Пятеро в молчании

      Я вытянул руку, коснулся её горячего плеча и отодвинул в сторону, вторгаясь в дом.       — Сделаешь мне кофе? На улице холод собачий.       Я чувствовал за спиной её взгляд — злой и колючий. Определённо, приходить сюда было идиотским поступком, самой невероятной глупостью, которую я мог натворить. Но Грейнджер совершила такую же ошибку: она закрыла за мной дверь. Запечатала нас в своём доме, в своём пространстве, которое я нарушил. Запечатала в своём запахе. Осталось заколотить гвозди в этот гроб и помолиться.       В голове туман. Я достал палочку, желая избавиться от отвратительного чувства прилипшей одежды. Но Грейнджер, появившаяся передо мной, резко выдернула её.        — В моём доме не пользуются магией, забыл?       Тот же холод в голосе и взгляде, от которых кипели и плавились мозги. Я безразлично осмотрел коридор и лестницу на второй этаж, чувствуя на себе тяжёлый взгляд. Снова внутри взросла сила, которая заставила меня сделать это — прийти и постучать в двери. Но хочется большего. Хочется понять, насколько можно ещё обнаглеть. Довести её до критической точки? Определённо. Вновь почувствовать на себе её жаркий гнев. Давай, Грейнджер, кричи. Скажи, какой я ублюдок, ударь меня — просто дай то, что мне нужно, чтобы затушить этот бесконечный пожар. Чтобы утолить жажду. Разве это сложно?       — Я… — Она оглядела меня с ног до головы и сглотнула. — Принесу тебе одежду. Кухня там, если ты забыл.       Махнув рукой в сторону, она стала подниматься по лестнице. Оставив куртку у входа, насквозь мокрый, я поплёлся туда, куда «попросили». Кухня всё такая же холодная. Необжитая. Неуютная. Перед глазами мелькнули белые фасады кухонных шкафов и синяя плитка с чудны́м узором на полу. Занавески на окнах задёрнуты наглухо. Они дрожат от ветра, слышен шум дождя. Окно определённо чуть приоткрыто.       Мне с трудом удалось подавить навязчивую мысль, что Грейнджер оставила его приоткрытым намеренно; будто в самых дальних глубинах души она ждала незваного гостя, однажды так бесцеремонно уже влезшего в это окно. Но, проходя мимо гостиной, я заметил включенный телевизор, хоть и без звука, и расстеленный на диване плед. Может, она просто проводила время дома, а я напридумывал себе чёрт знает что.       Я стянул толстовку, бросил на спинку стула. На столе лежал телефон, поблескивая в свете кухни чёрным глянцевым экраном. Мою палочку, видимо, она забрала с собой, а я даже этого не заметил. Вокруг чисто и идеально — мне тут не место, потому как я чувствую себя куском дерьма. Запачкать бы здесь всё, разрушить стерильность журнальной картинки. Наверное, то просто моя злость на себя — за то, что посмел притащиться. По-детски и глупо. Она же так спокойна, хотя в её спокойствии всегда есть подвох. Когда появляется «каменная» маска, то на самом деле Грейнджер в бешенстве. Я оглядел руку, на которой чётко видны синяки от её кулаков. Порадуется, наверное, когда увидит своё творение.       Сейчас она вернётся, и придётся сказать то, ради чего я сюда притащился. Придётся, потому как с расстояния пройденного пути я понимаю, что иначе нельзя. Больше — нет.       Я услышал тихие шаги и сжался от предвкушения — её лица и её голоса. Когда обернулся, то еле успел вытянуть руку, чтобы поймать летящую в меня… футболку? Очень гостеприимно.       — Можешь переодеться в ванной.       В ушах застыл её голос. Грейнджер стоит в дверях, оперевшись о косяк. Из кармана домашних брюк торчит моя волшебная палочка. Она обняла себя за плечи, будто я принёс холод в её дом.       — Так я могу рассчитывать на кофе?       — Что это значит?       Я чувствовал взгляд, когда стягивал мокрую футболку, отложив сухую на стол. Да, разумеется, смотри, Грейнджер. Белые полосы шрамов, которые оставил Поттер своим заклинанием. Метка, грязным пятном сереющая на руке. Но мне вдруг действительно захотелось, чтобы она увидела. Чтобы она смотрела. Может, это напомнит ей, каким человеком я был. Может, поймёт, хотя бы интуитивно, что ничего так сильно мне не хочется, как стать кем-то другим. Хотя бы сегодня, хотя бы сейчас — для неё.       — Ответь, Малфой.       — Ты мне нужна. — Я отшвырнул футболку на пол. — Разве это неочевидно?       — Ты меня прогнал.       — Я ошибся.       Кожа, влажная, будто вся стянулась — то ли от её взгляда, то ли от собственной неуместности. Её глаза, стеклянные, широко распахнутые, глядят неотрывно. Губы дрогнули, и она будто обмякла.       — Тебе всегда будет кто-то нужен, хоть ты этого никогда не признаешь, — ответила она, проходя мимо, к плите.       Такая реакция вытащила откуда-то из прошлого забытые — но никуда так и не ушедшие — гадливые чувства тоски и неприкаянности. Даже страх: остаться лишь заголовком на пожелтевшей странице. Эти въедливые ощущения преследовали и в послевоенный период, и тогда, когда мы с матерью оставались вдвоём в поместье. И после, когда она уехала. Не отступили они и во время учёбы в центре. Но в школе пришлось труднее всего, потому как слишком свежа была память о жизни, из которой меня выбросило. Постоянно держащаяся на самом верху мысль о собственной ненужности этому новому миру, который только-только отпускал корни.       Она стоит спиной, на расстоянии вытянутой руки. Давно ли я меряю расстояние между нами возможностью прикоснуться? А если и так, то Грейнджер явно на другой планете.       Я шагнул к ней в тот момент, когда она развернулась. Вот так, лицом к лицу, пора наконец поставить точку. Теперь я вижу, что в уголках покрасневших глаз застыли бусины слёз. Эта перемена ничуть не расстроила — пожалуйста, заплачь, я не против, — наоборот, дала силу открыть рот и озвучить то, что слишком долго оставалось несказанным.       — Мы много друг другу наговорили, слишком много. И я много чего сделал, о чём жалею и буду жалеть всю жизнь. Ты знаешь, что пытаюсь стать кем-то лучшим. Пытаюсь, поверь. Я хочу этого. Я хочу, чтобы ты мне верила. Да, мне… ещё многое предстоит понять. И во многом разобраться. Но мне кажется, я знаю…       Она глубоко вдохнула, словно собралась что-то сказать. Но нет, по-прежнему молчит. Слезинка сорвалась из уголка глаза и покатилась по щеке. Я поймал её и растёр между пальцами.       — Я знаю, каким человеком хочу быть. Может, впервые за долгое время. И чувствую, что могу стать им только рядом с тобой. Может, это неправильно. Но ты права, чёрт возьми… Я всё в своей жизни проебал. Но больше не хочу.       До этого момента она не смотрела на меня, но вдруг подняла глаза. Взгляд мутный, смазанный, будто направленный насквозь.       — Ты сказал, что прав.       — Прости меня.       Эти слова будто насильно содрались с языка, так, что его теперь саднило. Но никогда ни в чём я не был так уверен, как сейчас — в них.       — За что ты извиняешься? — тихим дрогнувшим голосом спросила она и снова повернулась спиной. Её нетерпеливые жесты были беспорядочными — взяла в руки полотенце, скомкала в руках, отбросила, взялась за чайник, но отпустила.       Грейнджер так ничего и не предприняла, практически зажатая между мной и кухонными шкафами. Нет, Грейнджер, на этот раз ты никуда не уйдёшь.       — Повернись. Посмотри на меня.       Она послушалась, хотя движения её стали медленными и неуверенными. Она повернулась, но глаза опущены.       — Посмотри на меня!       Я взял её за подбородок и поднял лицо так, чтобы она смотрела на меня. Никакого сопротивления.       — Я не говорю, что не прав. Я прав, и ты знаешь это. Но я не имел права лезть в то, с чем ты должна разобраться сама. Это твои демоны, Грейнджер, и ты сама должна решить, что с ними делать. Я не должен был говорить тебе то, что сказал. Не должен, и за это я прошу прощения.       Легко, почти невесомо провёл рукой по её щеке. Она прикрыла глаза, и лицо исказилось, она вот-вот разрыдается по-настоящему.       — Боже мой… — прошептала она и закрыла лицо ладонями, едва коснувшись моей руки.       Грейнджер вжалась спиной в кухонный шкаф, будто боясь упасть. Я чувствовал голой кожей её влажные волосы. Наверное, так и сходят с ума? Наверное, она слышит, как сильно, как громко бьётся сердце. Я обнял её за плечи и притянул к себе. Чтобы Грейнджер точно почувствовала это: как моё сердце готово катапультироваться прямо в неё. Её грудь вздымается часто-часто, словно не хватает воздуха в этой огромной, холодной, неуютной кухне.       Она распахнула глаза — с какой-то новой тенью на дне зрачков.       — Боже мой, я… Какая же я дура!       — Может, иногда.       У неё вырвался смешок, и она мягко высвободилась из моих объятий.       — Ты неисправим. Просто неисправим… — Она замотала головой, но на губах не было и тени прежней нервной усмешки, которая явно вырвалась против её воли. — Ты грубый. Нелюдимый. Ты бываешь… жесток. Ты невыносим. Ты эгоист, ты… не похож ни на кого из тех, кого я знаю.       — Слушай…       — Нет. Это ты послушай. В тебе слишком много того, что я предпочитаю обходить стороной. Но я не могу понять… — Она затрясла головой и смотрела так, будто действительно обвиняла. — Почему я не могу перестать думать о твоих словах? Почему сказанное именно тобой причиняет мне такую боль?       — Я не знаю...       — Какое право я имела решать за них? — Грейнджер сделала акцент на последнем слове, хотя я и так понял, кого она имеет в виду. — Как я могла так поступить с ними? Какое право имела решать, что им чувствовать, если со мной…       Она снова зашлась в приступе всхлипов. Я не мог оторвать взгляда от лица, вдруг расцветшего новыми эмоциями.       — Если со мной что-то случится? — закончила Грейнджер, переборов себя. — Прошло столько лет, а я… Как мне это объяснить? Как я могу им это объяснить? Драко, я… устала. Чёрт возьми, мне страшно.       Голос её набирал обороты, и мне казалось, что ещё мгновение — и она закричит.       — Я не знаю, что сказать, Грейнджер. Знаю только одно. Прошлое не изменить. Можно попытаться исправить что-то здесь, в настоящем.       Она вдруг прыснула. Вырвавшийся смешок вышел болезненным и ни капли не радостным — как иногда бывает от вдруг нашедшего горестного озарения.       — Ты бежишь от прошлого, а я не вижу своё будущее. Разве не забавно, что вместе у нас есть только настоящее?       Сначала эти слова вызвали отторжение. Тоску, которую наверняка сейчас испытывает и она. Но мгновение спустя различил в них и надежду — пусть только ростки, но всё же. Впервые Грейнджер озвучила истинные мысли именно так, а не ходя вокруг да около.       — Да уж, — сказал я, вспомнив разговор брата и сестры Уизли. И пачку билетов на самолёт до Австралии, которые так и остались пылиться где-нибудь в ящике. — Диагноз неутешительный.       Грейнджер неуверенно пожала плечами, устало склонив голову. Это вышло легко и естественно. Так обычно, будто в подобных разговорах нет ничего особенного. Она и раньше неоднократно доказывала — после того, как вычеркнула из списка подозреваемых, — что я не вызываю у неё физической неловкости. И чем дальше шло дело, тем становилось понятнее, что это касается и дел душевных. Со всё возрастающей уверенностью я говорил себе, что понимаю её, по крайней мере, пытаюсь; и делал это сознательно, анализируя и постоянно думая о Грейнджер и её проблемах, чувствах, мыслях и словах — не понимая, зачем стоит так сильно погружаться в отношения, которые не просто могут закончиться в любой момент, а вообще не имеют права на существование.       — Но ты говорила, что нужно жить своей жизнью.       — Да. Говорила.       — Хорошая мысль.       — Пора бы мне самой начать следовать своим советам.       Она шмыгнула носом и вытерла лицо тыльной стороной руки.       — Ты не обязана проходить через это в одиночку. Люди, которые тебя… которым ты дорога… — Я выдохнул, слова давались физически тяжело: — Хочу сказать, что есть люди, которым ты важна.       Я замолк, потому как поймал её взгляд, в котором прочёл вопрос — или так только показалось. На что я рассчитывал после сказанного вчера и сегодня? На ещё одну пощёчину, на запертую дверь, на холодность и невозможность быть услышанным — возможно. Но не на то, что женщина, которая с некоторых пор слишком сильно тревожит моё душевное спокойствие, будет так на меня смотреть. Что мне самому доведётся говорить ей такие вещи. Сегодняшней обнажённости чувств я не могу найти никакого оправдания, ни для себя, ни для неё.       — Да, в этом всё и дело, — заговорила она, снова было занявшись чайником, но тут же повернулась обратно. — Есть люди, которым не всё равно. Я знаю. Но иногда они сводят меня с ума. Да, я знаю, что нужно двигаться дальше. Знаю, Малфой, поверь. Но я не могу. Может, кто-то скажет, что я запуталась и просто отрицаю реальность. Но мне…       — Страшно.       — Да. И я не знаю, как это выразить. Не знаю, как объясниться! То, что мы расстались с Роном… — Она облизнула губы. — Вернее, то, что я смогла сказать ему правду… Знаешь, мне полегчало. Я думала, что дальше будет проще. Это первый шаг к тому, чтобы понять, чего я хочу и что мне делать. Но ведь всё куда сложнее, и проблема, конечно, не в Роне. Как тебе объяснить…       Она замолчала и поёжилась. А потом заговорила снова:       — Расстаться с Роном вот так, окончательно, это большая перемена для меня. После войны хотелось только стабильности, только бы вернуть всё на свои места. Школа, Рон, Гарри… Это то, к чему я привыкла. Это как почва под ногами. Да, время шло, а я так и не двигалась с места. Мне было спокойнее, когда жизнь шла привычным чередом. Потом на место школы пришёл центр, потом работа… И это так плавно переходило одно в другое, что мне казалось, будто всё в порядке. Я думала о маме с папой, как они там без меня. И в какой-то момент пришло озарение, знаешь… Их нынешняя жизнь для них тоже привычна. Как моя — без них. Есть свой уклад, они в безопасности. Я представила, каково это, разрушить привычное течение их жизней своим появлением. Какую боль им причинит то, что меня не было столько времени. Столько упущенных возможностей. Мне самой было чертовски страшно. Я нашла кучу причин, Малфой, просто кучу причин не возвращать им память. Я занялась работой, но ни на минуту не переставала о них думать. И верила в свои оправдания. Работа — единственная стабильная вещь в моей жизни. Ни прошлого, ни будущего, но разве это имеет значение? Работа не укорит меня, что я пропустила ужин. Не появилась на рождественской вечеринке. Не будет говорить, что нужно что-то делать со своей жизнью. Не будет предлагать выйти за неё замуж. Не будет говорить о том, что я себя потеряла, напоминать, что мне уже двадцать семь, но я так себя и не нашла. Что никто не ждёт меня дома. А потом появился ты, и я… Не знаю, Малфой. Наверное, нашла в тебе то, что мне было нужно.       