поняла, что тебе не хочется ехать туда, где ты раньше жил. Мне, представь, тоже это удовольствия не доставит. Но терпеть твоё поганое настроение я не намерена, так что закрыли тему. Отвезу тебя в отдел.       Грейнджер обернулась, полная решимости исполнить угрозу. Но даже сама идея, чтобы остаться за бортом расследования, наедине с собой и мыслями, показалась настоящей пыткой.       — Ладно, твоя взяла. Последние пару дней я действительно на взводе. Переживаю за напарника. Надеюсь, с ним всё будет в порядке. По крайней мере, теперь от меня ничего не зависит.       Полных пять секунд она смотрела ничего не выражающим взглядом.       — Используешь напарника как оправдание? — насмешливо фыркнула она, сложив пополам лист бумаги с участниками аукциона и сунув его в карман пальто. — Отличный же ты друг.       — Ты соврала про измену и использовала жениха как повод для слежки.       — Бывшего жениха, — поправила она. — Один-один? Но что бы ты ни думал по поводу поездки в Брэдфорд, я правда всё понимаю. Можешь поговорить со мной о чём угодно.       — Разумеется. Сразу, как только тролли полетят.       — Договорились, — сказала она с самым серьёзным лицом. — Я хотела спросить, давно ли ты там был?       — Ну зачем тебе эта информация? Вечно ты лезешь со своими разговорами ни о чём!       — Ты идиот. Если нам придётся трансгрессировать, то я хочу быть уверена, что мы не рухнем кому-нибудь на голову. Поэтому спрашиваю: давно ли ты там был и уверен ли, что трансгрессировать получится в безопасное место?       Я помолчал, чувствуя, как внутри расцветает неловкость.       — Там есть дикий яблоневый сад. Я отлично знаю те места. Проблем не будет.       — Ты уверен, что там не окажется кто-то из маглов?       — Слово «дикий» тебе ни о чём не говорит? Никто туда не пойдёт.       — Прошло достаточно времени. Тем более, ты же там ходил.       — Грейнджер, всё будет нормально. Да и кто поверит одному-двум маглам?       — Ладно, — согласилась она, стартуя с места. — Тогда едем в отдел, поболтаешь с тем сотрудником из хранилища, а после в Брэдфорд. А откуда, кстати, ты знаешь Эвершота?       — Он богат.       За окном медленно поплыли серые здания, а я снова подумал о матери. Она, как и я, любила этот одичалый кусок земли почти на самой окраине Брэдфорда. Заросшая сорняками тропинка, запахи цветущих яблонь, а после — океан мелких твёрдых зелёных яблок, таких кислых, что немел язык. Мне всегда казалось, что время там не властно.       — Значит, ваша семья общалась с ним? — Она не сумела скрыть удивления.       — Нет, но богатые люди, живущие неподалёку, знают друг друга, пусть даже и не общаются.       Грейнджер улыбнулась, поджав губы.       — Ты правда будешь в норме? — спросила она, выруливая на более широкую и оживлённую улицу.       — Хватит задушевных бесед.       — Это не задушевная беседа, а дружеское беспокойство.       — Тогда отвечу коротко: разумеется.       Мы проехали мимо шикарно оформленного свадебного салона. Возле витрины с платьями стояли две девушки. Как можно сознательно хотеть сковать себя узами? Уму непостижимо. В таких семьях, как моя, брак — что-то вроде сделки. Необходимость, чтобы продолжать род. Просто факт, и никуда от него не денешься. Родители задолго до совершеннолетия обговаривают момент женитьбы, зато не нужно напрягать себя любовными метаниями. Зачем, если подходящая девушка из достойной семьи уже ждёт где-то в обозримом, продуманном и просчитанном будущем? Моей женой должна была стать Астория Гринграсс, и все были довольны таким раскладом. Но, как оказалось, обозримое, продуманное и просчитанное будущее таит сюрпризы.       Вспомнилась и вчерашняя часовня, откуда Грейнджер забирала платья. Никогда бы не подумал, что Поттер пожелает взять в жёны Джинни Уизли. Пожелает. Приятная свобода выбора. После Грейнджер трепалась о подготовке к свадьбе и девичнике. А потом пригласила на день рождения. Может, она уже забыла об этом, как о вскользь брошенной шутке.       