Пятеро в молчании

      Мы вышли на широкий мощёный тротуар, после дождя тёмный, как графит. По дороге, еле-еле перебирая колёсами, протащилась чёрная машина. Небольшая площадь с низкими домами серовато-кремового цвета, в которых всё так же располагались магазины и кафе, совсем не изменилась. И не менялась, насколько я знаю, очень много лет. Поначалу я искренне обрадовался компании Грейнджер, будто в её присутствии что-то невидимое, но безусловно враждебное, не может дотянуться до моей спины. А ведь оно-то знает, что за гость пожаловал на его территорию. Оно знает всё.       Я обернулся, но, конечно, ничего особенного не увидел. Разве что несколько мрачноватых прохожих и невнимательного велосипедиста, который едва не зацепил появившуюся из-за поворота машину. Велосипед пронёсся так быстро, что водитель авто не успел посигналить, но зато не поскупился на запоздалые громкие оскорбления. Грейнджер, заслышав брань, напряглась, но её лицо быстро расслабилось. От этого расслабился и я, даже позволил себе усмехнуться — «мисс-вечно-настороже»!       После того, как Грейнджер предложила свою игру, мы недолго шли молча, а потом она стала рассказывать о том, как ещё в аукционном доме позвонила помощнице Эвершота. Он будет ждать нас не позднее семи часов.       Я же думал о том, что в последний раз был здесь целых шесть лет назад. Последняя ссора с матерью, которая собиралась увезти себя и своё поруганное достоинство к родственнице в Чехию, снова встала перед глазами. Мать, всегда спокойная и рассудительная, даже порой излишне, по-настоящему неистовствовала. Такой её никогда прежде видеть не доводилось. Она держалась до последнего, сохраняла лицо даже в то время, когда нас таскали по судам, но новость о доме привела её в бешенство. Наверное, в тот день я подлил масла в огонь, когда с отсутствующим видом и четвёртым бокалом вина за утро слушал её истеричный пересказ истории семейства Малфоев и родового поместья, монолог о том, что они не имели никакого права арестовывать землю, о том, сколько всего Малфои сделали для волшебного сообщества на протяжении всей истории. А ещё — как же можно забыть её личную заслугу — для победы над Лордом. Моё замечание о том, что к истории Малфоев она имеет столько же касательства, сколько павлин, разгуливающий в саду, мать проигнорировала.       Отказ покорно паковать чемодан и следовать за ней стал последней каплей. А после — как это могло прийти в голову? — строчила письма. Незадолго до того, как случилась встреча с Поттером, письма приходить перестали. Я от всей души надеялся, что она наконец-то отстала окончательно. Целых четыре года от неё не было вестей. Очевидно, это всё-таки произошло. Но теперь, после новостей Блейза, я не мог не думать, что мать решит вернуться. Захочет встречи. Напомнит о прошлом. Даже Поттер, который находился в эпицентре событий, не вызывал такого отторжения. После окончания войны мы много пересекались в мракоборческом центре, и теперь он воспринимался в отрыве от произошедшего.       Тогда я думал, что хлебнул дерьма достаточно, и ещё не подозревал о грядущем. К счастью, в памяти то время отделилось от меня. Или я отделился от него? Как бы то ни было, с тех пор утекло много воды, и я мог считать себя — и быть — кем-то другим. Но то время снова тянет ко мне лапы. И мать, и этот проклятый городишко, где никогда ни черта не меняется. Здесь и сейчас казалось, что всё произошедшее за последние годы ничего не значит.       Как мог, отгонял чувство беспомощности. Я подумал, что Грейнджер, физически проникнув в места моих детства и юности, каким-то образом сможет узнать то, что ей знать не полагается. На миг захватило возмущение — а ведь она может это сделать, если захочет! —  но усилием воли я подавил досаду, хоть и не до конца избавился от её призрачного присутствия.       Грейнджер не собиралась лезть ко мне в душу, но я не понимал, что по этому поводу думал. Стоит ли верить человеку, который мастерски управляет лицом и голосом, лжёт, как дышит? И её напускное дружелюбие, и причину, по который мы отправились на бал вместе, и слежку в Лютном, и ещё множество мелочей, которые она делала и говорила потому, что каждый раз её вела определённая цель, я не забыл. Как не забыл и ненавязчивых прикосновений, и кратких моментов нашего полного взаимопонимания. И того, что она сказала в кабинете Министерства. Поделилась чем-то личным, настолько, что никогда до этого не решалась высказать вслух. Пусть это и касалось всего-то лишь лисьей морды Уизли. Но она не требовала ответного доверия. Это успокаивало.       — Ты сказал Лоле про Стюарта?       — Вот чёрт, совсем из головы вылетело…       — Так я и подумала. Лола, наверное, места себе не находит.       Это прозвучало как укор. И я действительно почувствовал слабый укол совести, а потому поспешил сменить тему:       — Поттер ещё не звонил? Он сказал, что свяжется с полицейским участком.       Я достал телефон, но ни пропущенного звонка, ни сообщения. Грейнджер отрицательно качнула головой, но всё-таки проверила мобильник. Нахмурилась и сказала:       — У меня такое ощущение, будто все куски головоломки у меня перед носом, но мне просто мозгов не хватает составить их в правильном порядке. Гадкое чувство.       — Ты про что?       — Про твоего напарника. Кому и зачем понадобилось его заколдовывать? Я ни капли не сомневаюсь, что его кто-то ударил заклятьем и отослал из отдела. Не особо, но всё же надеюсь, что Миллер сможет внести хоть какую-то ясность. Гарри сообщат, если он… Когда он придёт в себя. Всё будет нормально.       Я сделал вид, что не услышал этой оговорки, только кивнул на бестолковую попытку смягчить сказанное. За физическое здоровье Стюарта переживать не стоит. Но ублюдок, ударивший его магией, мог ошибиться, и тогда последствия могут быть самыми разными. Да и сам выбор заклятья настораживает. В этом поступке есть нечто импульсивное, будто тот, кто это сделал, не соображал, что делает. Испугался? Разозлился? Вряд ли кто-то в трезвом уме решился бы на использование Непростительного в здании отдела правопорядка.       Не зайди я к Лоле, то не узнал бы про задержку Нэнси. Было бы тогда спокойнее? Определённо.       «Незнание — худший расклад!»       Но и знание особенной пользы не принесло.       — Каким будет твой первый вопрос? — бодро спросила Грейнджер, решившая, видимо, что не мешает отвлечься от мрачных мыслей. Мы уже почти пересекли небольшую площадь.       — Как джентльмен, уступлю право леди быть первой.       Я кивнул в направлении одной из улиц, которые, как лучи, расходились в разные стороны. У замшелой пиццерии столпились подростки и гоготали так, что слышался звон оконных стёкол. Грейнджер шла рядом, крепко задумавшись.       — Даже не знаю, если честно. М-м… Какую музыку ты любишь?       — Ты серьёзно?       От этого до крайности наивного вопроса я рассмеялся, а она поджала губы. Грейнджер вольна спросить всё, что угодно, но её интересуют музыкальные предпочтения. Виноватая улыбка вызвала расположение, какого ещё к ней не испытывал.       — Я не могу так сходу придумать, — явно задетая насмешкой, ответила она. — Может, ты первый?       — Да брось, я отвечу.       До самого моста через Эйвон мы говорили о, мать её, музыке. Помимо прочего, я рассказал историю с застрявшим диском «Kasabian» в машине Стюарта, и она нашла это забавным. В ходе этой затянувшейся беседы я узнал и то, что она питала слабость к поп-музыке восьмидесятых. И тут же вспомнил вечер в баре, когда мы встретились, чтобы обсудить Гранта Остина. Перед глазами снова предстало расслабленное лицо, плавные движения головы в такт музыке и гипнотический танец волос-пружинок, от которых невозможно отвести взгляд. Тогда она считала, что я мог быть связан с ограблениями, но ни капли не боялась.       Я даже порадовался, что Грейнджер относилась к музыкантам-волшебникам нейтрально, а в частности — к «Ведуньям», которых боготворит каждый третий. Образ Фрэнки, этого фриковатого вонючего ублюдка из Лютного, навсегда оставил грязный отпечаток на репутации группы.       Не успел толком подумать, что у Фрэнки есть для меня работа, как Грейнджер спросила, далеко ли нам ещё идти. Она прихрамывала, хоть и не жаловалась. От хождения по мощёным дорогам на каблуках она могла натереть ноги, но на вопрос об этом только отмахнулась.       На мосту через Эйвон Грейнджер отвлеклась, рассматривая замысловатый пейзаж, выглядевший даже в такую неприветливую серость как слащавая открытка с надписью типа «сердечный привет из Брэдфорда-на-Эйвон!». Возле деревянного низкого забора стояла парочка, тесно прижавшись друг к другу. Тёмная речная вода покрылась зелёными заплатками из листьев кувшинок, то тут, то там торчали пышные островки камышей. По правой стороне под небольшим углом уходил вдаль пёстрый ряд домов, стены их густо увивал плющ. Память, будто фокусник — карты из рукавов, ловко выуживала воспоминания. Сворачивая на очередную улицу, проходя по той или иной дорожке, глядя по сторонам, всё чаще ловил себя на мысли, что сравниваю открывающиеся виды с другими, шестилетней давности.       — Ладно, моя очередь задавать вопрос.       — Что?       Она обернулась с приоткрытым ртом.       — Моя, говорю, очередь.       Над вопросом размышлять долго не пришлось. Поддавшись приподнятому настроению, я намеревался поразвлечься.       — Так кто подходящая для меня пара, а, Грейнджер?       — Что ты заладил? — мгновенно вспыхнула она. Группка из трёх человек, которые фотографировали виды с моста, обернулась на её возглас. Грейнджер это заметила и поубавила пыл. — Разве тебе есть дело, что я думаю о твоей…       — Ты так отнекиваешься от этого вопроса, что я обязан узнать. И ты должна ответить честно, не так ли?       Мы перешли мост и пристроились за группой пешеходов. Тротуар здесь такой узкий, что протиснуться вдвоём или разминуться нет никакой возможности. Зато впереди перекрёсток, и пешеходная зона значительно расширялась. Я пропустил Грейнджер вперёд, и теперь глядел на её прямую спину.       — Ты ответишь?       Мы добрались до перекрёстка. Прошли мимо аптеки с пузатыми зелёными маркизами и магазинчика, который торговал всяким мыльным барахлом и сувенирами. Оттуда вышли две пожилые дамы, и из приоткрывшихся дверей нас обдало запахом лаванды и ещё чем-то сладковатым.       — Ну ладно, — решилась Грейнджер, внимательно рассматривая то ли витрину винного магазина, то ли девочку лет пяти, которая, очевидно, в ожидании родителей, сидела на бордюре возле входа. — Ладно, Малфой, я отвечу.       Прозвучало это угрожающе, даже учитывая то, что она снова начала прихрамывать.       — Нам туда. — Я махнул в сторону узкой улочки, стиснутой между двухэтажными домами, которая виднелась впереди. — Совсем немного осталось.       — Я думаю, — резко сказала она, — что тебе нужна такая женщина, которая будет для тебя партнёром не только в… Ну, ты понял. — Она отправила мне многозначительный взгляд. — Кто-то, кого ты будешь считать ровней, понимаешь? Кого будешь уважать как личность и с чьим мнением будешь считаться. Женщина, которая сможет тебя немножко… сдерживать. Вряд ли Нэнси такая. Вот это я и имела в виду.       — Почему сразу не сказала? — удивился я, тут же поняв, что удивление искреннее.       — Это не моё дело. Я же говорила.       — А от чего меня надо сдерживать?       Прошли мимо паба. Оттуда раздавалась негромкая музыка, звон посуды и пахло чем-то вкусным. Пустой желудок запротестовал.       — Давай зайдём, перекусим чего-нибудь? Эвершот никуда не убежит, а вот я уже на грани.       Грейнджер кивнула. Ароматное тепло небольшого паба, после прохлады улицы, приятно окутало тело.       — Разве ты сам не знаешь? — сказала она.       Разговор продолжился только после того, как был сделан заказ улыбчивому бармену, а перед нами оказались чашки горячего кофе. Паб был почти пуст, но за то время, пока мы ждали кофе, сидя за самым дальним столом, массивным, как и вся мебель, в зале прибавилось человек пять, не меньше.       — Я бы послушал твоё мнение, коль уж начала.       — Ты не всегда держишь себя в руках, — поразмыслив, ответила она. — Выбесить тебя может любая мелочь.       — Значит, женщина, с которой я буду считаться, которую буду уважать и из общих интересов у нас будет не только постель? — подытожил я, отпив горячего кофе. — Вроде как, единомышленница?       — Очень точное слово. — Она тоже поднесла кружку к губам, намереваясь сделать первый глоток.       Я решил придержать совершенно глупое «как ты». Да и общих интересов у нас нет. Ну, разве что работа.       — Если найдёшь такую, дай ей мой номер телефона. А вообще, спасибо, Грейнджер. Серьёзно.       — Ну-ну, твоя гаденькая улыбочка говорит об обратном. Надеюсь, теперь мы закроем эту тему?       — Действительно. И почему мы всё ещё это обсуждаем?       Стянув куртку, бросил её на соседний стул. От горячего кофе и тепла паба всё тело будто горело.       Сам собой всплыл довольно заманчивый утренний разговор, когда она призналась, что наконец-то отшила лисью морду. Я спросил, что бы она делала, если бы мои намерения выходили за рамки рабочих отношений. Она ушла от ответа примерно такой же фразой. Тогда позвонил Поттер и сообщил о Стюарте, и я даже толком не успел подумать, что весь этот аккуратный словесный вальс можно принять за настоящий флирт. Я наблюдал за тем, как Грейнджер стаскивает пальто. Её чёрное платье теперь всегда будет напоминать о похоронах. Она повернулась в сторону барной стойки, и её профиль скрылся за волосами. Возмутили ли её сказанные тогда слова? Или этот намёк на нечто большее попросту рассмешил? Весь этот клубок взаимоотношений начался в тот момент, когда я не дал ей упасть в яму в доках, чудом успев ухватиться за костюм. Мы не обсуждали тот случай. Но никто из нас двоих не забудет: помимо костюма, в тот момент я прихватил ещё и кусочек её груди.       Отмахнувшись от образа скорченной фигуры, сидящей в луже возле грязных сквотов, перевёл взгляд на стойку. Бармен трепался с хиповатым оборванцем в вязаной шапке.       «Я смогу с этим смириться. С тем, кто ты есть».       Скрывается ли за этой фразой нечто большее? Или это простое напоминание, часть той обыкновенной человеческой симпатии, которую порой чувствуют друг к другу даже незнакомые люди?       Дело вовсе не в Уизли или Поттере, не в журналистах. И не в той невероятной шумихе, которую мы бы могли устроить в прессе и обществе, реши я предпринять в отношении Грейнджер какие-то действия. Суть проста: ни за что я не стал бы разрушать хрупкий мир, который нам удалось построить. Лучше уж пусть всё остаётся так, как есть, идёт своим чередом. Не сказал бы этого вслух даже под пытками, но мне чертовски не хотелось, чтобы она уходила, забрав с собой кое-что поважнее, чем приятную улыбку, милую мордашку и симпатичную задницу.       — Уизли ещё не прорезался?       Конечно, Визенгамот не даст ответ на запрос быстро, но я не мог не спросить. Половину лица Грейнджер скрывала чашка кофе. Интересно, разрыв с Уизли, будь он неладен, не повлияет на работу команды над расследованием?       Она поставила чашку перед собой.       — Да как сказать. Мы ведь только сегодня… — Она набрала побольше воздуха. — Расстались только сегодня утром. Мы договаривались поужинать с ним, Гарри и Джинни, но не думаю, что мне стоит там появляться.       Я не стал её поправлять.       — Понятно. А ответ из Визенгамота?..       — Пока ничего.       В этот самый момент подошёл бармен, поставив на стол чизбургер и картошку для меня, а перед Грейнджер опустилась тарелка с непонятным зелёным салатом. Бармен отошёл, а она, взяв вилку, рассеянно поковыряла ею в тарелке и выудила половинку маслины. То, что она с такой лёгкостью выдала информацию про Уизли, позабавило. Ни на минуту не засомневалась, что меня интересует именно это. Может, думает, что раз уж я вляпался — вернее, она меня втянула — в их отношения, то имею право знать, как обстоит дело? Уизли ей не поверил, и он действительно видит во мне соперника. Считает, видимо, что дело не в нём или его бывшей, а во мне. Что Грейнджер ушла не просто от него, а от него ко мне. Даже несмотря на то, что с ним у неё больше общих интересов.       — Чем ты занимаешься? В смысле, в свободное время. И помимо чтения учебников. — Я отпил ещё кофе и принялся за еду.       Пожевав с задумчивым видом лист салата, она заправила прядь волос за ухо.       — Разве сейчас не моя очередь задавать вопрос?       — Ладно, валяй.       Я поморщился. На картошку, которую только что отправил в рот, пришлась, похоже, большая часть соли.       — А ты чем занимаешься в свободное время? — Она покосилась на мою картошку. — Я возьму одну штучку?       Я рассеянно кивнул — почему-то такая просьба не удивила — и подвинул к ней тарелку.       — В основном я ничего не делаю в свободное время, — честно ответил я. — Сплю. Или музыку слушаю. Или телевизор смотрю, кино там, сериалы детективные. Вот что у маглов не отнять, так это фантазии. В общем, бездельничаю, если выдаётся время. А ты?       Всё ещё держа на вилке картофелину, она с прищуром поглядела на меня и ответила:       — Знаешь, у нас с тобой куда большего общего, чем ты думаешь. Правда, детективы я терпеть не могу.       Я удивился, а Грейнджер улыбнулась. Совсем как тогда, по пути до часовни.       — Неожиданно. Я думал, ты… Ну, не знаю, спасаешь мир, котят или что-то в этом духе.       — Почти угадал.       — М?       — Помогаю приюту для животных. — Она отправила картофелину в рот. — Люблю животных.       — У тебя, вроде, был кот?       — Да, — опустив взгляд в тарелку, ответила Грейнджер. — Полуниззл. По-моему, такой же, как у тебя, только рыжий.       — И где он? Умер?       — Что ты! — вскинулась она. — Вернее, не знаю. Он сбежал. В Хогвартсе. Я искала, но… Сам помнишь, что там творилось. Думаю, он просто испугался и дал дёру. Я по нему скучаю.       Не надо большого ума, чтобы понять, какой именно промежуток времени она имеет в виду.       — Почему другого не возьмёшь? Это проблема?       — Не хочу. — Грейнджер размашисто мотнула головой, как обычно дети выражают протест. — Не могу. Это глупость, я знаю, — продолжила она, заметив мой вопросительный взгляд. — Но мне всё время кажется, что это будет как бы… предательство, что ли. Ты бы не расстроился, если бы Кот сбежал?       — Он даже не мой, — равнодушно ответил я, дожёвывая кусок чизбургера. — Это Нэнси притащила. Ей животных в квартире заводить нельзя.       — Да, ты уже говорил об этом. — Грейнджер прикрыла глаза и потёрла лоб.       — Правда? Это когда же?       — Ну... — Она замялась. — После бала.       — В тот день, когда ты ночевала у меня, — вспомнил я. А ещё вспомнил, как она отчаянно краснела на следующий день. — Точно, говорил. Не думал, что смог бы забыть…       — Ох, Малфой, прекрати! Мы ведь договорились не поднимать эту тему?       — Это ты договорилась, а я ничего не обещал. Я сказал: посмотрю, что можно сделать.       — Ты серьёзно?       — Ага. — И, глянув на её смущённое лицо, всё же добавил: — Наверное, меня бы это немного задело. Я привык к Коту. Симпатичная тварь. Как звали твоего?       — Живоглот. — Она посмотрела на меня. — И не надо гримасничать, не я его так назвала.       Минут десять мы молчали, пока каждый занимался своей тарелкой. В пабе прибывало народа. На часах почти пять, и то, что можно не торопиться, несказанно радует.       Мимо нашего столика проплыл толстый усатый мужик, выразительно посмотрев сначала на Грейнджер, а потом на соседний со мной стул, где лежала куртка.       — Малфой, у тебя палочка торчит! — зашептала она, проследив, очевидно, за взглядом усатого.       Из внутреннего кармана и правда торчит палочка. А ещё угол коричневого конверта.       — Что у тебя там? — Она кивком указала на конверт, пока я запихивал палочку поглубже.       — Чёрт его знает. — Я вытащил конверт, отставив пустую чашку. — Своего имени отправитель решил не обозначать.       — Может, ответ от Люси и Кэти? — тут же высказалась она, пройдя по той же дорожке рассуждений. Грейнджер ещё допивала кофе. В пабе становилось шумно. — Но слишком уж большой конверт.       — Ну да, я же не рассказывал. У нас с Кэти состоялась небольшая договорённость.       В конверте оказались несколько листов и две фотографии. Я не ошибся, это действительно информация от Люси и Кэти о тех типах из «Виверны», а вместе с ней — и согласие барменши поговорить со мной «когда будет время». Великодушно с её стороны после всего, что было.       Грейнджер с моего молчаливого согласия взяла фотографии.       — Какая ещё договорённость?       — Да так, помочь убрать кое-каких неприятных субъектов.       — Там водятся приятные субъекты? — фыркнула она. Я посмотрел на неё с усмешкой. Подняв извиняющийся взгляд, она добавила: — Я не это имею в виду.       — Да брось, ты права. Никто не будет искать приятной компании в Лютном переулке.       Я снова вернулся к содержимому конверта. Как и говорила Кэти, попытки заявить о преступлениях уже были, но реакции не последовало. Помимо прочего, в записях было имя того, на кого можно надавить, чтобы заручиться свидетельством для открытия дела. Грейнджер вернула фотографии, которые явно сняли с той же стены, где я впервые увидел Билли — вверху виднелись маленькие дырочки от кнопок. В жирные чёрные круги заключены несколько лиц.       — Значит, это вроде платы?       — Ага. Передам информацию, пусть разберутся. Поработают хоть немного, не переломятся. Сама видишь, они подавали заявления, но отдел, думаю, такие обращения игнорирует. Это же Лютный.       — Думаю, не стоит этого делать. — Грейнджер посерьёзнела. — Не слишком ли большая плата за разговор, который может ничего не стоить?       — Странно слышать это от человека, который заявил, что хочет помогать людям.       — Я не об этом. Ты не боишься за Кэти? И за Люси? Прогонишь одних, на их место придут другие. А если кто-то узнает, что это они навели полицию? Кэти недавно была под стражей, но почти сразу её освободили. Даже пары извилин хватит, чтобы сделать конкретный вывод.       — Я знаю, и Кэти сказал то же самое. И про опасность, и про остальное. Никто не в курсе задержания, только Люси и её громила-братец. Не сачкуй, Грейнджер, я предупредил, чтобы она никуда сама не лезла и ни с кем, кроме Люси, об этом не говорила.       — Я всё равно считаю, что это опасно.       — Я твоего мнения не спрашиваю.       Я встал из-за стола, чтобы расплатиться по счёту у барной стойки. Грейнджер молча протянула деньги за кофе и салат, и я посчитал, что возражать её желанию заплатить за себя не стоит.       Спорить она не стала, но раздражение было осязаемым. Выйдя из паба, мы не перебросились и парой слов. Недовольство Грейнджер, похоже, подогревалось ещё и неудобными туфлями, а потому я не выдержал и сказал:       — Ты ведь идти вообще не можешь. Нельзя эти твои туфли трансфигурировать во что-то более удобное?       — Это мои любимые, потерплю.       — У тебя что ни день, то новые.       — Это лучшие туфли в моей коллекции, не буду я над ними колдовать! Это всё дорога, чтоб её…       Она скосила взгляд в мою сторону.       — Это ясно, но… Погоди-ка, у тебя коллекция, прости Мерлин, чего?       — Ну и что тут такого? По-моему, обуви много не бывает. — Она сунула руки в карманы. — По-моему, обуви должно быть много.       Я, как обладатель трёх пар, одна из которых сейчас на мне, мог с ней поспорить, но не стал. Зато этот незамысловатый диалог принёс кое-что хорошее: Грейнджер, похоже, оттаяла. По крайней мере, морщинка между бровей разгладилась.       Когда прошли по узкой улочке, зажатой между двухэтажными домами, то нас ждал сюрприз. Я остановился и огляделся. Но глаза меня не обманывали. Самый короткий путь лежит именно через эту улицу, вымощенную крупными булыжниками, но её, неожиданно, перегораживает кованый забор. Амбарный замок своим видом сообщает, что пройти здесь не удастся. Слева дома соприкасаются друг с другом, а справа ещё одни высокие ворота. Дорога за решёткой сворачивает налево. Если пройти по ней дальше, то можно увидеть коттеджи, где живёт Эвершот.       — Что теперь? В обход? — спросила Грейнджер.       — Как ты насчёт перелезть?       Я огляделся. Вокруг никого, да и из окон никто не пялится. Пока что.       — Тебе хорошо говорить. — Она указала на каблуки и платье, хмуро оглядела забор. — А мне что делать?       — Взять себя в руки и наплевать на гордость. Не колдовать же в самом деле? Магловские дома повсюду. Можно обойти, но потратим минут тридцать, придётся вернуться на площадь. Если не поторопимся, появятся зрители, ещё полицию вызовут.       — Это второй раз, когда ты предлагаешь мне перелезть забор, — задумчиво проговорила она. — Почти традиция.       — Вот видишь.       — Но тогда я была в джинсах!       — Ты переживаешь, что я стану заглядывать под юбку? Брось, чего я там не видел?       Грейнджер отвела взгляд. Я чувствовал, что мы оба думаем об одном и том же: как она, далеко не трезвая после бала и ночной прогулки, расхаживала по моей квартире в одной футболке.       — Я имею в виду, что вряд ли твоя… твоё пространство под юбкой отличается от других.       — Господи, лучше молчи. У меня идея получше.       Грейнджер воровато огляделась. Запустила руку в сумку, хорошенько там покопалась и выудила две проволочные заколки для волос.       — Ты серьёзно?       — Ничего сложного, если знать, что делать. Давай, прикрой меня.       Когда примерно через минуту замок с тихим лязгом открылся, а Грейнджер вытащила из замка погнутые шпильки, я только и мог, что молча пялиться на неё. Мы скользнули за ворота. Снова щёлкнул замок — будто ничего и не было.       — Помогаешь в приюте, коллекционируешь туфли и вскрываешь замки заколками, — перечислил я, пока мы по общему безмолвному согласию уносили ноги с «места преступления». — Да вы, мисс Грейнджер, полны сюрпризов.       Она ничего не сказала, только улыбнулась. В её тёмных глазах я рассмотрел лукавые искорки.       Мы свернули влево. Впереди раскинулся удивительный вид. Дорожка вела через небольшую площадь, вроде смотровой площадки, которую ограничивал полукруглый каменный забор. С площадки открывался обзор на, казалось, бесконечные поля с редкими пучками кустов и деревьев, лес по краю горизонта и реку Эйвон. Даже серое небо не портило этого вида, пусть и создавалось впечатление, что из мира вытянули большую часть красок. Я совсем позабыл об этом месте, хоть и считал, что помню маршрут наизусть.       На площадке толпились несколько небольших шумных группок. Кое-кто фотографировал, корча гримасы, когда другие перегораживали им вид. Когда мы пересекали площадку, Грейнджер чуть шею не свернула, стараясь разглядеть: что же такого потрясающего увидели соглядатаи, раз так бурно реагируют? Мне даже пришлось подхватить её под локоть и напомнить, что нужно смотреть под ноги, шагая по мощёным дорожкам на таких каблуках.       — Мать твою, мы на экскурсии? Вот ещё, кустов и грязной речушки никогда не видела.       Она выдернула локоть из моих пальцев и поджала губы. Я ощутил укол совести.       — Нет, я…       — Если и правда никогда не видела, можем подойти ближе, — пробормотал я, глядя на часы. — Минута погоды не сделает.       Грейнджер усмехнулась, и мы свернули к каменному забору, протолкавшись мимо туристов, болтающих на незнакомом языке, и фотографа, который только-только приготовился снимать.       — И ты тут жил, невероятно! — высказалась она, глядя вдаль широко распахнутыми глазами. — Тебе, конечно, такие виды уже приелись. А я сто лет не выбиралась из Лондона. Так, только по работе…       Я тоже смотрел на видневшийся вдалеке лес. Его размытый силуэт покрывала пелена полупрозрачного тумана. Только сейчас я вспомнил, как когда-то давно наблюдал и другую картину. Туман, куда более плотный, ковром расползался по всей долине. В сумерках казалось, что это не туман вовсе, а подёрнутая дымкой, спокойная океанская гладь, силуэты верхушек высоких кустов и деревьев — не что иное, как паруса заплутавших кораблей. А над всем этим великолепием тёмное небо с проблесками подрагивающих звёзд.       Краем уха различил бормотание, но моё внимание сосредоточилось на лице Грейнджер. Я не разделял её открытого восторга, как и восторга соседствующей с нами пары. Девушка просила своего спутника ещё раз сфотографировать её на фоне пейзажа.       — Эй!       На этот раз я обернулся и увидел фотографа, мимо которого мы прошли минутой раньше.       — Я фотографирую.       — Я за тебя рад. — И поймал взгляд Грейнджер, которая тут же обернулась на его оклик. — Мне нужна эта информация?       — Ты мне вид загораживаешь, — ответил тот, чем привёл в полнейшее недоумение.       — Ну так обойди. Это проблема?       Ответ, похоже, его не устроил. Фотограф открыл рот, чтобы ответить, но Грейнджер подхватила меня под локоть и оттащила в сторону, пробормотав «извините».       — Малфой, ну что ты, в самом деле! — вспыхнула она, когда мы отошли.       Не сразу сообразив, что она сделала, я вырвал руку из её хватки.       — Ещё раз ты меня одёрнешь на людях! Зачем под руку лезешь?       Мы покинули площадку и вышли на широкую дорогу, ведущую к частным домам. Грейнджер, ушедшая вперёд, остановилась и повернулась.       — Обязательно вести себя как мудак по отношению к незнакомцам?       — А как мне нужно себя вести? Улыбаться во весь рот и лебезить перед каждым уродом, который встретится? Нет уж, это твоя работа.       Грейнджер шумно втянула воздух, сделала шаг вперёд, сократив расстояние между нами. Я снова начал закипать, чувствовал, как распаляется нутро.       — Я не понимаю, зачем хамить всем вокруг? В руках держать себя не можешь? Ещё подерись с кем-нибудь, отличный же ты коп.       — Вот уж тебя забыл спросить.       Я поравнялся с ней и раздражённо кивнул вперёд. Прошедшая мимо парочка, которая стояла рядом с нами на смотровой площадке, теперь бросала в нашу сторону заинтересованные взгляды и улыбалась. Почему-то я подумал, что Грейнджер не сдвинется с места, из вредности. Но нет, потопала следом.       — Я так говорю только потому, что знаю: ты можешь быть к людям… добрее, что ли.       Бросил взгляд на её профиль. В глаза она не смотрела, но шла с таким видом, будто только что выдала убийственную истину в последней инстанции. Сумка, болтавшаяся на сгибе её локтя, при каждом ударе о ногу издавала глухое бряканье.       — Неужели?       Это снова привлекло внимание идущей впереди пары.       — Да, — спокойно ответила она и наконец-то обратила решительный взгляд. — Ты добр к Блейзу и Пэнси, бросился в больницу к Стюарту, хотя знал, что делать это запрещено. И даже Лолу успокаивал.       — Я отношусь к ним так потому, что они этого заслуживают, — тоном, который казался спокойным, ответил я на этот невероятный по своей тупости выпад. — Или ты считаешь, что во мне есть какая-то более добрая сторона? Которую я, прости Мерлин, прячу из драматических соображений? Уважение надо заслужить, а перед всеми подряд размазываться не собираюсь.       Грейнджер отвернулась, делая вид, что её больше интересует живая изгородь, которая простирается по обе стороны дороги до самого первого, виднеющегося впереди дома.       — Но ты и ко мне был добр. — Тут она повернулась и посмотрела до нелепости надменным взглядом. — Чем это я заслужила? Я думаю, что ты способен на…       — На что я способен? Что ты пытаешься мне про меня же рассказать?       — Ты не обязан был спасать меня в доках. И идти за мной после бала тоже.       — Я спас тебя, потому что быстро среагировал, не думая. И пошёл за тобой не из-за желания успокоить. При чём тут доброта?       — А ещё спас от выволочки в кабинете Гарри, — продолжила она, полностью игнорируя мои слова и вновь обратив внимание к живой изгороди. — И самое главное — выслушал меня, помог понять кое-что важное, хоть и не должен был. Или скажешь, что сделал это из-за просьбы Гарри? Вот уж во что я не поверю.       — Хорошо, — процедил я, чувствуя, как недовольство подобралось к самому кадыку. — Ты исключительная, Грейнджер. И поверь, я делаю исключительное усилие, чтобы наше сотрудничество шло во благо делу. Такое объяснение тебя устроит?       Грейнджер промолчала, а я наконец-то выдохнул. Похоже, кое-что всё-таки может её заткнуть. До самого конца живой изгороди мы не перебросились и словом, чему я несказанно обрадовался.       Скоро мы добрели до рядов разномастных домов. Некоторые были совсем небольшими, а размеры других заставляли задержать на них взгляд. Грейнджер озиралась. Мне в голову пришла дурацкая мысль: будто она пытается разглядеть среди этих опрятных сооружений мой прежний дом. Но отсюда никто бы его не увидел, пусть даже он не был бы защищён магией. Мэнор располагается дальше, и пришлось приложить немало усилий, чтобы даже не смотреть в его сторону.       Здесь было тихо. Ни грохота проезжающих машин, ни визгливых выкриков со смотровой площадки. Такая тишина доступна только тем, кто может позволить себе жильё в подобных местах, скрытых от людских взоров. С некоторой досадой вспомнил свою берлогу в Хаммерсмите, где шум города сопровождает круглые сутки. А ещё то, как Забини назвал квартиру «живопыркой», высказав идею, что, получив доступ к семейным накоплениям, я непременно должен переселиться в более приличное жильё. Мысль эта прорвалась даже через стойкое нежелание пользоваться семейными деньгами. Я почти забыл, что даже воздух здесь кажется особенно чистым. Может, потому, что вокруг нет людей и можно окончательно расслабиться. Даже парочка, которая шла перед нами, куда-то испарилась.       Мы прошли по дороге, устланной асфальтом. Походка Грейнджер при этом стала куда уверенней. Впереди маячил, возвышаясь, словно башня, самый большой дом. Сложенный из потемневшего кирпича, он местами обветшал, но всё равно выглядел куда более презентабельным, чем другие, более аккуратные домики, окружённые вечнозелёными изгородями. Грейнджер, догадавшись, что за дом нам нужен, тихо хмыкнула.       — Тебе надо позвонить помощнице Эвершота? — прервал я тишину, перебиваемую редким чириканьем птиц и шуршанием листвы.       — Нет. — Она не глядела на меня.       — Остановись. Можешь послушать?       Я притормозил возле изгороди соседей Эвершота. Грейнджер ушла немного вперёд, но тут же развернулась, скрестив руки.       — Мы на работе. Давай вести себя как профессионалы.       — Ты о чём? Я всегда веду себя как профессионал.       — А что тогда с лицом? Чем я тебя оскорбил? Нежеланием лебезить перед каждым встречным?       — Я просто задумалась. О своём. Не твоё дело.       — Отлично.       Краем глаза я приметил старуху, которая выплыла из дома напротив. Она явно заинтересовалась нашим появлением. Не сказав больше ни слова, я жестом дал понять, чтобы Грейнджер шагала вперёд.       Нас встретила мрачная женщина неопределённого возраста с белыми волосами и в очках. Чёрная водолазка сделала её хмурое несимпатичное лицо почти белым. Разве что красная помада хоть как-то разбавляла мертвенную бледность.       Я представил нас обоих, и когда женщина услышала имя Грейнджер, то закивала, даже улыбнулась. Что, впрочем, ни капли её не украсило.       Мы вошли в дом и оказались в просторном холле с высоченными потолками и минимальным набором мебели. Элиза, так звали помощницу Эвершота, повела нас наверх по широкой деревянной лестнице с вычурными балюстрадами. В пустом пространстве отзывался каждый звук, даже мягкое касание подошв об обитые ковром ступени. Чего-то похожего я и ожидал от этого дома. Классический английский стиль, который вопил о состоятельности хозяев каждой деталью, будь то изысканные светильники на стенах или редкий предмет мебели, вроде резного столика с кипой бумаг и вскрытых писем. Но красота и достаток были поверхностными. Либо Эвершоту на старости лет стало плевать, что светильники не работают, а мебель выглядит так, будто её следовало отреставрировать лет сто назад, либо на поддержание былого великолепия не осталось финансов. Никакой прислуги в огромном доме, очевидно, тоже нет. По крайней мере, никто на пути не встретился.       