Она смотрела так, будто и ждала реакции, и не хотела её видеть: с твёрдостью уверенного в себе человека и с опасливостью загнанного зверька.       Вдруг я обнаружил себя сидящим на полу, скрестив ноги, будто намеревался заняться медитацией. Я даже не заметил, как это произошло. Грейнджер, прижавшись спиной к дверце кухонного шкафа и подобрав под себя ноги, нервно покусывала нижнюю губу.       — Нет, не оправдание. — Она потёрла лоб, глянула на меня, а потом продолжила: — Утешение. Я не жалею, что порвала с Роном, и дело тут не в тебе или твоих словах. Это нужно было сделать давно. Но эта перемена меня напугала. Меня бросает в холодный пот, как только я думаю, чтобы что-то изменить. Что-то решить. Что-то запланировать… Нечто, что нарушит привычный уклад. Есть только сегодня, в нём я и живу. Но я посмотрела на тебя и подумала: у него получается жить, работать, меняться, и его ничуть это не смущает. Ему как-то удалось найти баланс и не чувствовать себя обязанным кому-то за это. Пусть хотя бы на этом отрезке жизни, но удалось. Может, мне просто не хватило правильных слов и твёрдости отстоять свои границы перед Гарри, Роном и остальными. Да, перемены — это часть жизни, не стоит бояться, но я должна сама дойти до этого. Хотя бы найти повод, чтобы начать думать в этом направлении.       Наблюдая за ней, в какой-то момент я понял, что черпал из неё вдохновение. Нет, скорее силу. Некое чувство равновесия. А Грейнджер в это время занималась тем же самым? Забавно.       — Ты ведь понимаешь теперь, что всё далеко не так просто.       — Да, понимаю. Теперь я понимаю, что твои тараканы могут посоревноваться с моими, — сказала она и слабо улыбнулась.       Мне многое хотелось ей сказать. Многое, но мысль никак не могла оформиться в слова. Например, то, что и она тоже была для меня утешением, даже когда срывалась, кричала и говорила гадости. Если бы не Грейнджер со своей опасной правдой и откровенностью — что тогда?       — Прости меня за вчерашнее. — Она кивнула на мою руку.       — Забудь, меня целовали крепче.       Повторив за Кэти, подумал, что должен объясниться. Я уже рассказал, как было дело — когда Грейнджер обнаружила её волос, — но поверила ли она?       Она скользнула взглядом по метке, потом он переместился на шрамы на груди и животе. Я чувствовал этот взгляд, будто незримые кончики пальцев касаются кожи.       — Мне не стоило всё так выкручивать с Нэнси. И про остальное я тоже наврала.       Она так выделила «остальное», что не было сомнений — имеется в виду попытка зацепить словами о ничего не значащем поцелуе.       — Между мной и Кэти…       — Прекрати, — перебила она, закачав головой. — Ты не обязан.       — Я знаю, что не обязан. Но я хочу, чтобы ты знала — это правда. Между нами ничего не было. И про то, что её порезали, тоже правда. Я не мог снова бросить её там. Я продам отцовский перстень, и она уедет во Францию учиться на магозоолога. Так мы договорились.       — Ты бываешь хорошим человеком, Драко Малфой, — вдруг сказала она, склонив голову и глядя мне прямо в глаза.       Я усмехнулся и поднялся на ноги, взяв со стола футболку. Грейнджер тоже поднялась.       — А из меня не очень хорошая хозяйка. Гость сидел на полу и не получил даже чашки кофе.       — Я сам этим займусь, с твоей скоростью мы сегодня точно кофе не выпьем. Когда я оказался под проливным дождём, то горел одной мыслью: не позволить Грейнджер с такой спокойной безразличностью спустить то, что между нами было. Не ожидая отклика, я не продумывал план настолько далеко, а теперь наверняка воцарится неловкая пауза, и единственное, о чём мы оба будем думать — чтобы я поскорее убрался из этого дома. Но убираться мне не хочется.       Грейнджер будто не услышала моих слов и занялась чайником — в который раз — сама. Её волосы почти высохли, пока мы говорили, и теперь снова приобретали вид пушистой копны, мягко укрывавшей плечи. Подойдя к ней со спины, я собирался аккуратно отодвинуть её в сторону. Но как только коснулся пальцами её рук, она вздрогнула.       — Что ты делаешь?       Она повернулась ко мне лицом, снова оказавшись между мной и кухонных шкафом. Хочу сделать кофе — было бы верным ответом, но я только прикусил щеку.       «И про остальное я тоже наврала».       Слишком отчётливо я увидел момент, когда она была в моих руках посреди гостиничного номера. Так отчётливо, словно мы вернулись в то мгновение. Стоило бы сейчас уйти — и чёрт с этим кофе, — и чтобы это вспомнилось, например, в ду́ше. Я заметил это ещё на пороге дома, однако быстро отбросил. Но теперь то, что под свободным топом на бретельках у неё ничего нет, волновало даже больше, чем момент, когда с неё чуть не свалилось полотенце.       — Ничего не делаю.       Она не сделала попытки отодвинуться, как сделала бы, если бы не хотела вторжения в личное пространство.       — Малфой? — как-то испуганно шепнула она, впившись пальцами в столешницу позади себя.       Её кожа под моими пальцами покрылась мурашками. Опьяняющая смесь ощущений — я будто загнал её в угол и оборвал все пути к отступлению. Назад пути нет, просто не существует. Я не хочу больше убегать. Не хочу, чёрт возьми.       Я коснулся губами её шеи, оставив короткий поцелуй. Предупредительный. Просто чтобы обозначить: если и стоит повернуть назад, если и стоит остановиться, оттолкнуть, попросить уйти — то именно здесь. Она коротко выдохнула, закрыла глаза и склонила голову, открывая шею. Позволяя касаться себя. Это ответ — мне развязали руки. Мне пришлось снова притянуть её к себе за подбородок, чтобы она посмотрела на меня с тем вспыхнувшим желанием, которое я чувствовал под её кожей.       Лёгкие будто взорвались, когда Грейнджер чуть приподнялась на носки, чтобы поцеловать. Она так сильно впилась в меня ногтями, что на спине наверняка останутся следы. Плевать, этим она только заводит сильнее, так, что тянет в паху, и хочется ещё. И ещё. И столько «ещё», сколько хватит на эту ночь. Я хотел чувствовать только её дрожь и пульсацию собственного тела. Контраст наших тел одурманивает. Я обжигался о неё, о её шею, притягивая к себе. Настолько, чтобы стать единым целым. Сумасшествие. И я действительно схожу с ума. Её поцелуй — горячий, влажный. Хочется впиться в неё зубами до хриплого звериного рыка. Она отстранилась и посмотрела на меня. Зрачки расширены, она в дурмане. Наверное, я тоже там.       — Похоже, кофе откладывается? — тихо спросила она прежде, чем снова поцеловать.       Её тело податливое, она невесома в моих руках. Грейнджер застонала от того, как сильно я притянул её к себе, усаживая на бёдра, вжимая в долбанный кухонный стол, двигаясь в такт её вздохов. Она хочет меня, хочет здесь и сейчас, я слышу, вижу и чувствую это. Не так, как в прошлый раз — запутавшаяся, она не понимала, чего желала на самом деле. Теперь же взгляд чистый, яркий, искрящийся… Просто катастрофа.       Её горячее дыхание обожгло кожу. Я наблюдал прекрасный, ни с чем несравнимый момент: она сломалась. Да так, что её похоть можно ощутить физически, стоит только сомкнуть руку в воздухе.       