Пятеро в молчании

      Когда трансгрессировали в проулок, скрытый за рядом гаражей, то небо окончательно потемнело. Грейнджер тут же высвободила руку и огляделась.       — Где мы?       Она уставилась на ряд гаражей. Совсем рядом слышались приглушённые звуки весёлой толпы и музыка, так что вряд ли кто услышал хлопок трансгрессии.       — В Уолсингеме.       Даже в полумраке я увидел, как вытянулось её лицо.       — Это здесь живёт отец Софи?       — Да.       Я пошёл вперёд, и Грейнджер засеменила следом. Мягкий прохладный ветер обволакивал лицо, в воздухе висел едва ощутимый запах скошенной травы.       — Почему сюда?       — Здесь отличный паб. Только не заказывай кофе.       Когда мы вывернули из-за гаражей, то наткнулись на тёмный силуэт. Грейнджер остановилась. Покачиваясь, мужчина упёрся одной рукой в стену гаража и явно намеревался отлить, да вот только не мог справиться со штанами. Я кашлянул, а Грейнджер прыснула.       — Можем пойти в другое место. Куда захочешь.       — Да брось! — весело ответила она, когда мы прошли мимо качающегося силуэта, который не обратил на нас внимания. — И всё-таки. Почему ты выбрал именно это место? Не только же из-за паба.       — Первое, что пришло в голову. По крайней мере, здесь нас никто не увидит. Не то, чего хотелось бы, но…       — Этого достаточно.       Единственным источником освещения была тусклая лампа, болтавшаяся над самым входом в паб. Мы вошли в шумное и тёплое помещение, окутанное мягким светом. Несмотря на то, что были даже не выходные, паб оказался набит до отказа. Смеющиеся лица кружились перед глазами, как в калейдоскопе, со всех сторон нас подталкивали и теснили. Чтобы не потеряться в этом столпотворении, Грейнджер взяла меня за руку, и мы протиснулись к бару. Поначалу я подумал, что нам не удастся найти местечко, но Грейнджер, перекрикивая толпу, указала в самый дальний конец длинной стойки.       — Ты точно не хочешь пойти в другое место? — спросил я, склонившись к самому уху. — По-моему, здесь немного шумно.       Её «всё в порядке» прочитал по губам. Похоже, Грейнджер и правда не против всего этого гама, выкриков, смеха и песен, которые распевали некоторые вопреки игравшей в пабе музыке. Никто не обратил внимания на нас, чужаков, и можно окончательно расслабиться. Хорошо всё-таки раствориться в толпе и ни о чём не думать.       Облокотившись на стойку и потягивая пиво, я наблюдал за Грейнджер. Она попивала из своего стакана и пританцовывала, скинув куртку на барный стул. Волосы-пружинки рассыпались по плечам, она то и дело откидывала их за спину. Белый свитер, кажущийся в жёлтом свете бежевым, мягко очерчивал контур её тела, а на губах играла улыбка.       Воспоминание о событиях после бала настойчиво лезли в голову. Я их отталкивал, что было совершенно бессмысленно. Приходилось ли мне раньше задумываться, что Грейнджер всё-таки чертовски привлекательная женщина? Нельзя сказать точно, но думалось, что это знание закрепилось где-то глубоко в мозгу ещё в ту встречу в кабинете Форда. Может, всё, что я когда-либо делал и говорил, вело меня именно в эту точку? Чтобы здесь, в этом занюханном пабе, я понял: влечению к ней вряд ли можно дать внятное объяснение. Было между нами какое-то молчаливое принятие. Думала ли об этом она?       — Пиво ещё будешь? — Грейнджер обернулась, кивнув на мой пустой стакан.       Странно, даже не заметил, как опустошил его. Я кивнул, а она улыбнулась, но даже приглушённый свет не мог скрыть мутной плёнки на глазах. То, что она снова дала волю слезам, обеспокоило намного больше, чем хотелось бы признать. Виной тому наверняка стал Уизли. Или мне хочется так думать? Причин может быть десятки. Может, снова возникла стычка с Поттером. Поссорилась с родителями. Сломала ноготь или каблук на любимых туфлях. Нэнси может расплакаться из-за чего угодно.       Я уверен в одном: вряд ли из их расставания с Уизли выйдет что-то толковое. И то, как Грейнджер о нём говорит, и то, что они постоянно сталкиваются по работе и в кругу друзей — просто не может поставить в этих отношения точку. А Уизли явно не хочет отступать, пусть даже ссора следует за ссорой. Как долго они смогут сосуществовать с таким напряжением? Этот круг не может не разорваться, рано или поздно. Возможно, когда она уйдёт из отдела, их отношения наладятся.       Невесомое, но вместе с тем тяжкое ощущение временности и зыбкости — вот что не даёт покоя. Будто мы друг для друга всего лишь остановка. Что-то нереальное, не имеющее права на жизнь, не могущее существовать в мире, который нас окружает. Хотелось бы продлить этот вечер, поговорить, о чём угодно. Но царившая в пабе колготня не позволяла переброситься даже парой фраз, не то что завести беседу.       Я отпил пива из поставленного передо мной стакана, а Грейнджер снова повернулась. Она вопросительно вскинула бровь, заметив взгляд. В ответ лишь покачал головой. Она допила пиво, приблизилась и склонилась к моему уху. Её волосы защекотали лицо.       — Давай прогуляемся.       — Хочешь уйти отсюда?       Мне показалось, что не расслышал слов, но она кивнула. Я немедленно согласился, опустошив пинту на три четверти. Грейнджер, накинув куртку, пыталась привлечь внимание взмыленного бармена. Итогом её стараний оказались две бутылки вина, одну из которых она вручила мне, и через пару минут, не без труда протиснувшись к выходу, мы вышли на улицу.       В пабе было жарко, одежда будто намертво прилипла к телу, и налетевший ветер заставил вздрогнуть. Недалеко стояли небольшие группки, шумно что-то обсуждавшие. В воздух то и дело взвивались облачка серого дыма, их тут же рассеивал ветер, а возле лампы над входом суетились светляки.       