Ведя нас мрачным коридором, в котором свет тоже отсутствовал, Элиза с ещё большей досадой в голосе поведала, что проводка в доме стала совсем плоха и в этой части дома вот уже неделю нет света — Эвершот сам сказал об этом. Как бы то ни было, её оправдательные сетования — таким тоном, будто она повинна во всех бедах старого дома — остались без комментариев. Хотя меня так и подмывало спросить: почему бы ей не вспомнить о наличии рук и не позвонить специалистам самой?       Кабинет Эвершота оказался просторным, светлым, но заставленным хламом. Деревянные панели на стенах почти полностью перекрыли шкафы, облезлые, но сохранившие красоту, забитые до отказа книгами, старыми письмами и прочим трухлявым дерьмом. Полка обильно украшенного резьбой камина тоже сплошь заставлена книгами.       В дальнем конце кабинета, за массивным столом, сидел сам Эвершот. Между ухом и плечом он зажал телефонную трубку и что-то записывал. Перед столом стояли кресла, обитые плотной вытертой тканью, куда Элиза и предложила нам сесть. Грейнджер всё косилась наверх, на огромную люстру с хрустальными подвесками. Наверное, боится, что она рухнет прямо ей на голову, такой хлипкой выглядит. Я не знал Эвершота, но решил, что он относится к тому типу склочных стариков, которые окружают себя многочисленными предметами из прошлого, эдаким наследием, словно только так могут ощутить себя живыми.       — Кофе хотите? — тихо поинтересовалась Элиза, склонив голову между спинками стоящих кресел. Мы дружно отказались, а я подумал, что Элиза до смерти боится своего начальника.       Эвершот между тем повесил трубку. С лёгкой улыбочкой, будто его ждало весёлое представление, он соединил перед собой ладони и поочерёдно на нас поглядел. На вид ему было лет восемьдесят, не меньше. Но он не создавал впечатление дряхлого старика, наоборот, держался как пружина. Лицо такое же бледное, как у Элизы, на носу — квадратные очки в тонкой оправе. Аккуратно подстриженный, с впечатляющими седыми усами и острым, будто жало, взглядом чёрных глаз. Он склонил голову и радостно объявил:       — Ну-с? Кто это у нас тут?       — Из полиции, — мрачно пробормотала Элиза откуда-то из-за кресла. — Из Лондона. Я говорила, что они должны сегодня вас навестить.       — Очаровательно! — сказал он. — Милая, ты предложила гостям напитки? Отлично, тогда, будь добра, мятный чай для меня.       Когда Элиза спешно покинула кабинет, Эвершот уставился на Грейнджер с неподдельным интересом.       — Мисс… Как вас? — обратился к ней старик. Облокотившись на стол, он поигрывал большими пальцами.       — Гермиона Грейнджер.       — О, могу я обращаться к вам Гермиона?       — Конечно. — Едва приметный кивок и откровенно натянутая улыбка.       Его взгляд метнулся ко мне.       — А вы?       — Детектив Драко Малфой. Можете обращаться ко мне мистер Малфой.       Эвершот расхохотался. Я поймал быстрый взгляд Грейнджер. Она еле подавила улыбку.       — Теперь, полагаю, мы можем приступить к делу?       Эвершот закончил веселиться, расслабившись в своём кресле. В этот момент вернулась Элиза, водрузила на стол перед стариком маленький поднос с чайными принадлежностями и так же молча вышла. Он проводил её взглядом и, когда дверь закрылась, картинно закатил глаза.       — Итак. Зачем ко мне пожаловала полиция из Лондона? — обратился он ко мне.       — Мы хотим уточнить у вас насчёт одной картины, — начала Грейнджер, запустив руку в сумку. Она извлекла каталог, пролистала несколько страниц.       — О, позвольте говорить мужчине. — Театральным жестом он поднял руку, как бы приказывая ей замолчать. — Я бы предпочёл говорить с вашим начальником. Вообще-то, помощницы обыкновенно ждут снаружи.       Грейнджер нацепила фирменную каменную маску и не выдала недовольства. Меня такое поведение откровенно зацепило, но и дало повод позлорадствовать. Она по-прежнему бы утверждала, что я должен относиться к людям иначе, если бы разговор состоялся после встречи с Эвершотом?       — Мисс Грейнджер моя начальница, — сухо проговорил я в образовавшейся тишине. Эвершот несколько раз моргнул, а потом снова захохотал. Ни капли, сукин сын, не смутился.       — Ну и времена! — Он подался вперёд. — Очень интересно. О какой картине идёт речь?       Даже после замечания Эвершот демонстративно обратился ко мне, и смысла говорить что-то ещё я не увидел. Грейнджер молча протянула ему каталог и ткнула пальцем в изображение. Она явно была намерена игнорировать его пренебрежение и не терять лицо.       — Вот эта картина, мистер Эвершот. Вы приобрели её на аукционе пять лет назад, это верно?       Старик подвинул каталог к себе и, вскинув бровь, вперился в страницу.       — Ну и что? Это преступление?       Внимательно его разглядывая, я приметил, что за ещё одной усмешкой явно спряталось напряжение.       — Нет, не преступление. Но картина замешана в нашем расследовании, — твёрдо сказал я, надеясь, что это уберёт с его лица нахальную ухмылочку. — Вы можете рассказать, как она к вам попала и о её дальнейших передвижениях?       Эвершот немного помолчал, возведя взгляд к потолку. Его морщинистые руки, всё так же сцепленные в замок, подёргивались.       — Могу. — Оторвав взгляд от потолка, он посмотрел сначала на Грейнджер, а потом на меня. — Я купил её в подарок своей дражайшей жене, ныне покойной. Было это лет пять назад, как вы уже сказали. Я такие вещи на дух не переношу, а вот Эви была в восторге.       — Вы её продали, не так ли? — спросила Грейнджер.       — Верно. — Он занялся чайником. — Избавляюсь от всего, что мне не нужно… после смерти Эви.       — Когда вы её продали? И кому? — снова задала вопрос Грейнджер, бросив взгляд на каталог, лежащий на столе между ними. Лицо её выражало решительность, словно этим она собиралась отстоять задетую гордость.       — Молодому человеку по имени Дэниэл. Контактов его, к несчастью, у меня не имеется, — мягко ответил он, по-прежнему улыбаясь. — А было это почти сразу после похорон Эви, в январе.       — Я так понимаю, продажа осуществилась в частном порядке? — встрял я. — Вы не обращались в аукционный дом?       До жути раздражает, что информацию из него приходится вытаскивать клещами. Старик явно наслаждается внезапным вниманием и не расскажет то, чего не подразумевает вопрос.       — Да, мне помог один мой товарищ. — Эвершот поправил сползшие очки.       — А почему не через аукционный дом, который уже занимался продажей картины? — Тон голоса Грейнджер был откровенно прохладным. Она распахнула пальто, но снять его не решилась.       — Ах, милая моя мисс Гермиона. — Эвершот улыбнулся, будто объяснял сопливой девчонке почему небо голубое. — Не буду засорять вашу прелестную головку ненужными подробностями, но разве это запрещено?       Я дивился тому, что Грейнджер ещё не залепила по морде этому надменному ублюдку. Но мысли сосредоточились на другом, а потому я снова влез в беседу:       — В каталоге картина в другой раме.       — М-м… Да, рама. — Эвершот нахмурился. — Это собственность моей жены. Досталась в наследство. Потому я и купил картину, она идеально подходила под эту раму, будь она трижды неладна. Одна из сестёр моей жены пару месяцев назад заявила, что я должен вернуть семейную ценность им, Эбби и Эсни… Да, имена что надо, не правда ли? Эбби, Эсни и Эви! Представляете семейные ужины? Пока попросишь передать салфетку, она уже не понадобится. А Элиза, как вы поняли, продолжатель этой, с позволения сказать, традиции. Она племянница моей Эви, дочь Эсни, с ней у нас более или менее нормальные отношения. А Эбби — сумасбродная старая дева, с рамой носится как с сокровищем. Чем она, разумеется, не является.       — И вы сказали ей, что картина продана вместе с рамой, — прервал я излияния старика. — А дальше?       — Устроила порядочный скандал и пригрозила судом, — усмехнулся он. — Дэн Шоу, этот букинист, сказал, что консультирует библиотеку в каком-то музее. Я приказал Элизе обзвонить все музеи, чтобы его найти, но… — Он развёл руки в стороны. — Похоже, шельмец сказал неправду. Не понимаю, зачем это нужно?       — Но почему вы не обратились к своему товарищу? — удивилась Грейнджер. — Разве не проще было…       — Нет, не проще, милая моя, — резко ответил он и замолчал.       — Нам всё равно, что вы продали картину через не совсем чистых на руку людей. Мы расследуем убийство, а до ваших махинаций нам дела нет.       И по выражению лица Эвершота я понял, что моя внезапная догадка, которая объясняла его заминку, верна.       — Убийство? — Эвершот тут же расслабился. — М-м… Какой сообразительный молодой человек. — Он снова рассмеялся, а Грейнджер скривила губы. Ей явно хотелось убраться от этого типа подальше. — Я рад, что мы друг друга поняли. Да, я пытался разыскать того человека, который помог найти покупателя, но тот тоже пользовался услугами друзей, с которыми связаться не смог. А в конце августа картина сама всплыла, о чём мне и сообщили. Когда я узнал, что её продают, то не мог упустить. На следующий день картина была у меня. Раму я отдал Эбби в тот же день и послал её ко всем чертям.       