Свой двадцать шестой день рождения я отметил просто: мы со Стюартом напились, после чего он ещё неделю убеждал меня, что больше не возьмёт в рот ни капли. Помнится, Стюарт даже что-то подарил, но вот что — хоть убей, но не помню. Нужно будет спросить его об этом сегодня вечером, если он придёт в себя. А что, если сложатся обстоятельства, можно подарить Грейнджер?       Стараясь сделать это незаметно, глянул на неё. Брови сведены, вся поглощена дорогой. Всё, что я знаю о Грейнджер, можно записать на крошечном клочке пергамента, ещё и место останется. Чем она занимается в свободное время? Хотя, стоит для начала уточнить: есть ли у неё это самое свободное время. Её хмурая гримаса, такая привычная, почему-то напомнила, как по пути до часовни она смеялась (над чем именно — вылетело из головы), а я представил её в свадебном платье у алтаря под руку с безлицей фигурой. Это зрелище всколыхнуло волну неприязни. Но разве не плевать? Меня это не касается.       Я закрыл глаза, чтобы избавиться от наваждения, но в темноте под веками оно проступило ещё чётче. Цветочный венок на голове. В руках — букет. Она улыбается. Она говорит «согласна» безликому типу, и он вторит её словам.       Грейнджер что-то сказала. Поглощённый мыслями, ни черта не понял.       — М?       — Я говорю: надеюсь, Эвершот поможет прояснить ситуацию.       — Да. Я тоже.       Мысли о Грейнджер в свадебном платье рассеялись. Салон заполнила реальность. Вот она, за стёклами авто. Закопчённые фасады. Разрисованные стены. Яркие пятна дорожных знаков, вывесок и указателей. Проносящиеся мимо автомобили. Лучше подумать о предстоящем деле и как следует сосредоточиться. Всё остальное — просто чушь.       Если Эвершот действительно сможет рассказать что-нибудь о треклятой картине, то это будет подарком судьбы. Но внутренний голос подсказывал, что просто не будет. Таких запутанных и сложных дел ещё не встречалось, и на миг я подумал, что не готов к подобному. Но признать, что дело не по зубам, просто не мог. Не позволила бы гордость.       Перебирая в памяти всё, что произошло с тех пор, как в переулке в Сохо обнаружилось тело Софи, и глядя на безрадостный серый пейзаж, я удивился, что прошло без малого две недели. И за это время дело продвинулось совсем ничего. Каждый раз, когда мы делали шаг вперёд, появлялись обстоятельства, который отбрасывали на два. Беспомощность — вот что я чувствовал, большую или меньшую, но постоянную. Единственное, что знал точно: историю Софи Палмер я никогда не забуду. Огромная выгребная яма, куда не плюнь — из шкафов сыплются скелеты, вскрываются давние преступления, обнаруживаются нереальные связи между людьми и судьбами, которые, на первый взгляд, не имеют друг к другу никакого отношения.       Грант Остин, бывший Дэниэлом Шоу, представлялся центральной фигурой всего водевиля, и именно из-за него произошло то, что произошло. Если уж он, как утверждало письмо, не убивал Аллин, то совершенно точно повинен в этом косвенно. Как и в смерти Софи. Если бы в то время Остин не ввязался в авантюру с Майклом, Аллин была бы жива, самому Остину не пришлось бы бежать и просить помощи у сестры, которая старалась наладить собственную жизнь. Он никогда не работал бы в музее и никогда не встретил Софи, а Джина не задавалась бы вопросами, на что способен её муж. Оставалось только дивиться, сколько человек пострадало из-за одного лгущего ублюдка.       Где-то глубоко внутри я ощутил укол. Но задержка Нэнси в отделе не идёт ни в какое сравнение с ложью Остина, а потому совесть снова угодливо замолчала. Всё ещё неясно, зачем Майкл сорвался из дома в Уолсингеме и куда подался. И если он не поверил письму и поехал в Лондон в полной уверенности, что Остин убил его дочь, то как намерен искать того в огромном городе? Через их общую знакомую Элисон? Остин, хоть и сквиб, имеет возможность спрятаться в магической части города. Но если полиция не может найти Элисон, какие шансы у Майкла? И действительно ли он намеревается искать его или отъезд был скорее импульсивным поступком? Что такого узнала или увидела Софи Палмер, за что её убили? Неужели пластиковая — прости, Мерлин — рама стала тому причиной? И куда подался сам Остин после того, как узнал о смерти Софи? К сестре он не обратился. По её словам. Странные перемещения картины, которая сначала не давала покоя мне, а теперь ещё и Грейнджер. Да и вера в причастность Купера была шаткой. Непонимание его мотива сводит с ума. Но, как недавно напомнил Стюарт, вопрос предполагает только наличие ответа, и неважно, как мы к нему относимся.       