Не успели мы отойти от дверей, как послышался окрик. Кто-то позвал меня по имени. От самой дальней группки отделился мужчина и зашагал в мою сторону. Грейнджер, успев отойти шагов на десять, остановилась, крепко сжимая в руках бутылку. Будто готовилась пустить её в ход совсем не по назначению.       — А я думаю, ты это или нет!       Это был Джим. Выглядел он так, будто не верил глазам. Встрёпанные седые волосы по-прежнему убраны в хвост, а вот щетина превратилась в короткую бороду.       — Ты как тут оказался? — Он протянул руку для пожатия.       Опешив от его неожиданного появления, я пытался сообразить, что ответить. А Джим тем временем бросал взгляды на Грейнджер, которая так и стояла на месте.       — Да так… — Я постарался изобразить непринуждённость. — Как у вас тут дела?       — Нормально. Напарник-то нашёлся?       — Да, всё в порядке.       Грейнджер по-прежнему стояла в тени, и я не видел её лица.       — Странное место для свидания. — Он выдавил усмешку, но по-прежнему выглядел каким-то уж слишком удивлённым.       — Мимо проезжали.       Джим опустил взгляд на бутылку вина, потом прищурился. Я тут же соврал:       — Не беспокойтесь об этом, мой водитель не пьёт.       — Если что, то на площади, где почта, есть гостиница. Не абы какая, но всё-таки.       Джим почесал бороду и совершенно неожиданно схватил меня за куртку, потянув за собой, подальше от людей, которые начали оборачиваться. Я не стал сопротивляться, чтобы не привлекать внимания.       — Джим, какого чёрта вы делаете?       — Это ты мне скажи, Малфой, — с серьёзной миной зашептал Джим, оттащив меня в сторону и наконец выпустив. — Как это вы сюда попали?       — В каком смысле?       Джим стоял к пабу спиной, тусклый жёлтый свет очерчивал его фигуру, а лица было почти не разглядеть.       — Деревня у нас маленькая, — зашептал старик. — Из Лондона сюда ведут только две дороги. Одна уж месяц как на ремонте, а вторую сегодня днём перекрыло упавшее дерево. Мне бывший коллега сказал. И от него же я знаю, что дорожная служба ещё не успела до нас доехать. А от того места до нас миль десять, не меньше.       Сердце заколотилось так, что я не услышал собственных мыслей. Но зато будто чувствовал, как закопошились в черепе мозги. Использовать палочку? Может быть, если увести его чуть дальше.       Секунды растянулись, а я всё ошалело пялился на Джима. Язык словно примёрз к нёбу.       — Давайте поговорим не здесь?       — Ты как Софи? — выпалил он, обернувшись на своих приятелей, которые уже возвращались в паб, а потом посмотрел на Грейнджер.       — Как… Софи?       — Так ты не понимаешь, о чём я? — Он помахал рукой возле головы, разгоняя мошкару.       — Вы знаете? Она вам рассказала?       — Да, рассказала.       — И вы так просто это приняли? Чокнуться можно, если такое увидеть.       — Ну... — Он пожал плечами. — Я всегда знал, что мир куда сложнее, чем кажется. Бабка моя кое-что видела в молодости. Видела волшебство. И всем рассказала. Да вот только тогда не поверил ей никто. Конечно, за чокнутую долго принимали. Но я поверил. С мозгами-то у неё был полный порядок до самого конца. Давно это было…       — А тот рассказ, что про неё ходили слухи… Вы это выдумали?       — Так я ж ведь не знал, что ты тоже из этих. А хоть что-то сказать было нужно. Может, это… Вот дьявольщина! Значит, я прав? Софи один из ваших убил?       — Мы полагаем, что да. Расследование ещё ведётся.       — Ты правда работаешь в полиции? Какой-то спецотдел?       — Департамент магического правопорядка.       — Я так и знал. — Джим опустил голову. — Подозреваемые есть?       — Погодите...       У меня словно земля ушла из-под ног. Договорить не успел, потому что подошла Грейнджер. Совершенно бесшумно.       — Здравствуйте, — сказала она Джиму. — Малфой, всё нормально?       — Она тоже?       — Это моя коллега, Гермиона Грейнджер. А это мистер Харрисон, он помогал нам, когда мы искали Майкла. Софи рассказала ему про магию.       — Можно просто Джим. — Ей он тоже протянул морщинистую руку, которую Грейнджер осторожно пожала.       — Кто ещё знает, что Софи была волшебницей?       — Никто. Только я и отец её.       — А Майкл знает, что вы в курсе? — спросила Грейнджер, на что Джим коротко кивнул.       Она собиралась ещё что-то сказать, уже и рот открыла, но старик, взмахнув рукой, её остановил. Поочерёдно на нас поглядев, он заговорил:       — И ещё что скажу. Майкл любил дочку, но ненавидел магию. Они с ней из-за этого и ругались. Софи мне рассказывала, что они собачились из-за школы, а потом из-за отъезда в Лондон. Майкл не хотел, чтобы она жила там, где есть волшебники. Мать её, Джулию, вечно винил, что это из-за неё Софи такая.       — Разве она тоже была волшебницей? — нахмурилась Грейнджер, глянув на меня.       — Нет, не была, я знаю, — ответил за меня Джим. — Но такой уж Майкл человек. До того, как он исчез… Он ж запил, когда узнал о смерти Софи. Из газеты-то. Но перед тем, как исчезнуть, кое-что сказал. — И мы одновременно уставились на него, а Джим продолжал: — Пьянущий был. Сказал, что это чёртова магия её убила. Волшебники. Мол, он узнает, кто это сделал. У него, вроде как, есть на кого-то из ваших выход в Лондоне. Я-то, ясное дело, пытался его урезонить. Но не помогло.       Мы с Грейнджер переглянулись.       — Значит, он не знал, кто это сделал, — сказала она, обращаясь ко всем сразу. — А когда пришло письмо, то решил, что в этом виноват его бывший приятель. Он что-то говорил про конкретного человека?       — Нет. Но я тогда подумал, что Майкл может быть прав. Да вот только с этим не пойдёшь в обычный полицейский участок.       