Я опустил её на ноги.       — Развернись к столу… Чёрт возьми, развернись, или клянусь, я не сдержусь…       Я запыхался только от того, как она без вопросов подчинилась. Поднял голову и замер, встретившись с её взглядом в полуобороте. Гермиона смотрела на меня так, как никогда ещё не смотрела. Словно только здесь и сейчас, именно сегодня она наконец перестала притворяться. Мы оба перестали. Маски сброшены, карты открыты, а разум окутывает туман. Пожирая всё и вся, он подталкивает к той черте, что граничит со способностью держать себя в руках и желанием жёстко взять её возле чёртового стола в её чёртовом доме, выбросив из головы всё ненужное.       Я потянул за лямки её топа, вниз, задев пальцами твёрдые соски. Гермиона запрокинула голову мне на плечо, вжавшись задницей в пах. Она хуже Непростительного. Она делает мне больно только своим видом. Я хочу её. Её всю. Хочу чувствовать запах волос. Жар тела. Слышать её стон, когда я резко наклонил её вперед. Из её лёгких вырывался выдох. Я чувствовал его на своей ладони, когда закрыл ей рот.       — Тише…       Пряжка на джинсах клацнула так, будто захлопнулась мышеловка. Слишком нетерпеливо. Слишком — всё это. К чёрту джинсы, туда же её штаны. Я перенёс руку от губ к щеке, повернул её лицо так, чтобы вновь встретиться взглядами. Смотри же, Грейнджер, смотри, что ты делаешь со мной.       — Боже… — Она почти задыхалась, когда я навис над её телом. — Малфой, пожалуйста…       Я даже не пытался скрыть то животное желание, что растекалось по венам, просто ворвался в неё до упора, кусая в плечо. В ней жарко и влажно. В ней так, как надо мне. Я дал волю зверю, и Грейнджер эта грубость и резкость только завела. Удивительное единение такта, биения сердец, будто мысли стали едиными на двоих. Я не могу позволить распасться этой удивительной связи. Толчки быстрые, с оттягом, словно у нас совсем нет времени, а есть только сегодня. А может, это и есть наше общее настоящее.       Чувствуя в ладони её горло, я почти физически ощущал рваные стоны, вылетавшие из него. Чуть сдавил его, чтобы убрать это ненужное «почти». Больше никаких границ и никаких полумер.       — Грейнджер, ты такая…       Но я не мог позволить себе озвучить предложение до конца, потому что последнее, что мне сейчас нужно — это разговоры. Нужно чувствовать только её. В ней. На ней. Я хочу всю Грейнджер. До последнего вздоха. До слёз из глаз.       — Драко, пожалуйста…       Слова ударили под дых, и я больше не сдерживался, набирая темп. А Грейнджер — хуже дьявола. Она подмахивала бёдрами, подстраивалась. Это сон… Чёртов сон. Трахать её жестко и агрессивно, яростно и умопомрачающе на этой проклятой стерильной кухне. Слушать её стоны и мольбы. Я хотел этого. Хотел всегда. Это моё проклятье. Я вкусил то, что не смогу забыть. Не смогу больше отдать.       Тело Грейнджер, разрываемое стоном, напряглось. Я чувствовал, как сжимаются её мышцы вокруг члена. Это опьянило. В ней — неистово потрясающе. Я наклонился к её уху, чтобы на выдохе, на последнем толчке, прошептать:       — Посмотри… Посмотри на меня, Гермиона.

*

      Ощущение от пребывания между сном и явью дарило непривычную лёгкость. Абсолютно точно я знаю две вещи. Первое — я лежу на спине, без одежды, ощущая под собой мягкость чужого матраса. Второе, вытекающее из первого — это постель Грейнджер, а она рядом и совершенно обнажённая. Последняя мысль особенно отчётливо пропечаталась в мозгу, и я открыл глаза.       Грейнджер, скрытая одеялом до самых плеч, лежала на боку и смотрела на меня.       — Привет, — сказала она и улыбнулась, прекрасная в бледном свете утреннего солнца.       — Ты смотрела, как я сплю?       — Совсем немного. — Грейнджер зажмурилась. — Перед пробуждением у тебя так смешно нос морщится.       — Правда? — Я тоже повернулся на бок и провёл рукой под одеялом по её бедру.       — Чистейшая!       Она коротко хохотнула и дёрнулась, спасаясь от моей руки, но я успел её поймать и потянул на себя.       — Больше ты никуда от меня не сбежишь.       Она чуть порозовела — странно заливаться румянцем, лёжа утром в постели с мужчиной — и перевернулась на живот. Теперь её лицо скрывала тень, а свет мягко касался плеч. Волосы походили на чёрт знает что, но она выглядела безупречно. Я заправил прядь её волос за ухо, провёл пальцем по брови, которую рассекал маленький шрам.       — Откуда это у тебя?       — Долгая история.       — А ты расскажи коротко.       Я приподнялся на локтях, чтобы найти на полу часы. Но обнаружил, что даже их не снял. Стрелки замерли на двенадцати минутах восьмого; значит, поспать удалось всего часа четыре. Я улыбнулся этой мысли, перебрав самые впечатляющие моменты прошедшей ночи, а Грейнджер закатила глаза, размышляя, после чего выдала:       — Джинни назвала это «несчастный случай с уличным музыкантом у фонтана в Барселоне».       Я немного помолчал, переваривая это, а Грейнджер залилась смехом.       — Ты спасла ему жизнь или подралась с ним?       — Скорее, второе.       — Ты меня дуришь?       — А ты как думаешь?       Она нашарила на полу штаны и майку и быстро натянула их. Но не настолько, чтобы я не успел ещё разок насладиться её телом. Она что-то сказала о том, что хочет обсудить рабочие планы на сегодня, а сама отправилась в душ, отказавшись взять меня с собой. Когда в коридоре хлопнула дверь ванной, я тупо подумал: удобно. Можно обсуждать работу, не вылезая из постели. Но потом решил, что это не совсем нормально, хотя и действительно забавно. Впрочем, озвучивать это я не собираюсь. Минут через десять Грейнджер снова появилась в дверях спальни, и пришлось окончательно соскребать себя с кровати. Спать охота невероятно.       — Мне тоже есть что сказать. Две темы: Купер и Форд, — сказал я.       Идея касательно Купера очертилась в мозгу так ясно и полно, будто была там всегда. Появилась она перед тем, как удалось заснуть, так мне казалось. Вернее, мелькнула мысль: нужно подойти к разговору под другим углом. Действовать решительно. Неожиданно. А потом всё сложилось само собой.       — Форд?       — Вчера я был у Блейза и Пэнси. Она кое-что рассказала, из чего я сделал некоторые выводы.       Лицо Грейнджер, прежде украшенное улыбчивыми морщинками возле глаз, помрачнело.       — Ладно… — Она закинула полотенце, которым вытирала волосы, на плечо. — Жду тебя внизу.       Я оглядел спальню, зацепившись взглядом за столик с зеркалом. Помимо всякой мелочи, вроде заколок, пилки для ногтей, расчёски и смятых фантиков, там лежит толстый ежедневник, из которого торчат цветные ярлычки, будто многочисленные языки. А ещё пустая чашка со следами помады и пара туфель бежевого цвета. Может, в гардеробной для её коллекции уже нет места?       Я поискал взглядом телефон, чтобы позвонить Стюарту, но наткнулся на фоторамки, которые стояли на комоде возле кровати. Чёрно-белая фотография, замершая во времени — она сама малышка и её родители. У меня при себе не было фотографий с, прости Мерлин, семьёй; часть подобного барахла мать забрала с собой, а часть так и осталась в поместье. Хотя, в архиве можно найти подшивки газет послевоенного времени и всласть полюбоваться тем, во что превратились Малфои. На другой фотографии — уже нормальной, живой — Грейнджер и её дружки. Она держала за руку Уизли, и он тоже касался её. Я подавил желание опрокинуть рамку смеющимися лицами вниз.       