Лоскутное полотно

Волк умирал. Он корчился на полу, с надрывным хрипом втягивая воздух. Кровь, хлеставшая из ужасной раны на шее, заливала ковёр, делая его из алого бурым. Дорожка тянулась от самой двери сюда, куда его положили остальные патрульные, ходившие с ним штурмовать логово Браги. Настоящим чудом было уже то, что он дожил до стен «Стержня». Теперь в игру следовало вступить Сшивающему… Артемий не мог оторвать взгляда от своих рук. Обычных, в общем-то, затянутых в перчатки рук. То, что его так ужаснуло, он сжимал в чуть подрагивающих от напряжения пальцах. Нервная дрожь – такого с ним не случалось давно. Повода не было. Но, как говорится, загадывать никогда не стоит. Это была нить. Издевательски простая чёрная нить, спряденная из жёсткой шерсти – он почти чувствовал, как она колет подушечки, даже сквозь ткань перчаток. Ещё недавно она была частью мотка Золотой Нити, остатками той, что дух давным-давно вытянул из своего сердца. Последней искры человеческой веры в чудо. Она погасла. Она потеряла всякий смысл. Теперь она годилась только чтобы штопать ею одежду и сумки, но никак не рваную дыру в чужой шее. Она не была даже хирургической, какая оставила бы некую крошку надежды на успех. Нет, самая толстая, самой грубой работы. – Что ты медлишь? – раздавшийся где-то у Сшивающего за спиной обеспокоенный голос Сабурова вернул его к реальности. Нервно вздрогнув, Артемий автоматически намотал бесполезную нить на палец. Происходящему могло быть только одно объяснение, и коменданту оно не понравится. Вернее, он сильно сомневался, что Александр верно его воспримет. Это прозвучит как обвинение. – Так вы всё это время ни на йоту мне не верили, – отрешённо пробормотал Сшивающий, не глядя на Сабурова. Рука сама собой убрала чёрный моточек в боковой карман. – Ни секундочки… Могли бы сразу сказать. Комендант от неожиданности опешил на секунду. Его ладони сами собой сжались в кулаки. – Оставь своё бормотание на потом, – процедил он. – Помоги Волку. Тщась отыскать хоть какой-то выход, Артемий посмотрел на смертельно бледное лицо Волка. Их глаза встретились. В стремительно мутнеющих зрачках Сшивающий увидел дикое желание жить. Сейчас десятник готов был поверить во что угодно. Но этого было недостаточно. Артемий отвернулся. – Я не могу ему помочь, – он поднялся на ноги, вынуждая Александра отступить на шаг. – Он умрёт. – Как не можешь? Ты сам сказал мне, что способен исцелить любую болезнь, любую рану… – Да. При помощи Нити. Я вам её показывал. А вы всё равно мне не поверили… и вот результат, – он обречённо махнул рукой в сторону притихшего десятника. – Я теперь бесполезен. Сабуров перевёл взгляд со Сшивающего на Волка. Тот уже почти не шевелился. Остекленевшие жёлтые глаза смотрели в потолок. Недавно судорожно царапавшая ворс рука легла спокойно. Не надо было быть доктором, чтобы сказать: этот человек обречён. – … Ты был бесполезен с самого начала, – голос Александра превратился в низкий рык. – Эй, вы двое! – бросил он патрульным, беспомощно топтавшимся у двери, указывая на Артемия. – Этот человек арестован, сопроводите его до камеры. Остальные – бегите за доктором, – он покосился на Сшивающего. – Настоящим доктором. Сию секунду! – раздражённый хлопок в ладоши. «Стержень» опустел за считанные мгновения. Повисла давящая тишина. Нарушало её только сиплое, чуть слышное дыхание умирающего Волка.