Грейнджер открыла рот, а потом перевела взгляд на меня.       — Выход на кого-то из наших. Это, конечно, про Элисон, — медленно сказал я, прочитав в глазах Грейнджер, что она подумала о том же.       — Чёрт возьми. — Джим вздохнул. — Надо было его запереть в камере и не выпускать, пока дело не решится. Так вы знаете, кто прислал Майклу то письмо? Он убийца?       — Знаем, да только вот он не убивал Софи. Помните, что было в письме? Что умерла какая-то женщина?       — Конечно! — Он с досадой почесал в затылке. — Майкл её убил.       — Эта женщина была невестой приславшего письмо, Гранта Остина, — сказал я. — И теперь Майкл думает, что он решил отомстить ему и убил его дочь. Всё довольно запутано, но он не трогал Софи. На её теле нашли следы магического воздействия, а этот человек… Он как бы волшебник, но не совсем.       — Как понять? — спросил он, сунув руки в карманы джинсов.       — Не может колдовать, но рождён от волшебников. Всё это звучит довольно странно, но он тут ни при чём. Боюсь, убийство Софи не связано с этими событиями.       — Но зато эти события могут повлечь за собой кое-что похуже, — сказала Грейнджер. — Могут погибнуть и другие невиновные люди. Похоже, у Майкла снесло крышу. — Она глянула на Джима. — Простите… Сошёл с ума после того письма.       Минут через десять мы попрощались с Джимом и пошли к площади. По краям дороги густой стеной выстроились кусты можжевельника. Из-за окружавшей тишины слышался шорох листьев на ветру. Вдалеке, по другую сторону то ли озера, то ли реки, возвышался тёмным силуэтом лес. Идти в полной темноте было небезопасно, а потому Грейнджер зажгла палочку. Её куртка распахнута, но она будто не замечает холода. Шли бесцельно, чтобы просто не топтаться у паба. На ходу легче думается.       За всё время никто из нас не сказал и слова. Наверное, она тоже думает о том, куда подался Остин и что предпримет Майкл, если всё-таки попытается найти мнимого убийцу дочери через старую приятельницу. Или вовсе выяснит, где живёт Алексия?       — Сукин сын, — пробормотала Грейнджер вполголоса. — Мало нам было дела, так теперь ещё это.       — Но Алексия и правда может помогать брату. Наблюдение не помешает.       — Да, но если это не так? — напряжённым тоном сказала Грейнджер. — А теперь из-за Остина на неё может охотиться психопат. Чёрт, ну и завернулось же это дело…       — Может, стоит в Лондон вернуться? — предложил я. Желание прогуляться само собой отпало. — Да и после этой бутылочки я вряд ли решусь трансгрессировать.       — А здесь есть где переночевать?       — На площади есть гостиница. Джим сказал.       Грейнджер согласно кивнула, будто ответ был предложением. Свет от палочки, которую она держала в опущенной руке, подсвечивал нижнюю часть лица, окутывая его причудливыми тенями.       Скоро мы вышли к площади. Грейнджер спрятала палочку в карман, и площадь мы пересекали в почти кромешной темноте; старые фонари не справлялись с обязанностями. Здание гостиницы, всего в два этажа и с обшарпанной вывеской, мы нашли быстро. Оно было зажато между почтой и магазинчиком, который торговал всякой бытовой мелочёвкой. Ко входу в гостиницу вели высокие ступеньки. Площадка справа от входа, устланная досками, вкупе с навесом образовывала что-то вроде летней веранды. Тут же стояли три деревянных стола, вдоль них — массивные скамейки с прямыми спинками. Как только мы подошли, под навесом зажегся ряд тусклых фонариков. Похоже, в них какой-то датчик движения.       — Посидим? — Она кивнула в сторону столиков, на что я тут же согласился. — Жаль, что Джим не знает больше. Он не рассказал ничего, о чём мы не знали или не могли догадаться.       — Но теперь мы знаем, что Остин письмом навёл на себя прицел Майкла, — сказал я, садясь на скамейку. Грейнджер пристроилась рядом. — Похоже, он и думать забыл про Остина. Но ты права, это ничего не даёт. Только подтверждает, что он кретин.       — Я боюсь, что Майкл может натворить дел. — Открутив крышку бутылки, она сделала глоток прямо из горла. — Что мы можем предпринять? Он уже в розыске, но будто в воду канул.       Странно обсуждать убийства, сидя в этом уютном закутке. Наверное, глупо было надеяться, что побег из Лондона отгородит, пусть и ненадолго, от всех проблем.       — Будет плохо, если он доберётся до Алексии. — Я тоже откупорил бутылку, сунув крышку в карман. — У неё маленькие дети и муж-магл, который понятия не имеет, что у Алексии есть способности к магии и брат-преступник.       — Я послала сообщение одному знакомому полицейскому, чтобы немедленно выставили кого-нибудь по адресу, который ты назвал. Чем скорее там появится наблюдатель, тем лучше. Хм, может, он уже прислал ответ.       Грейнджер зашарила по карманам и через мгновение извлекла телефон. И судя по всему, она снова выключила его после того, как отправила сообщение полицейскому. Как только экран засиял белым светом, мобильник тут же затрезвонил. Грейнджер молча пялилась в экран, не предпринимая никаких действий.       — Гарри, чтоб его.       Она прищёлкнула языком и отключила звук. Нас окружила тишина. Телефон продолжал звонить; похоже, Поттер был намерен во что бы то ни стало добиться ответа.       — На твоём месте я бы взял трубку. — Я отпил вина. — Или ты хочешь, чтобы Поттер на уши весь департамент поднял, чтобы тебя найти? Если уже этого не сделал.       Она ещё немного поразмыслила и всё же нажала кнопку ответа.       — Да, Гарри, что случилось? Я гуляю. Ну и что? — Она рассматривала фонарики, болтающиеся над головой. Из трубки доносилось безостановочное бормотание. — Я с ответственным другом. Всё в порядке. Нет, не с ними. Гарри, со мной всё нормально! — Она замолчала, но тут же гневно зашипела: — А мне плевать, что ему жаль, будет сначала думать, а потом говорить! И если ему так жаль, почему сам не позвонит? Вот и правильно думает, пусть делает это почаще. Говорят, думать — это полезно. Не ваше дело, с кем я. Всё, не хочу сегодня говорить об этом ни с тобой, ни с ним, ни с кем-то ещё!       Она сбросила звонок и принялась проверять сообщения.       — Пока ничего. — Грейнджер спрятала телефон в карман и обернулась ко мне: — Как думаешь, Майкл…       Договорить она не успела. Теперь зазвонил мой телефон.       — Смотри-ка. — Я показал ей экран. В моём телефоне номер обозначен не был, но, судя по округлившимся глазам Грейнджер, она знала его наизусть.       — Не бери! — шёпотом сказала она, словно звонивший может услышать.       — Я ведь жду новостей насчёт Стюарта. Странно будет не брать.       Грейнджер поджала губы, а я нажал кнопку принятия звонка.       — Малфой, — раздалось из трубки, — ты не занят?       — Вообще-то, занят. — Я глянул на Грейнджер. Вскинув бровь, она подсела ближе, чтобы слышать разговор. — Не тяни резину, новости есть?       — Новости? — Голос его стал напряжённым.       — Про Стюарта. Детектива Миллера, моего напарника. Иначе я не понимаю, какого хрена ты звонишь мне так поздно.       — А, детектив Миллер… Пока новостей нет. Я хотел спросить, не в курсе ли ты, где твоя временная напарница?       — О, ты про свою вездесущую заместительницу? — Сделав наигранно-удивлённое лицо, я посмотрел на сидящую рядом Грейнджер.       — Она сказала, что у тебя были какие-то дела в Лютном по поводу вашего дела, а после ты должен был ей позвонить. Я подумал, может, вы…       — Я до неё не дозвонился. Телефон отключила. С ней что-то случилось?       Он помолчал секунды три, а потом сказал:       — Нет, вообще-то, я только что с ней говорил. Тогда ладно.       Он отключился. Я убрал телефон в карман, а Грейнджер отпила ещё вина.       — Вездесущая заместительница? — Она усмехнулась, откинув волосы за спину.       — Ответственный друг? Дважды промах, Грейнджер. Не правда ли, странно, что Поттер звонит мне в такое время, чтобы узнать, где тебя носит?       — Он думал, что я у Пэнси, — помолчав, ответила она. — Думаю, вариантов у него не так много.       — Значит, вы с Уизли опять что-то не поделили?       — Да брось, Малфой. — Лицо её вмиг помрачнело. В желтоватом свете фонариков оно словно загорелое. — Будто ты с самого начала не понял. По-моему, это очевидно.       — По-моему, женщины могут расстроиться из-за многих вещей. Может, ты каблук сломала на этих своих любимых туфлях?       — Господи, ну и чушь! Неужели ты правда считаешь, что все женщины плачут над туфлями? Какие ещё были варианты?       — Ну, не знаю. С родителями поругалась, например.       Улыбка сползла с лица Грейнджер. Я молчал, ожидая какого-то ответа.       — Э-э, нет. Это вряд ли. — Она поставила бутылку на стол, сцепила пальцы в замок и не собиралась что-либо объяснять.       — Чёрт, они ведь не…       Я представил, что она почувствовала, если они умерли. Она наверняка могла считать себя повинной в этом.       — Они живы. Всё нормально. А я слышала, что твоя мама уехала на континент. Это правда?       — Серьёзно? — Я не сумел сдержать улыбки от такой нелепой попытки сменить тему. — Хочешь про мою мать послушать?       — Почему нет?       Она развернулась ко мне всем телом, подобрав под себя ногу. Я отпил ещё вина, ощущая, как растекается по телу тепло.       — Ты смешная.  Делаешь вид, будто не знаешь эту интересную историю. Ладно, слушай. Когда наше драгоценное Министерство обобрало нас до нитки, мать решила, что оставаться в Англии слишком позорно, а потому уехала в Чехию. Конец!       — А ты почему не уехал?       — Из личных соображений.       — Поделишься?       Она взяла бутылку, но пить не стала. Сидела, сгорбившись и навострив уши, словно боялась, что не расслышит.       — Я думал, что уехать равно проявить слабость. Тогда мне этого не хотелось.       Грейнджер была спокойна, но эта натужная заинтересованность слишком уж явная.       — Ты с ней не общаешься? — Голос её стал тихим.       — Нет. И не хочется. А ты со своими?       — Тоже нет.       — Почему?       Она помедлила. Набрала в лёгкие побольше воздуха и сказала:       — Нет возможности.       — М-м… Почему?       Я чувствовал, что задавать этот вопрос не стоит, но он уже слетел с языка.       — Хочешь послушать?       — Я не настаиваю.       — Знаю. Ладно. Я отвечу, — ровным тоном отозвалась она. — Я с ними не общаюсь, потому что вот уже девять лет они живут в Австралии и не знают, что у них есть дочь.       Она лишь улыбнулась, будто только что выдала забавную шутку и теперь ждёт реакции.       — В смысле?       Грейнджер по-прежнему улыбалась, но теперь уже не смогла сдержать горечи в тоне.       — Гарри говорил тебе, что мы делали всё то время, пока шла война?       — Нет. Я только знаю, что вы трое пропали перед самым началом учебного года. Ну и… потом. В школе.       В отличие от других, раньше эти воспоминания были смутными, будто я смотрел на них через плохо вымытое окно. Но теперь сцена в поместье предстала в памяти так ярко, словно произошла вчера. Их троих, грязных и тощих, приволокли в большую гостиную, и отец пытался получить от меня подтверждение, что перед нами Поттер и его друзья.       А потом Грейнджер кричала, когда Белла пытала её. Может, и она теперь думает об этом?       — Перед тем как исчезнуть, я предприняла меры, чтобы обезопасить родителей. Я знала, что они ни за что не уедут без меня, понимаешь? Мне пришлось…       — Ты стёрла им память?       