Грешники

      Когда мы вернулись в Веленскую усадьбу Витольда, мне хотелось сделать всего две вещи: поговорить начистоту и снять сапоги.       Но Витольд не дал мне сделать ни первого, ни второго. Стоило двери в его спальню закрыться, как он припер меня к стене, невольно вынуждая подумать: раздавит. Он целовал меня жадно, едва успевал сделать вдох между словами и поцелуями, но все говорил, говорил, говорил…       Надменность была написана у него на роду, а на моей могильной плите нашкрябают «шаболда». Я, правда, до сих пор не уверена — а будет ли вообще плита.       — Завтра мы закатим пир! Пусть весь Велен знает, что теперь не только Витольд фон Эверек будет здесь заправлять!       — Д-да… — пришлось выдавить.       Он был пьян без вина. Я — трезвее трезвого. Вся взмокшая, как собака. То ли от овечьих сапог, из которых хотелось поскорее выпрыгнуть, то ли из чужой шкуры.       Договор был прост. Который я умудрилась просрать, да так виртуозно, что лучшие актеры Новиграда и Оксенфурта — да, вот прям каждый, кинули бы в меня самым гнилым помидором.       — Витольд… Витольд, хватит.       Он не останавливался. Конечно он не останавливался, потому что от любви закрываются глаза и мутится в голове. Ну, до тех пор, пока ты своими ручонками не вбиваешь топор, который едва ли не перевешивает тебя саму, в черепушку врага.       И вот, вместе с хрустом черепа, ты начинаешь слышать, как трещат не только кости.       — Витольд. Я уезжаю. Завтра.       Он продолжал целовать так, что у меня закладывало уши. Пришлось выкрикнуть:       — Спасибо!.. За помощь… Я не могу остаться.       Он остановился. Отошел. Шаг, два, три, четыре… Провел рукой по голове, по глазам, по лицу, вытер с него пот.       — Так.       — Я… я должна ехать, — я сглотнула.       Витольд простоял столбом еще минуту, может две. Я — тоже. А потом он хлопнул в ладоши, за секунду переменился в лице и воскликнул:       — А ты все равно оставайся на пир, голубушка! Отпразднуем, выпьем!       — А… а после?       — А после, — он коснулся рукой груди, — так уж и быть, голубушка, я отдам тебе одного из лучших коней. От сердца, так сказать, оторву!       Единственное, что я смогла пробормотать, было:       — С-спасибо.       И все?       — Ну же! — снова выкрикнул он и поманил к себе рукой. — Иди же сюда, голубушка!       И я подошла. Все шло как обычно, так же, как и до этих слов. Витольд приобнял меня, коснулся ладонями моей спины — все такие же мокрые. А потом они скользнули вверх, к волосам, и вот уже сжались в кулак на макушке.       Витольд толкнул меня вниз. Вслед за мной туда же спустились его портки.       Ну, я ведь на это и подписывалась, правда ведь?       В касаниях Витольда больше не было ни капли нежности. Он выполнил свою часть уговора, я — заканчивала выполнять свою.       В эту ночь, после трехкратного воздаяния, я ночевала на соломенной лежанке.       Колесо сделало свой оборот? — усмехнулась я, прежде чем надеть не свою ночную сорочку.       Я проснулась от лязга мечей и воплей конюха.       Это дерьмо за последние несколько месяцев стало слишком знакомым, чтобы я могла его с чем-то спутать. Не выглядывая в окно, я схватила лучину и побежала вниз по лестнице — к спальне Витольда.       Там горел свет, горели глаза белобрысой девки и пылали следы от ладоней на ее заднице.       Я сглотнула.       — Кому ты перешел дорогу?       Витольд лыка не вязал.       — Все, кому я перешел дорогу — принимают земляные ванны.       — А, — дергано усмехнулась я, — то есть за окнами мертвяки ломают главный вход, а конюха топором в жопу ебет Дикая охота?       — Холера, — сплюнул Витольд, и, пошатываясь, подошел к окну. — Сейчас разберемся. Спать иди.       Но стоило ему только раздвинуть занавески, как «холера», повторилась еще раза два. Может три. Я никогда не обладала чутким слухом.       — Сваливай отсюда. Через кухню.       Я огляделась по сторонам, черт возьми, куда угодно, лишь бы не смотреть в окно или в глаза Витольду.       Взгляд наткнулся на зеркало. Это оказалось хуже.       — Вали! — выкрикнул он и принялся искать в куче расшитых тряпок свой кунтуш.       Искать одну расписную тряпку среди других — та еще задачка.       Я выбежала из спальни Витольда, миновала один лестничный пролет, еще один — и домчалась до кухни. Там — направо, за печку, мимо винных бочонков, отодвинуть один — вот и черный ход. Деревянная дверь сливается с прохудившейся стеной, которую тоже уложили досками, как кунтуш в ковирских одеялах. Я могла бы выбежать, могла… Бы.       Взгляд зацепился за меч, висящий на стене. Над ним висела деревяшка с причудливой резьбой «дорогому брату».       Какая жалость, что милого братца, являющегося образцом для подражания у всех головорезов по обе стороны Понтара, сейчас нет рядом. Он бы наверняка отвесил мне по башке за то, что я смею брать такие дорогие вещи, но в последнее время я и так забрала слишком много ценного. Одним больше, одним меньше, так ведь?..       Я медленно спускалась вниз по ступенькам. На босу ногу, в сорочке, в которой могли поместиться две такие, как я, с дорогущим мечом наперевес.       Останься я здесь навсегда, у нас с Витольдом ничего бы не вышло. Я бы… я бы все равно продолжила сравнивать его со своим женихом, или с Ольгердом, или, может, с кем-то из его друзей. Страшно? Да нет. Выигрывал бы он эти сравнения? Не-а.       Но за моей спиной уже сгорело три усадьбы — многовато для одной зимы.       — Дита, еб твою мать! — отрывисто выкрикнул Витольд, заметив меня в гуще его людей, едва успевших натянуть портки и рубахи. — Какого хера?..       — Я ведь обещала остаться на ночь, — ломано улыбнулась я.       Уголки губ кривились вниз, а я упорно пыталась поднять их вверх. Выходило хреново.       — Там люди?       — Там никого.       Он молчал. Ритмичный стук в главную дверь отбивал секунды до нашей ничерта не славной смерти.       — Дит…       Я не дала ему договорить:       — К херам мертвых. Я до последнего буду с живыми.       Витольд в изумлении поднял бровь.       — Вообще-то я имел в виду, что ты неправильно держишь меч.       — К херам. Если я заберу с собой хоть одного сукиного сына, то и ладно.       Из-за спины послышался чей-то хриплый голос:       — Атаман, их под сотню…       И откуда только черти принесли столько старых друзей фон Эвереков в этот собачий холод?       — Дит, — Витольд кивнул в сторону двери. — Мы умрем.       — А потом барды споют про нас какую-нибудь хреновую балладу, под которую бабы будут рыдать.       — Про таких, как мы, не сочиняют баллад.       — И хорошо. Хреновая бы вышла баллада.       Дверь разлетелась на щепки и в залу ввалился целый табун разъяренных чужеземцев.       Витольд подмигнул мне.       Ночнушка окропилась красным. Колесо сделало новый оборот.