***

Данковский наивно полагал, будто знает, что это такое – не спать сутками. Как оказалось, ночные бдения у кроватей больных и раненых во времена до эпидемии ни в какое сравнение не шли с тем, что творилось теперь. Даниил никогда не слышал, чтобы люди так дико кричали. Каждый вопль мог оказаться предсмертным. То, что было госпиталем, живо перестало отличаться своим видом от мертвецкой. Несмотря на общие усилия дружин добровольцев, слуг, присланных семьями правителей, и патрульных они просто не успевали достаточно быстро выносить тела к могильникам. В воздухе возник и намертво повис запах земли, переполненной гнильём. Трупы умерших от Песчанки даже пахли, разлагаясь, ненормально. С момента начала эпидемии прошло всего двое суток – доктору казалось, что прошла неделя. Даже две. Глаза закрывались сами, но он упорно боролся со сном, отказываясь оставить больных. Труднее всего было найти толковых помощников чтобы хоть немного облегчить себе жизнь. С таким плотным графиком он едва успевал находить время для работы над лекарством. Записи Исидора здорово помогли. Змея невольно задевало то, кому они были завещаны, однако возможности садиться и предаваться размышлениям о бренности бытия у него не было. Станислав, скорее всего, мёртв и лежит в земле вместе со своим учителем. А значит дневник принадлежит первому, кто его нашёл. И этот Артемий (интересно, где он шляется целыми днями?), устроившийся под крылышком Сабурова, отдал ему их сам. Значит, никаких вопросов быть не должно. Единственным минусом дневника была шифровка, ещё сильнее тормозившая процесс. Данковский готов был от отчаянья кинуться перебирать случайные составы, надеясь наткнуться на нужный, но он понимал – ему чего-то не хватает. Если бы Песчанку лечила мёртвая каша, их проблемы решились бы уже завтра. Недоставало одного элемента. Какого – могли сказать записи. И однажды обязательно скажут. Даниил надеялся только, что не умрёт раньше, чем это случится. Закончив возиться с очередной жертвой мародёров – их прибавилось вместе с Чумой – доктор оставил своим подчинённым распоряжения по дальнейшим действиям и поспешил к выходу из Театра. Не успел он пройти и нескольких шагов по площади, как его окликнул чей-то резкий голос. Он остановился, и горстка взмыленных патрульных подбежала к нему. – Доктор Данковский… – их вожак так запыхался, что едва мог говорить. – Пожалуйста… «Стержень»… – В чём дело? – устало спросил Змей. – Песчанка? Кто-то заболел? Комендант? – Нет! Нет… Никто… Уже хорошо. Даниилу не хватало только класть на койку власть имущих. Такие больные, верно, отказались бы покидать свои дома, пусть даже это поставило бы под угрозу жизнь их близких. Говорят уже, что люди не так быстро умирают, если лежат спокойно. А где спокойнее, чем в родной кровати? – Тогда что случилось? К чему спешка? – Волк! Волк умирает! – отчаянно воскликнул патрульный. – Ему горло порезали… Доктор, комендант очень просит… Данковский тяжело вздохнул. «Горло порезали», значит… Волк всегда был здоровяком. Скорее всего, это и спасло его от немедленной смерти при таком ранении. Сумеет ли он ему хоть чем-то помочь – отдельный вопрос. Зависит от того, как глубоко «порезали». Что-то подсказывало Змею, что задавать этот вопрос ему шанса не дадут. В случае отказа патрульные явно собирались потащить его к «Стержню» на руках. – Хорошо, идём. И не надо так нервничать, – Песчанка успела сделать его равнодушным к экстренным ситуациям. Тут теперь всё стало одной большой экстренной ситуацией. – А этот… Молодой человек. Он же врач. Не смог? Патрульный в сердцах плюнул на мостовую, потратив на жест презрения всю едва набежавшую слюну. – Врач от слова «врать»! Подделкой оказался. Руки опустил. Даже рану не перевязал. Змей вопросительно поднял бровь. Теперь происходящее нравилось ему ещё меньше. Расспросы он оставил на потом. Безнадёжный или нет, его ждал раненый, которому больше некому было помочь.

***

Зачумлённые районы вызывали у Чумки бешеный восторг. Она никогда не видела за раз столько крыс в одном месте. Даже когда при ней вскрывали амбар, куда последний раз заглядывали лет пятнадцать назад, оттуда хлынуло менее впечатляющее войско. Здесь же грызуны пользовались полной свободой. Они бесстрашно забирались в ещё недавно бывшие жилыми дома и носили по улицам от помойки к помойке. В одной из подворотен девочка наткнулась на погрызенный ими труп больного, настоящее сокровище. Ноткин посылал их сюда, чтобы составлять карты. Но Чумка не была бы Чумкой, если бы не воспользовалась уникальной возможностью в своих целях. Она могла беспрепятственно заходить в любые двери, какие хотела, и брать то, что считала нужным. Никто не обращал внимание на воровство сейчас, когда главной угрозой стала болезнь. Что значит игольница по сравнению с собственной жизнью? Узнай её дорогой батюшка, чем она тут занимается – точно схлопотал бы удар. На лице девочки зажглась довольная улыбка, стоило ей представить вытянутое от ужаса лицо Сабурова. Да, хорошо, что патрульные не рискуют отходить от границ. Там же, где они стояли, их легко можно было обойти. Достаточно было дождаться, пока наружу полезет очередной больной, и вся свора отвлечётся на него. Чумка торчала бы тут безвылазно, одна беда – завтра район уже будет чистым. Она видела чёрные облака заразы, скользившие по улицам. Но ни одно из них не приближалось к ней. Ей показалось даже, будто они стремятся избегать её. Проверять не слишком хотелось, девочка для этого слишком любила свою жизнь. Первое время у неё было неприятное ощущение, будто кто-то пристально наблюдает за ней, но оно быстро прошло, уступив место жгучему любопытству и ликованию. Её питомица, занимавшая, как обычно, своё законное место на плече, водила по воздуху своим чутким носиком. Крыса охотно работала компасом, намекая своей хозяйке, куда ей стоит и не стоит соваться. Как ни крути, а чумной район – место опасное, и не только из-за болезни. Они как раз занимались очисткой от лишнего содержимого комода в одном из домов, когда крыса вдруг беспокойно завозилась и укусила Чумку за ухо. Та раздражённо отмахнулась – в очередном ящике она наткнулась на ювелирную шкатулку, полностью завладевшую её вниманием. Зверёк прижался своим серым тельцем к её шее и запищал, дрожа. Она проигнорировала и это. Занятая изучением золотых и серебряных колечек, она не услышала приближающихся шагов, и дрогнула, услышав чужой голос: – Какое милое беззаботное дитя. Что ты тут делаешь? Она слышала его раньше. Рассыпанный и собранный из многих других голосов. И мужской, и женский. Невозможно было разобрать, кому именно он принадлежит. Вцепившись в свою добычу, девочка резко развернулась, готовая бежать – и застыла в ужасе. – Не надо меня бояться, маленькая Хозяйка. Я пришёл поговорить.