Я не был уверен, что она услышала, так тихо вышло. Грейнджер смотрела не на меня, а на спинку скамейки, на обугленное пятно. Наверное, кто-то потушил о неё сигарету.       — Подправила. Чтобы осталась возможность вернуться. Но я понимала, что может выйти иначе. Если бы я не вернулась, то силы заклинания хватило бы, чтобы они прожили спокойную жизнь. Я надеялась. Вернее, теперь-то я уверена в этом. Хорошо постаралась, чёрт возьми.       Только через миг я понял, что неотрывно смотрю на её предплечье. Там, под мягкой кожей куртки и тканью свитера, на белой коже моя сумасшедшая тётушка вырезала слово «грязнокровка». Грейнджер это заметила. Будто взгляд был просьбой, она приподняла рукав.       — Его почти уже не видно. — Она продемонстрировала руку, покрутила так и эдак. — Хорошо, что целители научились убирать даже такие старые шрамы.       Я отвёл взгляд. Не хочется смотреть ни на неё, ни на её руку.       — Значит, прошло девять лет, а ты до сих пор не вернула им память о себе?       Мои мать и отец, будь они неладны, живы, помнят меня. Этого достаточно. Просто знать, что где-то они есть, помнящие, что у них есть сын.       — Да, Малфой. Всё так и есть. Не вернула.       — Почему?       — Хм. — Она криво ухмыльнулась. — Ну, сначала были рейды, искали сбежавших. Я решила доучиться. В волшебном мире всё было неспокойно. Я не могла оставить их одних дома. Шли суды, нам пришлось свидетельствовать. Мы постоянно были на виду. Я боялась, что… Я просто боялась. Думала, что будет со мной, если они погибнут по моей вине? Решила, что надо немного подождать, пока всё уляжется хоть немного. А потом был центр мракоборцев… Но теорию я сдала быстро, а практику — тем более. Экстерном, знаешь? Трёхлетнюю программу за два года.       — Да, слышал что-то такое. Мы с Поттером общались, пока я учился. Он ведь постоянно в центре ошивался.       — Наслышана. — Она кивнула безо всякой улыбки и поправила волосы. — Поэтому и спрашиваю, рассказывал он тебе или нет. Хотя…       — С чего бы ему это делать, — закончил я, и Грейнджер подняла взгляд.       — В общем, потом всё как-то завертелось. Работа и прочее…       — Хочешь сказать, что ты была слишком занята на работе, чтобы вернуть родителям память?       Грейнджер закрыла глаза и опустила голову.       — Я всё думаю, что будет со мной, если с ними что-то случится по моей вине. Но больше всего я боюсь, что умру сама. И если верну им память… Что тогда будет? Даже если я откажусь от работы. Какой смысл? В любой момент может произойти что угодно. Может, это глупо выглядит со стороны, но когда я, Гарри и Рон… Когда мы… — Она потёрла лоб. — Когда мы были в бегах, то я поняла, что никогда не будет спокойно. Никогда не будет всё гладко и хорошо. Я каждый день думаю об этом. Всё ещё боюсь, что будет с мамой и папой, если я умру. Ты ведь понимаешь, все в департаменте об этом думают. А после смерти Тейлора… Ты видел его близких тогда, на кладбище? После войны я будто прозрела и не могу перестать об этом думать. Вот она, реальность, и смерть тоже реальна. Это не размытая линия, а точка, которая всех нас ждёт. Это ведь с каждым из нас может произойти. Хоть сегодня, хоть завтра, так? А если родители не будут знать обо мне, то моя смерть не разобьёт им сердце. Хоть так я буду для них хорошей дочерью.       Я вдруг понял, что, словно призрак, витало над её головой. И погружённость в работу, и нежелание обзаводиться семьёй, и ярые протесты против обычных человеческих ценностей — всё это сводилось к одному. Грейнджер, будучи ещё девчонкой, знала, что может произойти, и приняла решение, которое не могли принять порой даже некоторые взрослые: пожертвовав всем, она ушла на войну, но так с неё и не вернулась.       Возможно, оговорки Уизли и Поттера по поводу того, что с ней что-то происходит, тоже к этому относятся? Они думают, что у неё попросту снесло «крышу». Может, так оно и есть. Может, мы все уже давным-давно сошли с ума. Сложно оставаться в трезвом рассудке, когда в шестнадцать лет сохранение жизни себе и близким становится приоритетной задачей. Когда приходится убить или замучить, чтобы выжить. Когда друг на глазах сгорает заживо. Когда попытки уснуть под крики боли — обыденное дело каждого дня. Когда на глазах огромная змея сжирает человека. И всё же…       — Нельзя строить свою жизнь исходя из того, что ты можешь умереть. Да это и не жизнь вовсе. Я понимаю, что ты боишься за близких, не хочешь разбить им сердце и прочее, но…       Я замолчал, и она подняла взгляд. Глаза совершенно сухие.       А что, собственно, «но»? Я не испытывал ничего, кроме жалости, к скорчившейся напротив фигурке. И не мог сказать чего-то, чтобы помогло бы ей.       Я потянул её за рукав куртки, и она поддалась совершенно легко. Я приобнял её. Может, этот простой жест скажет больше, чем могли бы выразить слова. Голова Грейнджер легла на плечо. Мягкие волосы защекотали лицо. Спина под пальцами мелко затряслась. Она тоже обняла меня. На место тихим всхлипам пришли настоящие слёзы. Бессилие и отчаяние вырывались из неё рваными хрипами.       Она отстранилась, подняла глаза.       — Я дура, правда? Иной раз думаю: чёрт возьми, Гермиона, откуда столько дерьма в твоей голове?       — Нет. — Я неохотно выпустил её из объятий. — Ты не дура. Но к психологу заглянуть не помешает.       — Я хочу стать собой прежней, — пробормотала Грейнджер, вытирая слёзы. — Но ничего никогда не станет как прежде, так ведь? — Она потёрла предплечье, где теперь был лишь едва приметный след бывшего шрама. — Сначала я хотела оставить его… Как напоминание. Но рада, что избавилась.       — Нет ничего плохого в желании почувствовать себя собой.       Она передвинулась, так, что между нами почти не осталось пространства. Её пальцы коснулись моего лба, скользнули вниз, по щеке, шее. Ладонь остановились на груди. Я прикрыл глаза, чувствуя покалывание от её прикосновений. Приятно.       — Ты бы мог избавиться от них. Всё снова будет как раньше. И от метки, я думаю, тоже. Стоит попробовать, по крайней мере…       — Я не хочу.       — Нет ничего плохого в желании стать самим собой, прежним, так?       Её рука скользнула к плечу, и мне казалось, что она касалась кожи, а одежда — всего лишь призрачная формальность.       — В том то и дело. Я не хочу быть собой прежним. Новая версия мне больше нравится.       — И мне.       Её дыхание коснулось губ. Взгляд, лёгкое покалывание, близость тела. Всё это будто вмёрзлось во время. Наверное, так и есть, потому что навсегда останется в «здесь и сейчас». Всякое сказанное слово, всякий выбранный поворот — может, они и правда намеренно вели в этот момент. Невероятный, невозможный, претивший здравому рассудку. Ветер окутывал лицо, будто дыхание ночного, усыпанного звёздами неба. В никогда не спящем Лондоне такого не увидишь. И Грейнджер, которая, вопреки всякой логике, хочет, чтобы я поцеловал её.       Она свела брови. Я так и не спросил, откуда взялся этот маленький шрам. Она опустила взгляд. Я завёл прядь её волос за ухо, коснувшись гладкой кожи щеки. В кармане запищал мобильник. Она прикрыла глаза и вздохнула. А после отпрянула и, достав телефон, мрачно воззрилась на экран. Блаженное ощущение нереальности рассеялось. Вся невыносимая тяжесть чуть было не сделанной глупости будто улеглась на плечи.       — Что там?       Спросил это, чтобы хоть как-то развеять повисшую неловкость. Я чуть не поцеловал её. И действительно хотел этого. Может, просто почудилось?       — От моего знакомого полицейского. Пишет, что выставили наблюдателей возле дома Алексии. — Она убрала телефон в карман и вытерла слёзы. — Мне холодно. Может, пойдём в гостиницу?       Я молча кивнул и поднялся, прихватив бутылку, пить из которой больше не хотелось. Вообще-то, можно и трансгрессировать, я совсем не пьян. Но Грейнджер об этом не заикнулась. Может, потому, что её бутылка наполовину пуста.       В словах Форда есть смысл; каждый из нас понимает, что в один прекрасный день он может не вернуться домой. Мысль эта рациональная. Но в ситуации с Грейнджер всё куда сложнее, и её страх — не страх смерти как таковой. Страх, что смерть разобьёт сердце родителям, а потому им лучше и вовсе не знать о существовании дочери — это даже звучит дико. Была в этих словах, в этом образе мысли какая-то подавленная, тоскливая беспомощность человека, который всё привык держать под контролем.       — Можно спросить? — Мы уже вошли в крошечное фойе. — А почему Австралия?       — Самый безопасный вариант. Туда нельзя попасть никаким волшебным способом без согласия принимающей стороны. Никакой трансгрессии, никаких незаконных порталов.       — А если какой-нибудь дурак использует метлу?       — Точно не знаю, но уверена: у него ничего не выйдет.       — Зачем это всё?       — Уникальная флора и фауна, но очень уязвимая, — объясняла она нетрезвым голосом. — Местное сообщество решило закрыть территорию для любых перемещений, чтобы другие не привезли на континент что-нибудь вредное.       В гостинице оказались заняты лишь пара номеров. Хозяин ночлежки объяснил, что постояльцами были работяги из соседних деревень, не успевшие разъехаться по домам из-за перекрытой дороги. Грейнджер всё это время безуспешно старалась делать вид, что она трезвая, а мне хотелось взяться за палочку и стереть с одутловатой физиономии хозяина гостиницы вполне однозначные взгляды. Преодолев объяснение, что нам нужны два разных номера, наконец-то получили ключи и поднялись на второй этаж. Наши номера соседствовали. Пожелав друг другу спокойной ночи, мы разошлись.       Я запер дверь и включил свет. Комната маленькая, но чистая. Окна завешаны серыми шторами из грубой ткани. Мебель старая, но стол, стул, кровать и тумбочка с настольной лампой на ней выглядят опрятными. Вокруг оглушительно тихо. Я поймал себя на мысли, что прислушиваюсь, и всё тело от этого напряжения налилось тяжестью. Выключив свет, приоткрыл одну из штор, чтобы слабый свет фонарей с площади проник в комнату. В воцарившемся полумраке бесплотная тишина словно обрела вес.       Я лёг на кровать, не раздеваясь, и всё ещё прислушивался. Скрип половицы, голос, шорох колёс или крики подвыпивших завсегдатаев паба, идущих домой — хотелось услышать любой звук, что угодно, чтобы отвлечься от заплаканного лица Грейнджер. Оно то и дело возникало под закрытыми веками.       Из соседнего номера не раздавалось ни звука. Может, она тоже лежит, понимая, что уснуть не получится. Думает о родителях и смерти. Я полагал, что она смогла собрать себя воедино и найти покой в любимом деле, чем после войны похвастаться мог далеко не каждый. Эта мысль притягивала. Получилось у неё, может, и у меня есть шанс? Но это выдуманный образ. Какая-то другая женщина. Настоящая Грейнджер из последних сил держится на убеждении, что ещё может кому-то помочь, а на себе давным-давно поставила крест.       В этой крошечной клетушке я чувствовал себя как в заколоченном гробу. Прислушивался к собственному дыханию и биению сердца, которые, казалось, разносятся по всей комнате. Будто стараются заполнить пустое пространство. Спутанные мысли завертелись скользким змеиным клубком. Разочарование это или злость? Все чувства перемешались. Сна — ни в одном глазу.       