Если Купер, уму непостижимо, тут замешан, то мы обязательно найдём способ это доказать, пусть даже придётся помотаться по всему Лондону. Да хоть по всей Англии. Всё же, наличие одного подозреваемого куда лучше, чем полное отсутствие оных. Это позволяет сосредоточиться на конкретном объекте, а не тыкать пальцем в небо, надеясь, что следующий раз окажется удачным.       Для себя, чтобы совсем не вешать носа, я решил: всё, что мы предпринимаем по отношению к Куперу — если уж не уверенная попытка доказать его виновность, то логичный ход, чтобы исключить из списка подозреваемых и двигаться дальше. Глянул в окно и понял, что мы почти на месте. Грейнджер как раз свернула с Юстон-роуд на Чалтон-стрит, проехала мимо тёмного фасада кафе. Из дверей вышла парочка с бумажными пакетами. Неплохо бы перекусить. Половина завтрака давным-давно выветрилась, а нервный разговор с Фордом, новости от Лолы, похороны Тейлора и образ Стюарта на больничной койке — а ведь ещё нет даже пяти вечера! — напрочь выбили из головы даже мысль о еде.       А ещё Грейнджер бросила Уизли. И считает Нэнси не подходящей для меня парой. Вот уж повод для выпивки. Глупо. Будто спор с самим собой может заглушить то, что я держал эту мысль на полке «об этом обязательно нужно подумать в самое ближайшее время».       Когда вылез из машины, то вспомнил, что нужно проверить записи с камер видеонаблюдения. Что бы там ни болтал Форд, дело Стюарта нельзя бросать на произвол судьбы. Мысли снова заняла задержка Нэнси в отделе. Мутная и неприятная, безо всяких правдоподобных объяснений. И я не совсем понимал, что взволновало больше: то, что задержка имела место или то, что она всплыла в связке с исчезновением напарника.       Нет, хватит.       В последнее время я слишком подозрителен.  Почти уверен, что виновато влияние «мисс-вечно-настороже» Грейнджер. Хорошо, что Нэнси нет рядом. Она бы ни за что не спустила, что мы с Грейнджер работаем вместе, находимся в течение дня в постоянном контакте. Но где-то в глубине души всё же не мог не обратить внимания, что Нэнси с того пропущенного — единственного — звонка так ни разу и не позвонила. Разобиделась? Смутное беспокойство по этому поводу я постарался проигнорировать. Поразмыслив, всё же решил отправить ей сообщение.       Пока Грейнджер копошилась в салоне, проверяя, видимо, не завалилось ли ещё что-нибудь между спинкой и сидением, набрал:       «У тебя всё нормально?»       И тут понял: беспокойство не связано с чувствами Нэнси, с тем, решила ли она покончить с нашими отношениями. Наверное, так даже лучше. Грейнджер не подозревает её, и я всеми силами держался за эту уверенность. Но мысль, проникшая в голову единожды, уходить не торопилась, пусть и сидела тихо на самом краешке сознания. Может, Нэнси и правда не слишком подходящая для меня пара, но это и неважно. Важно одно: я искренне верю, что на предательство она не способна.       Я догнал Грейнджер на ступеньках у здания отдела.       — Слушай. А кто подходящая? — спросил я сходу, открывая перед ней дверь. Грейнджер сделала шаг и запнулась об порог.       — Что?       Расстегнув пуговицы пальто, она осмотрела носки туфель, прищёлкнула языком и только потом подняла взгляд.       — Кто, говорю, подходящая пара? Для меня?       Мы прошли мимо распахнутых дверей столовой и доски объявлений к лестнице.       — А, ты всё про это. — Равнодушно, как ей, наверное, думалось, она махнула рукой. Но я видел, как она поджала губы. — Ты сказал, что задушевных бесед вести не хочешь.       — Пусть это будет дружеское беспокойство, как ты изволила выразиться. — И шагнул вслед за ней на лестницу. — Ты что, подруга, счастья мне не желаешь?       Остановились на лестничном пролёте второго этажа, пропустив трёх сотрудниц. Грейнджер проводила их взглядом, и как только шаги и громкая болтовня немного стихли, она поднялась на пару ступенек и развернулась:       — Не думаю, что мне уместно высказывать мнение по этому вопросу.       Говорила она строгим голосом, но я понял, что эти прения её забавляют, как и меня.       — Ты высказываешь мнение по любому вопросу, уместно это или нет.       Глядя сверху вниз, она растянула губы в приторной улыбочке и показала средний палец, после чего продолжила подниматься.       — Вот, значит, ты как.       В три больших шага я преодолел половину лестницы, а Грейнджер уже скользнула на этаж. Но мои слова она определённо услышала. Коридор пустовал, за исключением пары детективов, которые приветственно кивнули, завидев Грейнджер. Она свернула за угол, очевидно, понимая фразу «уйти от ответа» самым буквальным образом. Нагнал её только у кабинета.       — Эй, Грейнджер! Разве так ведут себя с друзьями?       — Малфой! — в тон мне пропела она, пошарила в кармане пальто и достала ключи. — У тебя, по-моему, дела. Напомню, это называется ра-бо-та. И именно ей, а не мной, тебе нужно заниматься на рабочем месте.       Грейнджер отперла дверь, шагнула за порог и развернулась ко мне, всё ещё стоявшему в коридоре.       — Так, значит? — с видом оскорблённого достоинства проговорил я. — Ладно, мисс Грейнджер, понял вас, больше об этом ни слова. Работа, и только. Тогда зайду к вам позже.       — Чу́дная мысль! — с едкой улыбочкой ответила она и захлопнула перед носом дверь.       Я остался стоять в коридоре. Отзвук захлопнутой двери разлетелся по пустынному коридору. Хорошо, что никто не видел этой сцены. И моей наверняка дурацкой ухмылки.       Добраться до хранилища вещдоков не успел. Завидев меня, Кларк, к удивлению, махнул рукой. Он стоял в холле второго этажа в компании Джонса и ещё одного детектива, имя которого я не вспомнил бы даже под пыткой. Они явно о чём-то спорили. Даже с расстояния, с лестничного пролёта, это ясно как день. Что-то сказав собеседникам, Кларк направился в мою сторону, а когда вышел на лестничную клетку, то без всяких прелюдий заявил:       — Ты где был, Малфой?       — О, извини. Забыл сказать, что это не твоё дело. Чего надо?       Кларк вскинул брови. Я отступил на шаг. Он был выше, а разговаривать с запрокинутой головой — более, чем оскорбительно.       — Форд тебя искал, — неприязненно бросил он, скривив губы.       — Зачем?       Вопрос, надо сказать, дурацкий. Ничего особенного натворить за сегодня я ещё не успел, и из своих прегрешений мог вспомнить только то, что, вопреки приказу Форда, отправился не по следу убийцы, а в больницу к напарнику, едва только выяснилось его местоположение.       — Забыл тебе сказать, что он передо мной не отчитывается. — Он потёр выступающий щетинистый подбородок. — В общем, это всё.       Шагая к кабинету Форда, я размышлял, что бы такого можно сказать в оправдание. Но самое главное — кто доложил Форду о больнице?       «Зачем объясняться? Ему знать вовсе не обязательно».       В приёмной Стейси заполняла бланки с министерской печатью. Когда она подняла голову, её светлые глаза сузились.       — Привет, — бросил я, на что она, поджав губы, едва приметно кивнула.       И куда делось прежнее дружелюбие? Наверное, ей прилетело от Форда. Он попросил его не беспокоить, а я ворвался с разговорами о Стюарте. Или затаила обиду за очевидный отказ от её общества?       — Мистер Форд ждёт вас, — сухо проговорила она, поправив воротничок рубашки. — И ещё. Из Министерства переслали, вот.       Она протянула коричневый конверт без каких-либо подписей с информацией об отправителе. На нём было написано только одно: «Для детектива Д. Малфоя». Почерк не узнал, но подумал о Кэти и Люси. Стейси снова занялась бумагами. Сунув конверт во внутренний карман куртки, я вошёл в кабинет Форда с одной мыслью: во что бы то ни стало нужно держать себя в руках.       