И вдруг подумал о вещи, которая привела в исступлённое бешенство, как бы ни метавшееся по венам, не имеющее права на выход: что бы ни случилось, Уизли всегда будет где-то поблизости. Она сказала, что он ей дорог. Он никуда не денется. Не исчезнет — она не позволит. То, что я стою сейчас посреди её спальни: что это значит?       Стало не по себе, будто я сделал что-то такое, чего делать не стоило, потому как непонятно, что будет дальше. Эта потеря контроля не должна была произойти. Не должна, но произошла, а так далеко я не задумывал. Натворить дел, а после барахтаться в собственном бессилии, будто жизнь мало проучила. И какого чёрта мы наделали?       А вот ещё одна фотография — Грейнджер сидит в кресле с большим котярой на коленях, ухмыляется через силу. Что-то неприятно кольнуло в затылке, отозвалось в позвоночнике. Она говорила, что у неё был полуниззл с глупым именем, и он пропал. Наверное, умер, раз так и не вернулся. А может, убежал. Другого ей не хотелось, она думала, что это будет предательством. Предательством… Идя в ванную, я думал только об одном: почему кот, мать его, именно рыжий?       На столе в кухне я обнаружил две чашки кофе и собственную палочку. Грейнджер стояла за дверцей раскрытого холодильника. Пока я был в душе, а после звонил Стюарту, чтобы договориться о встрече, она оделась — синяя юбка с чёрной блузкой, и причесалась — волосы убраны в хвост. Когда она выглянула из-за дверцы, то понял, что она успела немного подкраситься. Толстовка и футболка, аккуратно развешенные на спинке стула, высохли, и с чувством необъяснимого облегчения я сел, подвинув к себе дымящуюся чашку.       — Позавтракаем в кафе? — спросил я, отхлебнув восхитительного кофе. — Мне ещё нужно зайти домой и переодеться.       Она захлопнула дверцу, смерив меня новым взглядом «ты чертовски прав», который мне понравился, и подошла к столу. Я постарался не думать о рыжем полуниззле, чёрно-белых человечках на мёртвом фото, смеющихся лицах гриффиндорского трио и о тех временах, когда всё это было настоящим.       — Итак. — Она провела рукой по лбу и села. — У нас встреча с адвокатом Купера.       — А у меня в это время встреча с детективом из кентской полиции. Он сказал, что свободен только утром. Наверное, просто назло, воскресенье же.       Грейнджер, решившая в этот момент отпить кофе, чуть не подавилась.       — Он согласился на встречу в воскресенье? — не сумев скрыть удивления, громко спросила она. — Да ладно, шутишь?       — Почему я должен шутить?       — Вот козёл, — в сердцах бросила Грейнджер, состроив гримасу. — Меня он отшил, даже слушать не стал. Был согласен только на следующую неделю.       Мне вспомнилась её реакция на слова Эвершота. В общем-то, я понимаю её возмущение. Поставить на место таких типов, которые относятся с пренебрежением, и мне как глоток свежего воздуха.       Справившись с собой, она снова взялась за чашку, но пить не стала.       — Встреча с адвокатом Купера в десять. Понятия не имею, сколько это займёт. Но точно знаю, что он будет спрашивать: почему мы вчера копались в музее после ареста. Придётся держать оборону.       — Возьми с собой Стюарта. Ему пора бы поплотнее влиться в расследование.       Она кивнула и продолжила:       — В половину двенадцатого в музей подтянутся эксперты, чтобы продолжить работу, нам нужно быть там, их просто так не пустят. Также мы ждём информацию по машине, на которой уехал Остин, и сообщения от Люси, вернулся ли Назем в Лютный. Ты, кстати, говорил, что у тебя есть какая-то мысль по поводу Купера?       Я пересказал свою идею: выбить Купера из колеи прямым разговором об убийстве тет-а-тет после встречи с адвокатом. Пусть он догадывается о нашей осведомлённости. Пусть, но вряд ли ожидает, полагая, что совершил идеальное преступление, что кто-то придёт к нему и задаст определённые вопросы. Грейнджер с сомнением отнеслась к моей уверенности, что Купер не станет болтать с адвокатом об убийстве Софи до того, как ему выдвинут обвинение, да и о разговоре в целом.       — А если проболтается?       Впрочем, даже если очкарик и расскажет, что в отсутствие адвоката имела место подобная беседа, то на деле это никак не отразится, ведь никто и не собирался заставлять Купера говорить или свидетельствовать против себя. Целью было лишь только кое-что ему высказать и посмотреть на реакцию. Если всё произошло так, как я полагаю, и Купер наш убийца, то он прекрасно понимает: полиция тоже кое-что знает. А чего не знает точно, так о том догадывается. Скрывать от него предположения о случившемся в переулке Сохо перестало иметь смысл.       — Моё мнение таково: нам просто нечего терять, — для пущей убедительность добавил я. — Дело непростое, значит, и нам нужно придумать путь похитрее. Если мы ничего не предпримем, то Купера осудят за кражу, а мы останемся толпой идиотов.       — И про Лойда хочешь ему рассказать? Что он их с Софи видел?       — Да, Грейнджер. Я хочу рассказать ему всё. Он не боится нас, потому что уверен в своей безопасности. Мне это надоело. Если и это не собьёт с очкастой морды спеси, то уже ничто не собьёт.       — Ход конём, иначе и не скажешь, — задумчиво сказала Грейнджер, потирая подбородок.       — Мне нелегко это признавать... — Я допил кофе и отставил пустую чашку. — Но ты у нас начальница, без твоего одобрения я не пойду на этот шаг. Нехорошо прыгать через голову, но я не могу обратиться к Форду.       — Кстати, о нём. — Она приподняла брови, подхватив чашки и убрав их в раковину.       — Давай сначала выберемся отсюда. Я обещал Стюарту быть в отделе до половины десятого. Надо ещё успеть рассказать ему о планах.       Перед тем как покинуть дом, Грейнджер, как и я, подумала о Шарлотте Райн, которая могла быть где-то неподалёку. Пусть то было похоже на паранойю, но памятуя о том, как злился Поттер из-за статей в газетах, я решил, что это разумное поведение. Вряд ли кто-то мог видеть меня вчера, входящим в её дом; на улице стояла стена ливня. Но вот мы оба, выходящие из дома Гермионы Грейнджер ранним утром, можем натолкнуть на кое-какие мысли. Поттера точно инфаркт схватит. О собственной встрече с этой шустрой не по годам девчонкой я ещё не успел рассказать, но Грейнджер определённо стоит об этом знать. Может, она немного выдохнет, узнав, что та переключилась на меня.       Грейнджер сняла с дома антитрансгрессионные чары, чтобы я мог уйти незамеченным. Мы договорились встретиться в кафе через три квартала от её дома. Задача не такая уж и трудная, не требующая много времени, но я этим утром был слишком рассеян. Настроение, несмотря ни на что, снова приподнятое, и неспешная короткая прогулка показалась уместной. Когда наконец вошёл в кафе, то Грейнджер уже сидела там за самым дальним столиком, со скрытым меню лицом. Я узнал её по синей юбке.       За завтраком пересказывал разговор с Пэнси, а Грейнджер внимательно слушала. Так внимательно, что мой рассказ, очевидно, вышел куда интереснее, чем идея как следует подкрепиться перед рабочим днём. Она даже на треть не опустошила своей тарелки.       