Я перевернулся на бок и понял, что ощущаю себя обманутым, пусть и не имею на то права. Разве она мне что-то обещала? Но правильные мысли разваливались, превращались в песок. Дорога, в которой нам по пути, моё верное направление — выходит, это тропа в никуда? И никто на самом деле не может остаться верен себе, смириться с прошлым, не беспокоиться по пустякам и жить своей жизнью, потому что только это и важно. Все слова — самообман. А живёт ли она сама? Или транслирует мысли в мир не для кого-то, а для себя, чтобы по-настоящему в них уверовать. Чтобы поубедительней имитировать жизнь.       «Ты ведь меня понимаешь?..»       И всё-таки я понял, что нас объединило. Что притянуло саму Грейнджер. Понял, потому что не мог придумать ни одной иной причины, почему она здесь, почему доверилась, почему позволила образоваться ситуации, при которой наше общение может выйти за все разумные рамки. Или уже вышло? Эта мысль куда более устрашающая, чем размышления о смерти.       Стоило бы плюнуть на всё и пойти в соседний номер. Потребовать ответа, объяснения, которое не совпало бы с моей догадкой. Но я всё лежу, словно придавленный, не в силах подняться. Даже для того, чтобы скинуть куртку и ботинки. Я словно потерялся во времени. Прошло десять минут или полчаса? Или того больше. Неожиданный скрип в коридоре заставил подскочить на месте. Ещё миг, и раздался стук. Вид стоявшей на пороге Грейнджер вселил мысль, что случилось ещё какое-то несчастье. Но она только сказала:       — Ты не спишь.       Я старался разглядеть в лице причину, по которой она пришла. Интуитивно это понимал, но не мог оформить в нечто внятное. Я будто впервые смотрю на неё такую, какая она есть на самом деле — уставшая и запутавшаяся. Белый свитер теперь кажется серым. Она без ботинок, абсолютно босая. Я посторонился, и Грейнджер прошмыгнула в комнату. Заперев дверь, не стал включать свет.       — Не могу быть одна, — шёпотом сказала она.       Её голос и тихие шаги босых ног по деревянному полу стали облегчением. Грейнджер прошла к стулу, развернула его и села, сложив руки на колени, как примерная школьница. Света от уличного фонаря хватало только на то, чтобы обрисовать фигуру.       — Почему ты здесь?       Ноги, как и всё тело, жутко ныли, но я остался стоять посреди комнаты, всматриваясь в тёмный силуэт.       — Мысли всякие лезут. — Она мотнула головой, будто хотела вытряхнуть их. — Давай поболтаем о чём-нибудь.       — Я не это имею в виду. Почему ты согласилась пойти со мной?       — Потому что ты позвал, — немедленно ответила Грейнджер. Ссутулившись, она всё так же держала руки на коленях.       — Да. — Я закрыл глаза, стараясь как можно точнее сформулировать вопрос, но мозги будто размягчились. — Это понятно. Но почему? По-моему, ты смогла бы придумать, чем себя занять.       Я сел на кровать, повернувшись к замершей на стуле фигуре.       — А ты как думаешь? — раздался наконец-то её голос. В нём послышался оттенок весёлой заинтересованности, будто её позабавил этот вопрос.       — Я много чего думаю по этому поводу. И это меня тревожит.       — Что именно?       Снова будто насмешливый тон. Может, просто кажется. Может, измученный мозг не в состоянии воспринимать происходящее.       — Вы поссорились. С Уизли, я имею в виду.       — Мне казалось, мы это уже выяснили.       Она пошевелилась и сменила позу, подобрала под себя ногу. Лицо скрыто тенью, но я знаю, что Грейнджер напряглась.       — Думаю, ты часто чувствуешь себя одинокой. Из-за ссор или чего-то другого, неважно. Даже не одинокой… Отделённой ото всех. Ты сама говорила, что никто из друзей тебя не понимает. И ты явно думаешь, что мы с тобой в чём-то похожи.       — Может быть, — ответила Грейнджер, и я почти почувствовал, как она хмурит брови. — И что?       — В твоей жизни ничего нет, только работа, — продолжил я, понимая, что иду по краю. — Как и в моей. У нас ни хрена нет, и это нас объединяет. Поэтому ты здесь?       Снова повисла тишина. Казалось, что Грейнджер сейчас унесётся прочь, не желая слышать подобного. Но она не двигалась. Мысли и слова приносили болезненное удовольствие. Что может быть приятнее, чем уличить собеседника в скрытых мотивах, в чём он сам никогда не признается?       — Я здесь, потому что мне нравится проводить с тобой время, Малфой.       Голос уверенный, спокойный, и это откровенно поразило.       — Тебе нравится проводить со мной время, потому что я не осуждаю и не лезу тебе под кожу. — Я повысил голос, но тут же прикусил язык. На фоне её равнодушного спокойствия это глупо и слабо. — Удобно. Твои друзья на такое не способны, правда?       — Но разве ты сам не этого боишься? — Голос зазвучал ещё более уверенно.       Руки медленно набирались холодом. Гадкое чувство. Я потёр щеку, чтобы разогнать в пальцах кровь.       — Чего я боюсь?       — Осуждения. Вот что неприемлемо. Это заставляет чувствовать себя виноватым за то, какой ты есть. Вот ты, к примеру, подпускаешь к себе только тех, кто не осуждает. Я знаю, кто ты и кем был, Малфой. И я тебя тоже не осуждаю, потому что понимаю, каково это, слышать, что ты не такой человек, каким должен быть. Что в тебе что-то разладилось, что тебе не место там, где хочется быть. Знаешь, да, у меня ни черта нет, и у тебя тоже. Да, рядом с таким же человеком, как я, мне лучше. Почему это плохо?       Я вскочил, слова будто ударили под дых.       — Это всё? Только в этом дело?       — Не только, но это тоже важно, — тихо ответила она. — Я думаю, это действительно в какой-то мере нас объединяет.       — Ты не понимаешь, да? — В собственном голосе я услышал насмешку, хоть смеяться вовсе не хотелось. — У тебя ничего нет, потому что ты сама отказалась, а у меня всё отобрали! Разницу чувствуешь?       — А что у меня есть? — Сидящая напротив фигура тоже поднялась, сделала несколько шагов вперёд, так, что оказалась почти вплотную. Грейнджер глядела прямо в глаза. — Что ты мне предлагаешь делать? Строить вид, что мне нравится, что за каждым моим шагом следят? — Она с силой ткнула пальцем мне в грудь. — Ложиться в постель к нелюбимому мужчине, потому что от меня этого ждут? Или вернуть родителям память и постараться объяснить, почему их дочь старше на десять лет, чем они помнили?       Грейнджер резко отпрянула. Её рука взвилась ко лбу, она заходила из стороны в сторону.       — Я не… — Хотел было сказать, что вовсе не то имею в виду, но продолжать не стал, просто не смог.       — Я справляюсь так, как умею. — Она остановилась возле стула, скрестив руки на груди. — Ты справляешься по-своему. Почему этого недостаточно? Почему нельзя просто жить, без всяких советов?       — Я ничего подобного тебе не советовал! — повысив голос, я подступил к ней.       — Ты сказал пойти на этот проклятый ужин! — А потом она заговорила деланным голоском: — Ах, Грейнджер, тебе не стоит быть подлой!       — Хочешь сказать, виноват я?       — Хочу сказать: вот что бывает, когда я следую чьим-то советам.       — Да ты ведь ни за что бы сама свою рыжую псину не бросила, совестливая ты наша! И я никогда не заставлял тебя делать то, чего бы ты сама не хотела, в отличие от твоих драгоценных друзей.       — Я знаю, что сама виновата, но я никого никогда не просила решать мои проблемы! Ни тебя, ни кого-то другого!       Грейнджер резко вдохнула, будто поперхнулась, и метнулась в сторону двери. Я перехватил её за запястье и потянул на себя. Повинуясь этому движению, её тело развернулось, ещё секунда — и она оказалась в моих объятиях. Грейнджер это не понравилось. Она задёргала плечами, пытаясь вырваться из хватки. Я крепко прижал её руки к телу, но она не оставляла попыток высвободиться. Со стороны это молчаливое сопротивление наверняка выглядело так, будто я хотел её арестовать, а не успокоить.       — Грейнджер, хватит!       — Отпусти меня!       — Успокойся.       Она резко перестала брыкаться, только продолжала гневно дышать. Её лицо было на уровне моего, и я чувствовал его жар. Всё тело под одеждой покрылось липким потом.       — Просто отпусти меня, Малфой, — холодно потребовала она.       — Чёрт возьми… Я хочу, чтобы ты успокоилась.       Тон, ровный, перебивал колотящееся сердце. И тут же я понял, что Грейнджер всё ещё пьяна. Пусть не так сильно, но всё же. Она закрыла глаза, по щекам потекли слёзы. А потом она уткнулась лбом в моё плечо. Когда подняла голову и шмыгнула носом, я ослабил хватку. Но её пальцы вцепились в мою куртку.       — Неужели недостаточно того, что я — это я? Почему всегда нужно искать какое-то объяснение?       — Мне этого достаточно. Но я не хочу быть поводом или оправданием, ясно? Ты понимаешь, о чём я говорю?       — Это не так.       — Если тебе нужен кто-то, за кем можно спрятаться, то я не тот человек. Сейчас тебе несладко приходится, но я не хочу, чтобы ты…       — Я тебя не использую. Я ведь уже говорила. Ты, конечно, ни в чём не виноват, прости, я не хотела так говорить.       — Ладно, слушай… Я тоже не хотел, ясно?       Сказал это, глядя ей в глаза. Поняла ли она, что я имею в виду слёзы, или истолковала по-своему — какая разница? Мне и правда тошно от сказанного, но как никогда хотелось, чтобы её слова были правдой.       От её лица теперь исходит ещё больший жар. Оно так близко, что казалось, будто горит от слёз моё лицо. Грейнджер смотрела долго, целую вечность. Словно хотела рассмотреть какой-то ответ.       Она потянулась ко мне, продолжая смотреть в глаза. Я будто слышу, как из приоткрытых губ доносится «ну же, Малфой, ну же!». Оставался всего-то шаг, чтобы переступить границу дозволенного. Но дозволенного — кем? В полумраке, где не раздавалось ни звука, я поцеловал её. Чувствуя, как по всему напряжённому телу прокатываются холодные волны, не мог перестать думать, что это ошибка. И горячие губы. И осторожная страсть, с которой она ответила. И её податливое тело. Я притянул её к себе. Рука скользнула в волосы — и бешеное желание сделать это не просто не отпустило, но накрыло по новой. Под веками закружили звёзды и затанцевали тёмные пятна, и напряжение было невыносимым. Сводящим всё тело. Скручивающим узлом внутренности. Что бывает в такие моменты в кино? Герои понимают, что не могут друг без друга жить. Продолжают поцелуй. Идут в спальню, по дороге раздеваясь, ударяясь о стены и дверные косяки, а после занимаются сексом? Вроде бы, так. Жаль, что мы не в кино. Смотрелось бы это эффектно.       Её пальцы скользнули вниз, под одежду. Кровать так близко, всего в паре шагов. Она не хотела останавливаться, а я понял, что ещё немного — и остановиться просто не смогу. Я разорвал поцелуй. Заниматься сексом с нетрезвой, запутавшейся и заплаканной женщиной… Это слишком. Даже несмотря на то, что сейчас этого хочется больше всего на свете. А кровать так и жжёт спину одним только своим присутствием. Безмолвный свидетель едва не совершённой ошибки.       — Что? — тихо спросила Грейнджер.       Я отстранился совсем немного, но она поняла намерение. Широко распахнутые тёмные глаза глядели затуманенным взором. Ладони через свитер ощущали жар её кожи. Она прекрасна как никогда.       — Надо поспать. Завтра ведь работать. — И я сделал ещё шаг назад, всеми фибрами души отрицая такое рациональное поведение.       Грейнджер кивнула. Не говоря ни слова, она вышла из комнаты. Оно и к лучшему.