Форд тут же нахмурился.       — Детектив Малфой. Как мило, что вы зашли. — Он ослабил галстук, будто мысль о предстоящей выволочке доставила ему удовольствие. — Что из моих слов было непонятно?       — Мы говорим о чём-то конкретном?       Сунув руки в карманы брюк, я понял, что оказался прав о предмете разговора. Но слабую надежду, что речь пойдёт о чём-то другом, отпускать не хотелось.       — Помнится, я сказал передать заботы о Миллере специалистам. Какого хрена ты оказался в больнице ещё раньше, чем я узнал о том, что случилось?       — С чего вы взяли, что я там был? — с нотой воинственности спросил я. Но мгновенно об этом пожалел.       — Целители пожаловались на хамоватого блондина со значком детектива. Кто-то другой приходит на ум? По-моему, у нас тут больше нет таких, кроме тебя.       Я соображал, что бы такого сказать, но Форд опередил:       — Ты за идиота меня держишь? Хочу, чтобы ты знал. — Он подался вперёд. — Я не отстраняю тебя только потому, что работать над делом будет некому. Ясно?       — Более чем.       Он поджал губы. Этот ответ, судя по всему, его не до конца удовлетворил.       — Дружба с Гермионой Грейнджер и Гарри Поттером не спасёт тебя, если ты на это надеешься.       Его слова были сродни удару под дых.       — Я не…       — Твой непосредственный начальник я, и ты должен подчиняться моим приказам, — отчеканил он. — То, что мисс Грейнджер присутствует здесь, не даёт тебе права делать что угодно, прикрываясь её положением.       — Ещё раз. Я не…       — Если такое повторится. — Он поднял руку. — Ты вылетишь отсюда быстрее, чем мистер Пламптон поймал снитч. Намёк понят?       — Понят. Но я поступил так, как посчитал нужным, не из-за того, что Грейнджер… Мисс Грейнджер способна меня прикрыть. Утром всем было плевать на мои слова, но, выходит, я был прав.       — Что ты имеешь в виду?       — Миллер не сам ушёл из отдела, — уже не скрывая злости, ответил я и шагнул вперёд, будто это могло убедить Форда в чём угодно. — В отделе что-то происходит, и вы это прекрасно знаете. — Ещё шаг. — Я не должен забывать о своём долге перед обществом, помнить, что могу домой не вернуться и прочее дерьмо, но разве я не должен помнить о долге перед напарником? Перед тем, кто прикрывает меня каждый день? Или смысл в чём-то другом? Если я, если мы не в состоянии прикрывать друг друга, то на какой, простите, хер это всё нужно? Палмер мертва, ей ничем не поможешь, а Миллер жив, и я не считаю, что чья-то смерть важнее жизни моего напарника.       Форд вскочил, отправив такой взгляд, каким можно прожигать дыры. Я не сдвинулся с места.       — Лучше помолчите, пока лишнего не сказали, детектив.       — Я уже закончил. Хотите, так отстраняйте, хотите — увольняйте. Я даже Грейнджер с Поттером не пожалуюсь, честное слово. Подумаешь, одним детективом больше, одним меньше. Мы ведь материал бросовый, так? Хотя нет, двумя меньше — как я мог про Тейлора забыть.       Сердце бухало в груди, готовое разорваться. Я развернулся и вышел из кабинета, не слыша, что там ещё орёт Форд. Слетел по ступенькам, не чуя под собой ног, от досады и гнева свело зубы. В глазах то темнеет, то снова возвращается ясность зрения, а в груди нарастает такой обжигающий ком ярости, что вот-вот сломает рёбра. Никогда так остро я не чувствовал необходимость что-нибудь разнести. Я и не помнил случая, когда бы злился — нет, был в самом настоящем бешенстве — так, что тряслись руки.       — Вот же сукин сын!       Даже сам не понял, как оказался перед дверями хранилища вещдоков. Закрыл глаза и выдохнул, но не отпустило. Это дерьмо никогда не помогает, когда нужно. Зато понял, что абсолютно плевать и на отстранение, и на увольнение. Да хоть всё вместе.       «Если тебя уволят и ты оставишь меня одного — я не прощу».       Заболела голова. А почему, собственно, и нет? Всё и так катится дракону под хвост ещё с самого утра. Разве может такая мелочь, вроде головной боли, испоганить этот день ещё сильнее?       