Когда закончил, Грейнджер, долив в чай молока и немного помолчав, сказала:       — Думаешь, Форд понял, что Нэнси шпионка…       — Или они были заодно.       — И Тейлор тоже это понял. Чтобы выгородить её и себя, Форд убил его?       — Знаю, звучит как бред, — не дав и слова ей сказать, перебил я. — Но подумай: Форд знал, что мы копали под Ноттов, не мог не знать. Как не мог не знать и того, что мистер Стоун общался с мистером Ноттом. Подчеркну, не просто общался, а состоял с ним в близком приятельстве даже после смерти жены, когда Стоуны совсем перестали бывать в обществе. Ладно, допустим, Форд тут ни при чём. Но ведь знание этих семейных подробностей никуда не делось, верно? Почему он промолчал? Хоть бы словом обмолвился, но нет. Почему он мог так поступить? А как он отреагировал на пропажу Стюарта? Ему будто плевать. Не потому ли, что он понимал, что произошло? Пусть он этого не делал, потому что в этот момент мы с тобой были с ним, но… А подправленный рапорт? Может, он…       — Ты на Форда всех собак повесить хочешь?       — Просто веду мысль. Это ведь не случайность, что отца Нотта арестовал Тейлор? Мы могли бы поговорить с самим Ноттом-старшим, знаешь… Спросить, что тогда произошло, кто там был.       Грейнджер раздражённо выдохнула и посмотрела в чашку так, будто там не чай, а смердящий сок.       — Расследование ведётся неофициально. Как, скажи на милость, ты предлагаешь это провернуть? И сколько это займёт?       — Разве министр магии не ваш друг? — без особого энтузиазма спросил я. Это лишь попытка собрать воедино все способы, которые доступны, задать все вопросы, которые мог, и получить на них конкретный ответ от того, чьи возможности превосходят мои. Или даже так: просто очистить совесть, чтобы не терзаться идеями, которые никуда не приведут.       — Это не имеет значения, — отрезала она, как я и ожидал. — В данной ситуации — нет. Министр тоже не всесильный. Нет официального расследования, с какой стати меня пустят в Азкабан? Или тебя? Или Гарри? А официального расследования Кингсли не допустит, пока не будет железных доказательств. Это не в его интересах, не в интересах новой политики и уж тем более не в интересах Министерства.       — Это несправедливо, — вырвалось у меня гораздо громче, чем стоило. — Интересы Министерства мешают работе департамента, разве нет? Разве нам не должны содействовать?       — Ситуация и так трещит по швам, — продолжала Грейнджер, не сбавляя оборотов. — Сначала доказательства, потом обвинения. Представь, если бы дело получило огласку. Тебя бы тоже обвинили, а люди просто так не забывают подобного. Это справедливо?       — Ну, когда ты так вывернула…       — Я не вывернула, Малфой, всё так и есть, — грубо отозвалась она, чуть ли не осыпая меня искрами.       Я проникся к ней уважением, которое превосходило то, что испытывал раньше. Она могла смягчиться после ночи, которую мы провели вместе, но этого не случилось. Я был этому рад.       — Ладно, принято. Ты права.       Пока она допивала чай, я рассказал про встречу с Шарлоттой Райн, но какой-то внятной реакции не получил и решил, что пока не до этого. Но она и сама понимала, что нужно быть поосторожнее с этой дамочкой.       Когда мы вышли на улицу, она сказала:       — Если это Форд, если он действительно в этом замешан... Прости, я не хочу сомневаться в словах Пэнси и её матери, но мне сложно в это поверить. Он один из немногих, на кого я могу положиться.       — Ты знаешь, почему он не пришёл на собрание?       — Вчера утром заходил в Министерство, чтобы объясниться. Сказал Гарри, что у него была жуткая мигрень. Похоже, подцепил простуду и не хотел никого заразить. Выпил парочку бодроперцовых и отлежался.       — Значит, приболел, несчастный. У них это, видимо, семейное.

*

      Хотя Кэти и постаралась устроить мне выволочку за ночные прогулки, я её урезонил. Хотел бы высказаться, что это не её чёртово дело, но грубить измотанной, нервной и явно проведшей ночь без сна Кэти перехотелось. Она переживала, как и все те годы, что я отсутствовал. А в периоды отчаяния и вовсе думала, что я умер. Сделав вид, что устыдился, я переоделся, привёл лицо в порядок и ушёл, отправив её спать, потому как терзать себя оправданиями был не намерен.       Ровно в девять пятнадцать я был на крыльце отдела. Стюарт только что въехал на парковку и жестом дал понять, чтобы я его подождал. Стоя на ступеньках, пригретый утренним лучом и образом Грейнджер, сидящей на мне, двигающейся в такт своим стонам, я прикрыл глаза в тот момент, когда напарник вылез из машины, закурил и направился в мою сторону.       — Ничто так не возвращает мужчине вкус к жизни, как ночь, полная любви, — вдруг раздалось совсем рядом.       — Чего?       Я открыл глаза и посмотрел на напарника. Он вздёрнул бровь.       — Что с тобой?       — Ты сейчас о чём? Про ночь, что-то там…       — Явно не о тебе, — усмехнулся он, затянулся и вдруг посерьёзнел. — Прости. Всё нормально?       — Я просто задумался. Отличное утро.       — Отличное утро? Ого. И что привело тебя к этой мысли?       Стюарт щелчком отправил окурок в сторону мусорного бака, не попал, кряхтя, спустился с крыльца, чтобы подобрать его и выбросить как положено.       Воскресное утро на Чалтон-стрит — немногочисленные прохожие и редко проезжающие авто. Наверняка многие, пахавшие всю неделю, предпочитали отсыпаться, а не торчать на улице, предвкушая очередной рабочий день. Я бы тоже с удовольствием повалялся в постели с Грейнджер, может, ещё бы вздремнул пару часиков, а потом мы бы снова занялись сексом, и в итоге выползли бы из спальни только ближе к обеду. Но мысль эта растворилась — воздух, прохладный, заполнил острый запах индийской еды, когда дверь соседствующей с отделом забегаловки приоткрылась. Оттуда выскочила девушка, немедля исчезнув за углом.       — Дело, — ответил я, поймав взгляд напарника, когда он вернулся. — Пошли-ка внутрь, есть что рассказать.       В фойе тихо и пусто, как и вчера. Мне нравится находиться в отделе по выходным, и тишиной, которая здесь стоит в эти дни, я откровенно наслаждаюсь. Как какой-нибудь зануда-трудоголик, получавший кайф от того, что, в отличие от остальных, относится к работе серьёзно, и не упускавший возможность козырнуть этим в любой подходящий и не очень момент.       Я пересказал Стюарту планы по поводу Купера, а также о том, что ему предстоит беседовать с ним и его адвокатом вместе с Грейнджер, пока я буду в Кенте. Мне хотелось, чтобы он отправился со мной, у него лучше получается общаться с маглами. Но мне пришлось смириться со своей долей. Лишь бы не вышло как в прошлый раз, когда пришлось улепётывать от Эвершота, который наверняка до сих пор думает, как это у его гостьи получилось переместиться с одного места на другое.       — Э-э... С Грейнджер? — спросил напарник, остановившись на пустом лестничном пролёте между вторым и третьим этажами. — Мне вчера показалось? Или ты говорил, что мы больше не сотрудничаем? —       Ну... — Я замялся, совершенно не подумав об этом аспекте, но продолжил говорить, понятия не имея, что хочу сказать: — Знаешь, мы… Мы же профи, да? Скандалить нет резона. Встретились, обсудили. Всё нормально. Сегодня она будет ждать нас в Министерстве. Я провожу тебя до её кабинета.       — Ого. — Он вытянул шею, будто хотел рассмотреть в моём лице какой-то другой ответ. — Когда вы успели?       Чтобы не смотреть на него, я продолжил подниматься, но Стюарт не отставал.       — Что успели?       — Обсудить.       — А-а... Вчера вечером.       — Я думал, ты пойдёшь на встречу с глубоко беременной подругой.       — Вечер, Стюарт, понятие растяжимое.       — Это был поздний вечер? Или…       — Что ты заладил? Мы всё решили, я же сказал! Двум взрослым и сознательным людям нечего делить.       — Ты имеешь в виду…       — Заткнись, приятель.       — Ладно-ладно, — протараторил он, усмехаясь. — Значит, мы снова в деле?       — Да, наверное, — неуверенно ответил я, первым вступая в коридор и по привычке оглядываясь на кабинет Форда.       Этот момент мы с Грейнджер не обсуждали, и я вдруг представил лицо Поттера, когда он снова увидит нас вместе или услышит моё имя из её уст. Да и остальные, ставшие свидетелями отвратительной сцены — так просто забудут?       — Ты сказал, что вы всё обсудили, — с новой усмешкой выдал он.       — Стюарт!       — Ладно, теперь точно всё.       Он разразился смехом на весь коридор. Словно в ответ на это, из приёмной Форда выглянула девушка и замахала рукой.       — Что она тут делает в воскресенье? — удивился напарник, прекратив насмехаться надо мной.       — Не успевает, наверное, — объяснил я, вспомнив вчерашнее состояние Стейси, чуть не плачущей над кипой документов.       Но тот факт, что она на мгновение исчезла, а потом снова появилась, на этот раз выйдя в коридор, внесло коррективы в приподнятое настроение.       — Ох, не к добру это.       — Привет. — Стейси, когда мы подошли к ней, кивнула. А потом заговорила, обращаясь только ко мне: — Я ещё раз хотела сказать спасибо за вчерашнюю помощь.       — Надеюсь, дело только в этом? — Я скользнул взглядом по приоткрытой двери в приёмную. — Форд у себя?       — Нет, и поэтому я здесь. Хочу к понедельнику разобрать всю поступившую вчера вечером документацию, чтобы…       — Ближе к делу.       Стейси тяжело вздохнула.       — Как ты и просил, вчера я отправила то письмо в отдел внутренних расследований…       Стюарт повернул в мою сторону голову. Стейси замолчала, поняв, видимо, что сболтнула лишнего.       На его вопрос о том, что хотел тип из «крысиного» отдела, я лишь отмахнулся. Нет ничего такого в том, что Картер пытается добраться до меня, что между нами существует переписка. На самом деле, отправив отказ, я напрочь о нём забыл. Да и напарника это не касается. Но под его взглядом стало неудобно.       — И что с ним, с этим письмом?       — Ничего. — Стейси замялась, но я взглядом заставил её продолжать. — Сегодня на имя мистера Форда пришёл конверт из этого отдела. Я просто хотела ответить услугой на услугу, подумала, что тебе это может быть интересно.       Мы со Стюартом переглянулись.       — Может, по поводу меня? — резонно предположил напарник. — Странно, что мне до сих пор не прислали вызов на беседу.       — Ты уверена, что из того отдела?       — Могу показать конверт. Только его нельзя вскрывать. — Её чуть навыкате глаза стали совсем круглыми. — Иначе…       — Я понял.       Через мгновение Стейси вернулась и протянула конверт: узкий, из жёлтого пергамента, пугающе официального вида. На нём значилось, что он направлен из отдела внутренних расследований на имя Форда. И приписка от руки — «только для личного ознакомления». Почерк я узнал сразу, его владельцем был Картер. Я прощупал конверт. Внутри лежит сложенный в несколько раз лист, и ничто не говорит о содержимом. Я вернул конверт и выдавил «спасибо». Стейси ушла, потупив глаза, будто в существовании проклятого письма есть и её вина.       Возможно, это и правда информация по поводу расследования нападения на Стюарта. Может, какая-то формальность, связанная с убийством Тейлора, этим делом как раз и занимается Картер. Мы обсуждали это по пути до кабинета, который я отпер, пропустив сначала Стюарта, а потом уже вошёл сам. Он прошагал до середины кабинета, а потом решительно повернулся.       — Но, может, что-то о тебе. Так? Чего ты так напрягся, когда она сказала про внутренний? Что было в записке, которую принёс тот тип?       — Картер хотел, чтобы я дал ему ответ, — нехотя сказал я, обходя его, чтобы добраться до своего стола.       Прямо в центре лежала синяя папка — Грейнджер сдержала данное перед уходом обещание и передала все записи и заметки по делу, которые у неё были.       — Какой ответ? — спросил Стюарт, не двигаясь с места.       — Согласен ли я шпионить за Грейнджер и рассказать, зачем именно она появилась в отделе. — Я повернулся к напарнику, который будто прирос к месту. — Он хотел меня завербовать, а взамен обещал должность в своём отделе.       — В субботу? — только и спросил он.       — Картер знает, что я могу быть здесь. Я сам ему сказал, что работаю и по выходным тоже.       — Почему ты раньше не сказал?       Нахмурив брови, он развернулся и прошёл к своему столу. Меня откровенно задела такая перемена в его настроении.       — А что бы это изменило? Какая разница, сказал я или нет?       — Но ты не согласился.       Твёрдость его тона — именно утверждение, а не вопрос — остудила пыл.       — Конечно, нет. Спятил? Ещё чего.       — Тогда почему бы не сказать?       — Если тебе станет легче, то я никому об этом не сказал. Он попросил об этом в пятницу, и я ответил, что подумаю. У меня была мысль, что это неплохой вариант. Здесь у меня перспектив никаких. Это только болтовня, ничего конкретного, но Картер старой закалки. Таким можно на слово верить. — Я немного помолчал, понимая, что вывалил на него это только из-за чувства вины. — Причины промолчать у меня были, и это одна из них. Но всерьёз об этом я не думал. Да брось, я тебя не оставлю.       Стюарт расправил плечи, выслушав этот монолог.       — Да, работа так себе, — насмешливо заметил он. — Но, говорят, им хорошо платят. Даже слишком хорошо.       — А как иначе завлекать к себе сотрудников? — в том же тоне поддакнул я. Напарник согласился и добавил уже серьёзно:       — Хорошо, что не отказался сразу, Драко. Это было бы подозрительно. — Стюарт глянул на папку, что лежала на моём столе. — От «крыс» ничего хорошего ждать не следует даже в мире волшебников.       Я выдохнул. Облегчённо. Как у Стюарта хватает выдержки и всегда получается подбирать правильные слова?       — Думаешь, Картер может что-то мне сделать за отказ?       — А ты как думаешь? — Он подошёл ближе, протянув руку за папкой. — Грязных методов он не гнушается, это очевидно.       — Я его понимаю. Ему надо закрыть дело об убийстве, но у него ничего не выйдет из-за секретного расследования. Он чувствует: что-то не так и в этом замешана Грейнджер. Но у меня на время смерти Тейлора есть алиби. Что он может сделать? Может, тебя попробует расспросить, но ты в таком случае не тушуйся и делай вид, что понятия не имеешь, что происходит.       — Ладно. — Он торопливо пролистал папку и тут же захлопнул её. — Но не будь таким самоуверенным по этому поводу. Ого, время видел? Тебе ведь ещё добраться до Кентербери надо. И сделай мне копию этой папки, ладно?