Эвершот прищурился. Почудилось, что сознание отделилось от тела.       — Так, погодите-ка. — Я бросил взгляд на Грейнджер. Лицо её вытянулось. — Когда вы её вернули? И как поступили с картиной?       — Картина у меня, — сказал Эвершот. — Аккурат две недели назад я наконец-то её заполучил. А старая стерва даже «спасибо» не сказала.       — То есть, двадцать третьего? В среду? — спросил я, посчитав путём нехитрых манипуляций. И понял, что произошло это за день до убийства Софи.       — Точно, — ответил старик с довольной ухмылкой. Он явно заметил наш ажиотаж.       — Но этого не может быть, — проговорила Грейнджер, обращаясь скорее к себе, чем к кому-то из нас.       Я понял её ступор. Специалисты, к которым она обратилась, уверены, что картина из кабинета Остина подлинная, и слова Эвершота действительно не могут быть правдой.       — Мистер Эвершот, картина правда у вас? В этом доме? Вы уверены, что это не подделка?       — Уверен, моя милая мисс Гермиона, уверен, — снисходительно сказал Эвершот и отхлебнул из кружки с чаем, умудрившись при этом не замочить усов. — Хотите взглянуть? Я отдал раму Эбби и убрал картину в… в…       Он замер, будто его кто оглушил.       — Куда? Мистер Эвершот? — Грейнджер подалась вперёд и теперь сидела на самом краешке кресла. Старик не реагировал. — Какого…       Она поднялась с места и, обойдя стол, остановилась сбоку от него. Щёлкнула пальцами, помахала рукой перед лицом. Никакой реакции.       — Что с ним? — Я привстал с кресла, но сразу понял, что это не притворство.       — Заклятье забвения? — Грейнджер ахнула и вперилась взглядом в лицо старика. — Чёрт возьми, Малфой... — Её рот еле открывался. — Что же это такое?       — Заклятье забвения? По-моему, оно работает не так.       — Я про… Да ну его! — Грейнджер раздражённо отмахнулась. — Нет же, я про картину! Она попала к нему за день до убийства Софи. Ты понимаешь, да? Грейнджер принялась расхаживать за креслом Эвершота. Я не мог оторвать взгляда от его застывшей фигуры.       — Но это хотя бы объясняет, почему рама из пластика, да?       — Что, правда объясняет? — с вялой бравадой ответил я, силясь переварить и услышанное, и увиденное.       Похоже, Грейнджер не беспокоится о состоянии Эвершота, будто произошедшее с ним — обыкновенное дело. Особенно в таком городке, как Брэдфорд. Особенно в доме старого магла.       — Итак, что мы имеем, — продолжила она. — За день до убийства Софи картина, висевшая с января в кабинете у Остина, попадает вместе с рамой к Эвершоту. Это факт.       — И, очевидно, её продал тот, кто имеет доступ к кабинету. Больше некому.       — Точно. — Она не прекращала расхаживать за креслом замершего старика. — На следующий день, в четверг, Софи пообедала с Остином и вскоре погибла в переулке в Сохо. Через четыре дня мы вышли на музей. — Она остановилась и посмотрела на меня. — Картина была на месте?       — Была, чтоб её черти драли!       — Хорошо. Первое: успел ли кто-то навестить Эвершота в этот период и забрать у него картину? Вернее, была ли это уже вернувшаяся настоящая картина или подделка?       Попытка воскресить в памяти образ картины с треском провалилась.       — Как это на глаз определить? Я её не особенно рассматривал, просто помню, что была.       — Ладно, но ведь его точно кто-то навестил, кто-то из музея, волшебник, — продолжила она, махнув в сторону Эвершота. — Больше некому! И результат этого посещения на лицо. Похоже, кто-то не захотел церемониться, ударил его заклятием и унёс картину, но уже без рамы. Второе и самое важное: кто это был и когда именно это произошло? Когда у нас будут ответы на эти вопросы, считай, дело закрыто.       — А может, в прошлую среду? — Озарённый идеей, я подскочил с кресла. — Элиза сказала, что проводка старая, света нет уже неделю. Но что, если здесь кто-то использовал магию? Заклятье забвения — это тебе не Люмос.       — Точно… Ну точно же! — Её глаза заблестели. — В прошлую среду Эвершота навестили и картину у него забрали, так? А что случилось на следующий день, напомни-ка?       — Мы наведались в музей, и картины на стене не было. У нас есть фотографии, которые сделал Стюарт.       — Вот именно. А Купер нервничал!       — Но, когда мы появились в музее в пятницу, он прикинулся дурачком и сказал, что ни о какой картине не знает. Я не заметил, чтобы он нервничал. Скорее был… зол.       — Ещё бы он не злился. Понял, что его задница в опасности. Но в чём заминка? Почему он не повесил её сразу после того, как забрал?       Грейнджер задумалась, снова обратив взор на Эвершота, который не подавал никаких признаков жизни. Она склонилась над ним, ещё раз помахала перед носом рукой.       — В четверг её не было на стене потому… Потому что у неё не было рамы? Эбби получила её за неделю до этого. Но всё равно что-то не то.       — Пластиковая рама осталась от подделки, её ведь сделали до продажи картины, — стараясь влиться в поток её размышлений, пояснил я. — Так что с этим проблем не было. Мы пока не знаем, что у него там случилось, почему он её сразу не повесил на место, но меня другое волнует. Если Купер знал, что рама из пластика, то не особо беспокоился. В пятницу он наверняка уже вернул её на место, да вот только в кабинет мы не заходили. Но всё равно, чего это он такой уверенный был?       — И ещё он солгал, что она была на реставрации. Чушь какая-то, — сказала Грейнджер. — Да и неважно, на самом-то деле. Многое указывает на него, и уж от того факта, что картина из кабинета Остина пробыла у совершенно другого человека целую неделю, директор музея отмахнуться не сможет! А кто ещё мог её оттуда вынести? Малфой… — Она обхватила лицо руками. — Неужели мы разгадали эту загадку?       — Ну, я бы не сказал, что мы её до конца разгадали, — поправил её, силясь не поддаваться излишнему оптимизму из-за маленькой, но всё же победы. — Но кое-кого мы напугали, иначе этот кто-то не бросился бы возвращать картину.       — Что ещё за «кто-то»? По-моему, и дураку понятно, кто этот «кто-то».       — Где доказательства, что приходил сам Купер? Может, кого-то послал? И вообще, он сам занимался продажей? Или через ещё каких-нибудь «товарищей»? — Я махнул в сторону Эвершота. — Чёрт возьми, а картина знатно походила по рукам. Надо спросить Элизу, может, она что-то видела в среду. Может, кто-то его навещал.       — Проверить бы его палочку… Вот же сукин сын! — выпалила она. — А он отлично постарался, чтобы не подпустить нас к музею! Понятно теперь, почему побежал жаловаться. А Софи наверняка что-то заметила, я уверена в этом! — Тон её голоса становился всё громче. — Как раз на следующий день, когда появилась подделка. Естественно, что в свой предпоследний поход в музей, в понедельник, Софи ничего не заметила. Я думаю, что картину стащили как раз в понедельник. После… После того, как они оба ушли обедать! А ведь это логично, так?       — Купер точно знал, когда и куда уходит его начальник, — согласился я. — И сколько его не будет.       — Во вторник Эвершоту сообщили о продаже картины, а в среду она уже была у него на руках. Круг замкнулся, — разведя руки в стороны, сказала она. — И это более или менее объясняет перемещения картины. Но всё же: почему он её сразу не повесил?       Голова пошла кругом. Пока Грейнджер источала радостное возбуждение, я не мог избавиться от чувства, что всё выходит слишком хорошо.       — А зачем ему убивать в таком случае? Какой у Купера мотив? Почему не вернуть всё на место и сделать вид, что ничего не было, раз он так испугался раскрытия? Может, Софи что-то такое и заметила в день своей смерти и сказала об этом вслух, но, выходит, что Купер снова соврал, и в четверг он был в кабинете Остина вместе с ней. Иначе в этом нет никакого смысла. А доподлинно доказать его нахождение там мы не можем. Всё-таки слишком радикально он решил с ней разобраться. Не стыкуется как-то.       — Это реальная жизнь, Малфой, а не какой-то детективный сериал, где всему есть чёткое объяснение. Где есть заранее написанный сценарий. — Она устало привалилась к креслу с замершим Эвершотом и равнодушно поглядела на него, будто на ещё один предмет мебели. — Иногда вещи не стыкуются. Или стыкуются не так, как нам хочется. И это нормально. Иногда истинные мотивы человеческих поступков так сложны, что не всегда им можно найти логичное объяснение.       — Мы говорим о мотиве для убийства. Жизнь это или сериал, должно быть объяснение. Хоть какое-то. В человеческих поступках есть смысл, всегда, и наша работа — найти его. Так это или нет?       Грейнджер тяжело вздохнула, неопределённо качнула головой.       — Ну... Может, ты и прав. Но я не отрицаю идею, что дело не только в картине. Если он украл её, то почему не мог украсть ещё что-нибудь? Опыт в подделывании, я так понимаю, у него есть.       — Другие картины? Этого он и испугался? Но я ещё вот чего не понимаю, почему он выбрал именно эту картину. Может, ему кто-то подсказал?       — У него был помощник, кто-то из музея? И именно он может быть убийцей? — Грейнджер разглядывала шкафы с книгами. Было такое чувство, что она задаёт эти вопросы себе.       — В рамках этой беседы предположим и такое. Неужели этот заморыш на самом деле обвёл нас вокруг пальца?       — Но раньше он не попадался. А вот с рамой из пластика — прокололся. Не повезло.       — Ладно, а как доказать, что это он убил? Или что не он? Если надавим на него с картиной и он признается или сдаст кого-то, вины в убийстве это не докажет. Что, весь музей обследовать на предмет «не унёс ли он ещё чего»? Хотя… — Тут в голову пришла довольно дерзкая идея. — Погоди-ка. Он ведь у нас классный специалист по книгам, помнишь? А помнишь ли ту вырезку из газеты, про какие-то ценные фолианты, которые пожертвовали библиотеке? Семь редких книг, что-то в этом духе.       — Помню. — Она вскинула брови. — Думаешь, на них позарился? Я уже ничему не удивлюсь.       — Это нам предстоит выяснить. Но на путёвку в музей мы тебе наскребли, и это уже кое-что, — сказал я и перевёл взгляд на Эвершота. Стоит ли оставить старого козла в таком состоянии? — А с этим что делать? Что с ним такое? Заклятье забвения так не работает. Вроде бы.       Грейнджер с удивлением опустила взгляд, будто впервые увидела Эвершота, и отошла от кресла.       — Похоже, его сознание пытается залатать дыру. Перезагружается, что ли, — со знанием дела ответила она. — Ему не заменили память, а просто стёрли кусок из жизни. Это, поверь, большая разница.       — Я в курсе, что разница есть, — бросил я, глядя на старика. Замершая в кресле фигура выглядит жутко.       Я вспомнил об Элизе, которая могла зайти в любой момент, и обернулся, словно она вот-вот появится на пороге. Но тишину, сковавшую дом, не нарушили ни шаги, ни стук в дверь.       — У него в памяти сейчас пусть небольшой, но провал, — продолжила она, посмотрев на Эвершота с нескрываемым отвращением. — Он помнит то, что связано с картиной, но не помнит того, что с ней сделал. Ясное дело, чтобы стереть всё о картине и раме, нужно было бы потрудиться, с этим связана и его жена, и её сёстры… Слишком глубоко въелись воспоминания.       — Раз пустое место ничем не заполнилось, что с ним будет?       — Обычно это происходит со временем. Пустота заполняется естественным образом, — вещала Грейнджер учительским тоном, будто читала по учебнику. — Но прошло слишком мало времени. А раз до этого он о картине не вспоминал… Ну, в общем, это понятно.       — Мы, вроде, учились по одной программе. А ты подозрительно много об этом знаешь.              Я перевёл взгляд с каменного лица Эвершота на неё. Грейнджер свой отвела.       — Углублённый курс изучения ментальной магии.       — Ладно, но что с ним делать? Вызвать, может, кого-нибудь?       Грейнджер пристально посмотрела на старика.       — Нет, не надо. Мы же в мозги ему лезть не собираемся? Да и опасно это, сделаем только хуже. Попробуем воздействовать на него при помощи внешних раздражителей.       — Это как же? Тряхнём ублюдка как следует?       — Ага, — с коварной улыбочкой ответила она.       Решительным жестом она схватила его за плечи. Не прошло и секунды, как Эвершот взвился, как подстреленный. Его рука дёрнулась и смахнула чашку на пол, Грейнджер от неожиданности взвизгнула, а я чуть не повалился обратно в кресло.       — Какого дьявола! — Он вскочил, отряхивая рукав пиджака, который насквозь пропитался чаем. По комнате распространился сильный запах мяты. — Как вы…       Он недоуменно уставился на Грейнджер, потом перевёл взгляд на кресло, в котором она сидела.       — Вы в порядке? О, надеюсь, что всё хорошо. А нам с мистером Малфоем пора. Спасибо за беседу!       Мы выскочили из кабинета Эвершота, повинуясь единому желанию — поскорее убраться из этого дома. Вряд ли старик попытается нас догнать, но эта мысль всё же подгоняла. Элиза подняла голову, когда мы едва не скатились с лестницы. Она сидела на первом этаже в кресле, держа на коленях книгу и скинув обувь. Её лицо вытянулось, но тут же последовал понимающий кивок.       — Уже закончили? — спросила она, пытаясь незаметно сунуть ноги в туфли. — Всё хорошо?       — О, да… — пролепетала Грейнджер, скосив глаза на лестницу. — Послушайте, Элиза, к мистеру Эвершоту никто не заходил в последнее время? Примерно неделю назад?       — В какой именно день?       — В среду. Когда у вас случились неполадки с проводкой, — уточнил я.       — Не знаю. Никто заранее не записывался, а в среду и четверг меня здесь не было, я ездила к матери в Хейтсбери. Это недалеко отсюда. Что-то не так?       — Всё в порядке. — Грейнджер улыбнулась, и мы, попрощавшись, вышли на улицу, мгновенно отойдя подальше от проклятого дома.       — Кто же так удачно навестил этого старого козла? — пробормотала Грейнджер, оглядываясь вокруг, будто где-то под кустом лежит ответ на этот вопрос.       — Старого козла? Довольно мягко сказано.       — Нет, ты слышал, как он со мной разговаривал? — возмутилась она.       — Всё ещё хочешь, чтобы я обращался с посторонними вежливо?       Грейнджер ничего не ответила, продолжая осматриваться. Я тоже огляделся. Когда мы вышли из дома Эвершота, я заметил, что старуха, выползшая из дома напротив, всё ещё стоит возле вечнозелёной изгороди. И — кто бы мог подумать — занимается её стрижкой.       — Как интересно.       — Что? — Она мгновенно повернулась.       — Знаешь, Грейнджер, что в маленьком городке важнее, чем стрижка кустов?       — И что же?       — Сплетни, — ухмыльнулся я, кивнув в сторону старухи.       — Не поняла. В каком смысле?       — Да включи же ты голову! Пошли-ка, поболтаем с той милой пожилой леди.       — О чём? — Она повысила голос. — О стрижке кустов?       — Ты думаешь, она кусты стрижёт? Включи, говорю, голову! Кто в начале сентября стрижёт вечнозелёную изгородь?       — Её стригут... в июле, вроде? — Грейнджер выкатила глаза, и мы заспешили в сторону старухи. — А ты откуда это знаешь?       — Углублённый курс изучения стрижки кустов.       Старуха будто только нас и ждала. Показав значок, я бегло объяснил ей, какая информация нам нужна. Услышав вопрос, знает ли она Эвершота, тут же закивала.       — Знаю-знаю. И его, и племянницу тоже. Девка, муругая такая, видали же её?       — Какая, простите? — осторожно переспросила Грейнджер, явно уверенная, что просто не расслышала.       — А? — Старуха уставилась на неё, но быстро сообразила: — Да смурная она, смурная!       — Хмурая. Мрачная, — пояснил я для Грейнджер, которая всё ещё стояла с довольно глупым видом.       — Из лондонских, ага? — Старуха понимающе кивнула в её сторону. — А у тебя-то говорок местный проскальзывает. Как, говоришь, тебя по имени?       — Я жил тут давно кое-какое время. Недолго, — туманно объяснил я и повернул разговор в нужное русло: — Вы видели кого-нибудь, кто приходил к Эвершоту на прошлой неделе? Скажем, в среду?       — Ну точно. Всё вы знаете! Точно, приходил, как раз в среду! Тогда как раз должны были начаться «Свободные женщины». Люблю это шоу, там…       — «Свободные женщины»? Значит, это было примерно в половину первого? — прервал я, заметив взгляд Грейнджер. — Это шоу, вроде, идёт примерно в это время.       — Да-да! — Она радостно закивала. — Всё-то вы знаете!       — Как он выглядел? В очках? — спросила Грейнджер, сняв этот вопрос с языка.       — Не-е, — протянула старуха. — Чёрненький такой. И вохлы-то у него в хвост заделаны. — Она коснулась затылка. — Я его издаля видала. Точнее-то не скажу.       Больше ничего толкового из неё вытянуть не удалось, и мы спешно ретировались в сторону смотровой площадки.       — Ты что, смотришь «Свободных женщин»? — спросила Грейнджер со смешком в голосе.       — И что тут такого? — огрызнулся я, глянув на часы. Разговоры с Эвершотом и его соседкой заняли почти полтора часа. — Суть не в этом. К нему всё-таки кто-то приходил. Но кто?       — Спрошу у директора музея. Вдруг кто-то подойдёт под описание.       — Надеюсь, что дело обошлось без оборотного зелья или чего-то подобного.       Я полез за телефоном. Поттер так и не прорезался. Очевидно, Стюарт ещё не пришёл в себя, что мгновенно испортило настроение. И даже от Нэнси ответа нет.       — Значит, сейчас в музей?       — Нет. — Она тоже сверилась со временем. — Поздно уже, завтра прямо утром. А ты? К Стюарту?       — Очевидно, нет, Поттер не перезвонил.       — Всё будет нормально, Малфой, я уверена, — осторожно проговорила она. — Просто нужно чуть больше времени.       Я не стал спорить и напоминать, что она примерно так же пыталась воодушевить словами «он же коп».       — Отправлюсь сейчас к Люси и Кэти. Чем быстрее с этим закончим…       — Отправишься? Один?       Её вопрос прозвучал как укор. Мы прошли мимо смотровой площадки, и Грейнджер даже не глянула в сторону открывшегося вида.       — У тебя, вроде, ужин запланирован, — напомнил я, глянув на потемневшее небо. Явно приближается непогода, да и воздух, несмотря на гулявший здесь ветер, будто потяжелел.       — Я же сказала, что не стоит мне там появляться. — Она сунула руки в пальто и отвернулась. — Лучше потратить время с пользой. Этих ужинов будет ещё много, а работу нужно сделать сейчас.       — Звучит как жалкая попытка оправдаться.       Она посмотрела таким взглядом, который явственно призывал заткнуться. Похоже, я попал в точку, и она не хочет это обсуждать. Я сделал вид, что не заметил её ужимок.       — Я не хочу никого смущать своим присутствием, вот и всё. А тебе может понадобиться помощь. Верно?       Прозвучало это с нескрываемой надеждой.       — Милая моя мисс Гермиона, в чём проблема? — голосом, похожим на вкрадчивый говор Эвершота, спросил я.       Грейнджер юмора не оценила, даже глазом не моргнула. Я подозревал, что она меня не услышала.       Миновав переулок, откуда виднелись ворота, замок которых вскрыла Грейнджер, мы направились в сторону площади, но уже обходным путём. Я же присматривал местечко для трансгрессии, но впереди виднелись группки туристов, которые явно двигались в сторону смотровой площадки.       — Если бы нам удалось найти Остина, — сказала Грейнджер тоном, полным энтузиазма, в котором я углядел попытку переменить тему, — то мы бы смогли точно узнать, что произошло в тот четверг, когда убили Софи, и был ли Купер где-то по близости во время её прихода в музей, согласись? Хоть бы Люси хоть что-то смогла рассказать.       Широкую мощёную улицу впереди по обеим сторонам облепили ряды старых малоэтажных домишек. Почти в каждом из них — магазинчик или кафе. Прохожие то и дело останавливались у пёстрых витрин, входили и выходили, некоторые просто праздно шатались. Мы прошли мимо сувенирной лавки. В витрине на подставке выстроились расписные деревянные фигурки животных. Олени, козлы, бородавочники, а отдельную нишу занимали коты. Белые, чёрные, пятнистые. И, разумеется, рыжие. Как бы Грейнджер отреагировала, если бы мы сейчас свернули в эту лавчонку, чтобы купить игрушечного рыжего кота? Но я подавил этот порыв, не дал мысли пойти дальше. В конце концов, я не какой-то сопливый пацан на первом свидании со своей первой в жизни подружкой.       Шум голосов усилился. Издалека доносилась музыка. Грейнджер опять чуть не упала, засмотревшись то ли на ссорящуюся пару, то ли на ребёнка, который с возбуждённым видом топтался у лавки сладостей по соседству.       — Не хочешь идти на ужин из-за Уизли, — сказал я, снова успев подхватить её под локоть. — Дело понятное, но решение глупое.       — Ох, ну проклятая же дорога! — Грейнджер сморщилась, всё ещё держась за мою руку. — Спасибо. Почему глупое? Я правда не хочу никого смущать. Гарри с Джинни и без того сейчас заняты по горло приготовлениями к свадьбе. У Гарри работа, а у Джинни тренировки. Ещё не хватало, чтобы они забивали голову нашими с Роном проблемами. Ещё этот шпион и ограбления. А у нас с тобой тоже работа. Это поважнее дурацкого ужина.       Я вспомнил слова Джинни, которыми она укорила нежелание Грейнджер обсуждать день рождения: расследования будут всегда, и важные дела тоже, но жизнь из-за этого не останавливается. Грейнджер, очевидно, знает это и без неё, но очевидно и другое: она всеми силами старается отгородиться от этой самой жизни. Я её не осуждал. Возможно, она действительно верит в важность своего дела, и только желание помочь людям для неё сейчас важно. Но в этих рассуждениях просматривается и кое-что другое. То, что мне совсем не нравится. Мысль эта оказалась неприятной в куда большей степени, чем можно было ожидать. Грейнджер будто ищет весомый повод, чтобы не ходить на встречу с друзьями. Я, так удобно подвернувшийся под руку, идеальный вариант. Она сказала, что не использовала меня, чтобы позлить Уизли. Но всё же я — возможность сбежать.       «Я ищу повод. Я ищу оправдание».       Так она сказала. Вернее, призналась в момент наивысшего доверия. Думалось, эти слова имели отношения не только к попыткам распрощаться с надоедливыми ухаживаниями лисьей морды. Было ли так на самом деле? В любом случае, говорить об этом или выяснять правду я не собираюсь.       — Не могу с тобой не согласиться, но…       — Всё довольно сложно, — оборвала она, не дав договорить «но они всё-таки твои друзья».       — Ну ещё бы у тебя было просто.       Она мгновенно обернулась. Ветер, словно поставивший себе цель превратить волосы Грейнджер в ещё более невнятное кудрявое гнездо, в этом преуспевал. Пучок вьющихся волос на макушке встопорщился, будто маленький рог.       — Что ты хочешь этим сказать?       — Я хочу сказать, что ты делаешь проблему из ничего, — решительно ответил я, на ходу потянувшись к её волосам и пригладив клочок. — Какой смысл в расставании, если ты по-прежнему собираешься избегать Уизли?       Рука Грейнджер взвилась вверх. Она повторно прошлась ладонью по макушке, после чего нетерпеливым движением откинула волосы за спину.       — Но...       — Нет никаких «но», Грейнджер. Иди и ужинай со своими чёртовыми друзьями. Покажи Уизли, что ты намерена твёрдо стоять на своём решении, а его близость ничего не изменит. А иначе он решит, что ты не уверена в своих словах. Оно тебе надо?       — Нет, но…       — Ты сама говорила, что он твой друг и прочее, что никуда из твоей жизни не исчезнет. Честно сказать, вы уже надоели своими лирическими страданиями. Слышала, что он сказал, когда ты пряталась под кроватью? Друзья, какими бы они ни были, за тебя переживают. Тебе не стоит проводить так много времени в моей компании.       Грейнджер открыла рот, чтобы вставить комментарий. Выставив руку вперёд, я остановил её:       — В том смысле, что если ты намерена продолжать общаться с ним в будущем, то сделай уже хоть что-то. Я не против наших маленьких совместных вылазок, но не думаю, что твоё присутствие поможет беседе с Кэти и Люси. Ещё одного удара бутылкой моя голова не выдержит.       Я прав, но вот только правота эта сопровождается досадой, потому чертовски не хочется, чтобы она продолжала общаться с Уизли. Он — настоящая сволочь, что доказывал уже неоднократно.       — Понятно, — не без яда отозвалась она. — Спасибо за ценные замечания.       — Не язви. Вот закроем дело, и Уизли не будет бояться, что я уволоку тебя в змеиную яму, где буду настраивать всех вас друг против друга.       В ответ она даже не улыбнулась.       — Рон злится. А когда злится, то говорит и делает глупости.       Спорить с этим утверждением я не стал, хоть и уверен, что глупости он говорит и делает всегда.       — А что будет, если мы не найдём шпиона, но закроем дело Софи? Тебе ведь тогда придётся уйти из отдела.       Эту мысль, такую очевидную, только сейчас я осознал в полной мере. Она уйдёт, рано или поздно, но вот о том, как будут разворачиваться события дальше, не задумывался. Грейнджер и без того слишком много сил бросила на раскрытие убийства Палмер вместо того, чтобы сидеть в подвальной кухне дома Поттера и пытаться понять: кто, зачем и каким образом устроил дело с ограблениями, в чём смысл убийства Тейлора и кем был шпион, поставляющий преступникам информацию. И это не говоря о том, что нужно каким-то образом предотвратить крах сотрудничества между магами и маглами.       — Надеюсь, ответ от Визенгамота мы получим раньше, — ответила она. — Придумаем что-нибудь.       — Давай найдём место. Трансгрессируем…       — К «Дырявому Котлу»? — тут же предложила она, заозиравшись. — Мне нужно ещё заскочить в отдел, а в баре я смогу воспользоваться камином. И скажу, кстати, Лоле о Стюарте. И ещё. Ты вот так пойдёшь на встречу в Лютный?       — А что не так?       Она критически осмотрела меня с ног до головы.       — Ты выглядишь как детектив.       Позади раздался громкий хлопок двери, и она резко обернулась. Рука метнулась к сумке. Я усмехнулся этой реакции. Даже злиться на неё не хочется.       — Что предлагаешь? Заскочить домой и переодеться?       — Нет, не это. — Она повернулась спиной к парочке прохожих и сунула руку в сумку, причём по самый локоть. — Я постирала твою одежду, которую одолжила. Уже второй день ношу с собой, всё забываю отдать. Ах, вот они где!       Она вытащила из сумки чёрную штанину, в которой я сразу признал свои джинсы. Внутри сумки при этом что-то громко брякнуло. Грейнджер кашлянула.       — Это заклятье незримого расширения?       — Оно, — с равнодушным видом ответила она и запихнула джинсы обратно. — Переоденешься в туалете в баре. Там ещё водолазка, но она где-то на дне, сейчас не достать.       — Мисс Грейнджер, использование этого заклинания строго регулируется и запрещено для личного использования, — назидательным тоном заметил я, теперь поняв, почему её сумка иногда издаёт странные звуки.       — Ты сдашь меня?       — Нет. Это, кстати, любимые джинсы. Знала, что брала, — упрекнул её, кивнув на переулок. И поймал себя на мысли, что не могу избавиться от попыток представить Грейнджер в моих джинсах.       — Понимаю, они довольно удобные, пришлись почти впору. И да, дырки в карманах я зашила. — Она закатила глаза и первой свернула в переулок. — Можешь не благодарить.