На месте того самого парнишки, которого я уже допрашивал по поводу Стюарта вчера вечером, был совсем другой человек. Мужчина с пышной шапкой тёмных волос улыбнулся, всем видом показывая готовность помочь. Но когда он глянул на меня, дурацкая улыбка слезла с лица так же быстро, как чёртов мистер Пламптон поймал снитч. Глупо, конечно, надеяться, что тот вчерашний болван работает каждый день. Из разговора с то ли Барри, то ли Ларри, который, как оказалось, здесь с самого основания, я узнал, что вчерашний парень заболел и взял небольшой отгул.       — Вот же дерьмо, — пробормотал я, потерев лоб.       — М-м… Если он срочно нужен, то можно узнать адрес и сходить к нему домой, — предложил то ли Барри, то ли Ларри.       Я смерил его таким взглядом, от которого он мгновенно стушевался.       — Спасибо за охренительно ценную идею, Барри.              И когда дверь почти закрылась, я услышал:       — Ларри! Моё имя Ларри!       Пока поднимался, чтобы зайти к Грейнджер, только и думал о том, чтобы не встретиться с Фордом. А за лучшее будет убраться из отдела подальше и как можно скорее. Похоже, Форду действительно плевать, что в его отделе произошло подобное. Или он старается найти этому другое объяснение, чтобы избежать обвинения в некомпетентности после двух случаев нападения на его детективов? Обещание держать себя в руках с треском провалилось. Теперь остаётся только гадать, что может предпринять Форд. Злость поутихла, но недовольство, копившееся чёрт знает сколько времени, не давало успокоиться. Казавшиеся правильными слова, которые были сказаны Форду, всё-таки стоило придержать. Слушать его и слушаться — разные вещи, а затевать перепалку не стоило. Грейнджер, когда узнает, точно с ума сойдёт.       Открыл дверь её кабинета, не постучавшись, и она даже вздрогнула. Сидя за столом, она вертела между пальцами ручку.       — Собирайся, Грейнджер, и валим отсюда поскорее, — с раздражением бросил я, всё ещё клокоча от злости, но теперь уже не из-за Форда и его попустительства, а из-за своей несдержанности.       — Какая муха тебя укусила?       — Да есть одна кудрявая, ты её не знаешь.       Ручка, метавшаяся из стороны в сторону, замерла. Она захлопнула блокнот и бросила его в сумку.       — Чувство юмора на месте, пусть и сомнительное. Что выяснил в хранилище? Она подхватила пальто, и мы вышли в коридор.       — Ни черта не выяснил. Тот парень заболел и взял отпуск. Надо поговорить с ним, найти его, что-то предпринять. Я уверен, что…       — Малфой. — Грейнджер взяла меня за руку, сжав её прохладными пальцами, будто боялась, что ещё мгновение — и я умчусь допрашивать несчастного болвана из хранилища. — Я всё понимаю, но надо быть осторожнее. Если Форд узнает, что ты ослушался его приказа и начал разнюхивать насчёт произошедшего со Стюартом сам, то…       — Да знает он. — Я выдохнул и потёр лоб. Головная боль уменьшилась, но не настолько, чтобы запросто её игнорировать. — Он сам меня вызвал.       — Кто ему сказал?       Грейнджер нахмурилась. Она выпустила мою руку, бросила ключи в карман пальто и кивнула в сторону лестницы.       — Целители пожаловались. Я им, видите ли, нахамил. Разве я хамил? А, да чёрт с ними, дело-то не в этом. Мы с ним, с Фордом… Как бы это сказать… Поцапались.       Грейнджер притормозила возле выхода на лестницу.       — Что ещё за «поцапались»?       — Остались друг другом недовольны, если угодно.       Я глянул в сторону приёмной Форда, тупо подумав, что он может вот-вот оттуда выскочить и помчаться вслед за мной.       — Что он сказал?       — Ему не понравилось, что я был у Стюарта. — Я замолчал, переведя взгляд на крошечный шрам на брови. — Он сказал кое-что такое, что мне не понравилось.       Грейнджер с тревогой поглядела в сторону кабинета Форда, а после первая шагнула на лестничную клетку.       — Что именно? — спросила она, когда мы уже успели спуститься на второй этаж.       — Да так. Неважно.       — Нет, важно! — Грейнджер снова остановилась, поправила на плече сумку и облизнула губы. — Важно, чёрт тебя возьми! Это что, по-твоему, шутки? К тому же…       — Он сказал, что не отстранил меня только потому, что некому будет работать над делом. И что я пользуюсь твоим положением, чтобы творить то, что хочу!       Я тут же пожалел о том, что позволил себе повысить голос. Она, конечно, тут ни при чём, но вновь вскипевшая ненависть не позволила произнести извинения вслух.       — А я ответил, что Стюарт — мой напарник, и я обязан… В общем… Да плевать. Давай убираться отсюда.       Я спустился на пару ступенек и посмотрел вниз, не стоит ли кто этажом ниже и не подслушивает ли разговор.       — Я поговорю с ним. Как он смеет? — сказала Грейнджер сверху, так и не сдвинувшись с места.       Она стояла, сжав руки в кулаки, словно Форд выговаривал ей, а не мне.       — Нет, не поговоришь. Ты оглохла? Этим ты его слова только подтвердишь. Нет, Грейнджер, хватит, не надо прикрывать мою задницу каждый раз, когда мне может влететь. Форд прав, я его ослушался, сам принял это решение. Значит, и за последствия буду отвечать сам. Не лезь в это, поняла?       — Но ведь я была с тобой, а значит…       — Грейнджер! — Не голос, а рык. — Я сказал нет. Ты уйдёшь, как только расследование закончится. А мне ещё работать.       Последнее утверждение весьма спорно. Если бы Грейнджер узнала, что я сказал Форду про увольнение, её было бы уже не остановить.       Она молчала, поджав губы, будто оскорбилась до глубины души. Через мгновение её пристальный взгляд переместился на стену, потом на перила, а потом на носки туфель. Нас разделяло фута четыре, и я остро ощущал её желание возразить.       — Но я могу помочь, почему бы не…       — К чёрту помощь.       На этот раз она не стала отводить взгляда. Молча спустилась до следующего пролёта и только после этого, не поворачиваясь, сказала:       — Вспомнил бы об этом ночью в полицейском участке.       Через пять минут абсолютного молчания мы уже стояли на улице. Часы показывали почти четыре. Мы завернули за угол, чтобы трансгрессировать. Грейнджер всячески показывала, что мои слова её не взволновали, но это напускное безразличие раздражало, и я не мог понять почему. Слова про полицейский участок не зацепили — наверное, потому, что в памяти почти ничего не осталось. Но задевало молчание. Лучше бы она принялась отчитывать или ещё что-нибудь в этом духе.

*

      Мы оказались на небольшой поляне, покрытой травой, окружённой плотной стеной деревьев. Я тут же утонул в ароматах и воспоминаниях. Будто и не было всех этих лет, ощутил запах трав, сладковато-приторный. Кое-где на земле просвечивали чёрные проплешины. Похоже, недавно здесь прошёл дождь, но теперь небо было светло-серым. Впереди виднелась узкая тропинка, над которой, будто мост, свешивались кроны деревьев. Я доподлинно знал, что под густыми и всё ещё зелёными шапками ветки их переплетаются. Ничего не изменилось, только тропинка еле виднелась из-за густо поросших сорняков. Я оказался прав. Ходить тут давным-давно некому.       Когда-то давно, в более счастливые и беззаботные времена, я часто бывал здесь, но теперь это казалось приятным сном. Мать, в отличие от отца, с удовольствием составляла мне компанию, и это было вроде нашего секретного места. Теперь юность представлялась такой далёкой, будто и вовсе мне не принадлежала. Но я помнил, до тошноты чётко, каждый изгиб дерева, каждый чёртов камень. Однажды так об один запнулся, что упал и рассёк до крови колено. Обязательно остался бы шрам, не владей мать лечащими чарами.       Грейнджер выдернула руку сразу же, как только ноги коснулись влажной почвы. Она сделала пару шагов и пошатнулась — каблуки утонули в мягкой земле. Ветер запутался в её волосах, разбросал пряди в стороны. Раз или два заголосили птицы. Хлопок трансгрессии наверняка спугнул большую их часть.       