*

      Стюарт осматривался в кабинете Грейнджер. Едва только приподняв бровь, он взглянул на заколдованное окно, а потом переместился в дальнюю часть кабинета, явно проявив такт.       — Привет. — Она откинулась на спинку стула и едва заметно улыбнулась. — Почему ты ещё не на пути в Кентербери, а топчешься возле моего стола?       — Я уже, но… — Я понизил голос почти до шёпота, обернувшись на напарника, который проявлял излишний интерес к креслу, стоящему в углу. — Ты сегодня Поттера видела?       — Нет ещё, он где-то бродит, — негромко ответила она. — Его вещи в кабинете, но самого его не застала. А что?       — Надо как-то ему сказать, что мы… Ну, знаешь, что между нами всё нормально... Отлично. В общем, надо донести до него и остальных, что мы типа помирились.       Она поджала губы, чтобы не рассмеяться, глядя на мои потуги объясниться.       — Ладно, Малфой. Конечно. Я с ним поговорю, — уже без улыбки ответила она, скосив глаза в сторону напарника.       — Будь так любезна. — Я покачал головой. И почему сегодня всех тянет надо мной посмеяться? — Встретимся где-нибудь здесь, когда я вернусь с делом из Кента. Посмотрим, что там. — И, состроив серьёзную мину, добавил: — Может, даже сможем его раскрыть.       — О, да, будет непросто. Но, думаю, мы справимся, — поддержала она, но не выдержала моего взгляда и громко прыснула.       На это обернулся Стюарт — видимо, решил, что мы закончили. Перед тем, как он подошёл, я хотел шепнуть ей «прекрасно выглядишь», но прикусил язык, молча выйдя в коридор, будто сами стены её кабинета заставили поступить именно так.       Утро прошло довольно мирно, но я не до конца понял, как теперь себя вести. Стоя в её спальне, на несколько тревожных минут я осознал, что нас никогда не будет двое. Но это не единственное, о чём стоит беспокоиться. Разделять рабочее и личное разумно, что у меня никогда не получалось. Во время завтрака она в каком-то смысле дала понять, что нужно делать, и ответила на вопрос, как изменившийся статус этих взаимоотношений повлияет на работу. Вчера я не думал об этом, да и как можно, когда в руках такая женщина, как Грейнджер? Да ещё и без одежды. Разрываясь между желаниями — дать понять, что заинтересован в происходящем между нами, или сохранить лицо, как того требовала ситуация, — я выбрал единственно верное: ничего не делать. Вернее, делать вид, что всё идёт своим чередом и ничего особенного не произошло.       Я оказался посреди кладбища, куда мы с Грейнджер трансгрессировали в первый раз: деревья, раскачивающиеся и скрипящие, потемневшие надгробия и футы влажного воздуха между небом и землёй. Когда вышел к дороге, то понадобилось секунд двадцать, чтобы понять — такси здесь поймать точно не выйдет. Мокрая от дождя дорога практически пуста, но мне повезло. Правда, только с третьего раза. За рулём старой «тойоты», больше похожей на консервную банку, сидел бородатый парень. Он согласился — правда, только за десятку — отвезти меня в полицейский участок. Я пожалел, что не захватил из отдела сумку, где на дне точно покоились несколько бумажек. Но бородач, как любезно с его стороны, подождал, пока я наскребу по карманам мелочь, и только потом позволил залезть.       Сукин ты сын, думалось мне всю дорогу до полицейского участка под аккомпанементы забойного рок-мотива и причудливые завывания вокалиста. От недосыпа и громкой музыки то и дело накатывала и отступала головная боль. Идея показать первым двум водителям значок детектива была ошибкой, которую я не мог повторить трижды. Бородач во мне копа не признал, но как-то странно глянул на рубашку и брюки. Может быть, его доверие подкупила кожаная куртка и лёгкая небритость, а потом и десять фунтов. А может, он решил, что я какой-то заблудившийся клерк, по ошибке оказавшийся слишком далеко от Лондона и теперь решивший податься в полицию. И вечером за пивом планировал позабавить своих приятелей этим рассказом.       У этих глупых мыслей только одна задача: отвлечься от размышлений о Грейнджер, которые не отступали даже под гнётом расследования и пропахшего мокрой псиной салона «тойоты». Доехали быстро, в запасе осталось две минуты. Аккуратное трёхэтажное здание с большими окнами, снабжённое небольшой синей вывеской — если бы не указатель, стоящий возле невысокого забора, который отделял тротуар от дороги, я бы даже и не понял, что мы на месте. Возле входа в участок стояли три улыбчивые женщины в полицейских неоновых жилетах и переговаривались. Проходя мимо, я отчётливо услышал от одной из них «и тому подобное дерьмо», сказанное явно громче, чем задумывалось; потому как после сказанного женщина покрутила головой, смущённо поймав мой взгляд.       В участке царила сонливая неторопливость, будто в воскресное утро не может произойти ничего особенного, а потому и напрягаться не стоит. Объяснив хмурому дежурному причину своего появления, только спустя минут пять я получил направление, где можно было найти детектива-инспектора Моргана. В небольшом помещении с наставленной в неразборчивом порядке офисной мебелью я увидел сидящего спиной ко входу мужчину. Он нависал над столом, что-то рассматривая, и я решил, что это и есть Морган. Ещё парочка патрульных тёрлась возле автомата с кофе — они болтали вполголоса.       — Детектив-инспектор Морган?       Подойдя, понял, что он сидит над тем самым делом, за которым я и явился. Глянув в папку, увидел фотографию гостиной, где обнаружили тело Майкла Ханта. Мужчина поднял голову, недобрым взглядом смерил меня, успевшего извлечь из кармана удостоверение. Вряд ли этот человек намного старше меня, но выглядит так, будто «и тому подобное дерьмо» он видит чаще, чем собственную постель: нетронутое морщинами лицо, но здоровенные круги под глазами, а тёмную шевелюру уже тронула седина.       — А ты детектив Малфой, отдел специальных расследований, — без всякой эмоции сказал Морган, поднявшись и закрыв папку. На значок он даже не взглянул. — От меня требуют передать моё дело тебе.       Я подавил желание закатить глаза. Ещё не заведя полноценной беседы, стало понятно, что Морган принадлежит к тому типу копов, которые полагают, что они одни работают по-настоящему. Только я хотел открыть рот — сказать, что времени на любезности нет, — как Морган сощурился и выдал:       — Что за отдел специальных расследований? — издевательским тоном, немного растягивая слова, спросил он. Слово «специальных» он произнёс как «спессальных». — Я никогда о таком не слышал.       — И с чего ты взял, что я тот, кто должен тебя просветить?       Морган скривил рот в натужной усмешке. Наверное, хотел сделать вид, что такой ответ его позабавил.       — Я хотел бы знать, какое до нас дело столичному спецотделу.       Вот бы заполучить сейчас тот артефакт, которым Грейнджер отшила любопытных в больнице.       — Никакого. Только до этого убийства.       Я протянул руку. Морган с кислой ухмылкой взял папку со стола и передал её. Я тут же пролистал содержимое: фотографии дома, гостиной, тела, кровавых следов. Это мы видели с Грейнджер воочию. Казалось, снова повеяло тем запахом, который почувствовался даже на пороге.       Но выяснилось и несколько других вещей. Во-первых, вышло так, что обыскать дом как следует ещё не успели и никаких отпечатков не нашли; а может, мы с Грейнджер слишком хорошо постарались, когда задумали смыться с места преступления. Опросили нескольких соседей — Грейнджер стёрла память девчонке по имени Алиса Флик, но только о нашей встрече. На бумаге теперь значилось то же, что мы от неё услышали: она видела мужчину, уходившего в сторону Уэстгейт-Корт-авеню в половину одиннадцатого.       — Бристоу вернулись из Мексики сегодня утром, — сказал Морган. — Я ещё с ними не говорил. Они сейчас остановились в гостинице. Как я понял, документы о перевозке тела будут чуть позже.       Нетрудно догадаться, о ком в первую очередь будут говорить Бристоу — об Алексии Брок, которой доверили ключи от своего дома, чтобы та со своей семьёй отметила здесь день рождения маленькой дочери.       Морган вскинул бровь. Видимо, его поставил в тупик тот факт, что я не пытаюсь вызнать подробности. Отстранённо подумал о Майкле, о том трепете, который испытал, увидев его распростёртое окровавленное тело. А ещё о том, что никого из его семьи больше нет в живых. Все они погибли не по естественным причинам. Как любезно подсказала память, мать Софи, Джулия Палмер, умерла от передоза за год до того, как Майкл увёз дочь в Норфолк.       — В какой гостинице остановились Бристоу?       — Я могу поехать вперёд, — мрачно отозвался Морган. — Ты же на машине?       — Мне просто нужен адрес гостиницы, детектив-инспектор.       Я глянул на часы и прикинул, сколько займёт беседа с Бристоу. В половину двенадцатого нужно быть в музее, а ведь до этого я хотел поговорить с Купером. Но и пообщаться с пострадавшими тоже необходимо, хотя смысла в этом нет. Я и так в курсе, что и как произошло и кто виноват. Но отсутствие вопросов к ним вызовет подозрение и у них самих, и у Моргана.       — Да брось … — Он качнул головой и скривил губы. — Мне тоже не в кайф разбрасываться делами. Я тут всех упырей знаю. Если примешь мою помощь, то мы в два счёта найдём убийцу.       Я на миг задумался, что стоит ответить на такое панибратское обращение. Но не успел и рта открыть, как в кармане брякнул телефон.       Сообщение пришло от смутно знакомого номера. От короткого послания повеяло угрозой. В голове стало тихо, как бывает перед бурей.       «Надо поговорить. Это срочно. Жду в Министерстве. Поттер».