Яблоневый сад остался позади. Листья деревьев трепетали на прохладном ветру. Я застегнул куртку до самого горла, отгоняя навязчивые воспоминания. Всё, что сохранилось в памяти, было так давно, что не стоит внимания. По крайней мере, не сейчас. Я вдохнул поглубже. Прохладный воздух для разгорячённой кожи — настоящее блаженство. Даже перестала болеть голова. Местное отсутствие посторонних звуков, в сравнении с Лондоном, никогда не казалось гнетущим, но молчание Грейнджер окрасило эту благостную тишину в иной оттенок. Она обиделась, и я не смог придумать другого, менее дурацкого слова, потому что всё обстоит именно так.       — Я неблагодарный, забыла? — проговорил негромко ей в спину, но Грейнджер всё равно услышала.       Она поправила сумку и повернулась, поглядела ничего не выражающим взглядом.       — Забыла. Но ты не устаёшь напоминать.       — Ты невыносима. — Я сделал пару шагов вперёд. — Я не хочу пользоваться твоим положением, а всё так и выходит.       — Это так ты признаёшь неправоту?       Она склонила голову набок. Какая серьёзная.       — Признание подразумевает вину, а я ни в чём не виноват, — невозмутимо отозвался я, сунув руки в карманы куртки. — Я должен сам с этим разобраться, а тебе лезть ни к чему. Моё дело, мой напарник, мои проблемы. Ясно?       Через подкладку пальцы нащупали что-то во внутреннем кармане. И только спустя миг я понял, что так и не вскрыл таинственный конверт, который вручила Стэйси. Из-за Форда это совсем вылетело из головы. Но конверт может немного подождать.       — Точно, тебе не нужна ничья помощь. — Грейнджер ухмыльнулась. — Помню.       — Дело не в этом. — Я кивнул в сторону тропинки, и Грейнджер, утопая каблуками в мягкой земле, пошла следом. — Не в том, что я отвергаю любую твою помощь. В конкретно это тебе соваться не надо. Я этого не хочу.       Тропинка вывела к широкой и опрятной дороге. По сторонам торчали каменные заборчики, сплошь увитые плющом.       — Понятно. Как скажешь.       — И не хочу, чтобы ты воспринимала это на свой счёт.       — Далеко нам идти? — спросила она, проигнорировав мои слова.       — Минут через десять выйдем к центру, а там недалеко.       — Разве этот сад находится не на окраине?       Грейнджер посмотрела себе под ноги. Песок, влажный и вязкий, налип к подошвам туфель.       — Здесь понятие дальности относительно. Так что, мир?       Она поглядела на меня и скорчила рожицу, что я посчитал за положительный ответ.       — Я не должна волноваться за тебя, — сказала Грейнджер, всё так же глядя себе под ноги.       — Не должна.       — Но я волнуюсь. — Она остановилась, я тоже притормозил. — И не вижу в этом ничего такого.       — Я… очень это ценю.       — Правда? — Она вновь усмехнулась, кивнув, и мы двинулись дальше. — Я не собираюсь лезть тебе в душу. И не надо воспринимать моё внимание как посягательство на твою жизнь.       — Сомнительно, если честно. Ты постоянно лезешь мне в душу. Вот, к примеру, тот разговор о Нэнси…       — Да ради всего святого! — Она картинно вскинула руки. — Я имею право делать выводы о ком-либо без твоего разрешения. Тем более, ты не особенно сопротивлялся, как считаешь?       Впереди замаячили жилые дома, всё отчётливее слышался шум машин.       — Может, и так, но ты о себе ничего не рассказываешь. Почему ты должна знать обо мне больше, чем я знаю о тебе? Это не совсем честно.       — Ладно. Тогда сыграем в игру, хочешь?       — Ролевую, надеюсь?       — Мне не пойдёт амплуа секретарши, — фыркнула она. — Я задаю вопросы о чём-то, что касается тебя, а ты задаёшь мне обо мне. Соблазнительно?       — Гермиона Грейнджер пытается меня соблазнить. — Я сделал вид, что задумался. — Это мне, допустим, интересно. Вопросы можно задавать любые?       — В рамках приличия, разумеется.       — Разумеется.       — Но раз уж понятия о приличном у нас с тобой довольно разные, — продолжила она, — то скажем так. М-м, без интимных подробностей.       — Интересно, как ты поймёшь, что я сказал правду?       — Интересно то, что ты сомневаешься в своей честности, а не в моей.       — Ну себя-то я хорошо знаю, потому и спрашиваю.       — Я тебе верю, Малфой, — не задумываясь, ответила она и поглядела с лёгкой улыбкой. — Такой ответ годится?       — Ладно, Грейнджер, — сказал я, поборов неприятное чувство. — Сыграем.