Ментальные белые крылья

      Солнце слишком назойливо падало своими лучами на глаза, заставляя спящего омегу укрыться одеялом с головой. Всё тело болело из-за того, что он спал в одной позе, а уличная одежда неприятно липла к телу... Тут-то Арсений и проснулся, окончательно откинув с себя одеяло и смотря по сторонам напуганным оленёнком.       Перед глазами резко проскочила картинка с воспоминаниями о вчерашней ночи: вот он уходит из парка, проклятая арка, грубый и хриплый голос, а дальше темнота и адская боль. Вновь стало противно от себя: как же так, такой видный омега, а опороченный. Хотелось выть волком, царапать стены от боли в груди, но вместо этого голубоглазый лишь, еле поднявшись с постели, побрел в ванну, где провел тридцать минут, смывая с себя всю гадость, которая, казалось, въелась и не отмывалась. Было страшно смотреть на то, как вода слегка окрашивается в бледно-алый.       По коже невольно прошлись противные мурашки, а на спине будто снова оказалась грубая ладонь альфы. Попов сглотнул и быстро покинул душевую, обматываясь полотенцем, он думал, что по-хорошему нужно сходить к андрологу, но.. омега боялся. Боялся, что его будут унижать или, хуже того, жалеть и сочувствовать ему. Этого не хотелось. Именно поэтому, высушив волосы феном и одевшись в другую одежду, брюнет покинул квартиру, захлопнув дверь.       Сердце обеспокоенно запорхало в грудной клетке, но брюнет уперто спустился вниз, не обращая внимания на все протесты мозга. Капюшон единственной в его гардеробе худи был максимально накинут на лицо, руки были в больших карманах, а взгляд голубых глаз был устремлен в пол. Казалось, что прохожие обо всём знают и смотрят на него с презрением, отвращением, так же, как и сам омега ощущает себя — ненужным, лишним, испорченным.       Колокольчики над дверью звенят, оповещая продавца, скрывшегося ранее в подсобке, выйти оттуда и, приветливо улыбаясь, поздороваться с новым клиентом. Арсений не ответил, лишь слабо кивнул омежке за прилавком и быстро проговорил то, что ему нужно.       В этом ларьке брюнет был впервые. Он и раньше проходил мимо него, но не заходил, так как там часто нарушали закон и продавали алкоголь и сигареты лицам меньше даже шестнадцати. Омеги же становились совершеннолетними с шестнадцати, а вот альфы с восемнадцати, что вторых совсем даже и не беспокоило, так как они ощущали безнаказанность, ведь они же альфы, им можно всё.       — С Вас восемьсот девяноста три рубля, — проговорил всё так же улыбающийся омега, и Попов, быстро расплатившись, забрал свои покупки, которые приветливо звякнули в пакете.       Шёл омега домой долго, хоть и ларёк находился в десяти минутах ходьбы от дома. Он боялся безумно. Как только входная дверь за спиной Арсения захлопнулась, он поставил пакет на пол и, буравя пустым взглядом пол, скатился вниз по двери. В глазах собралась влага, а всё тело медленно кидало в мелкую дрожь, омега поднял голову к потолку, дабы слёзы не скатились из глаз, но влага всё же оставила мокрые дорожки. Сначала еле заметные, а потом у Попова вовсе выбило все пробки, омега со всей силы ударил себе по коленям, закрывая глаза и рыдая навзрыд.       Длинные ноги вытянулись, а дрожащие руки потянулись к пакету и достали из него бутылку водки, следом бутылку паленого виски и красного вина. Еле открыв бутылку виски, омега с горла сделал три больших глотка, жмурясь от того, как противно по горлу течёт алкоголь, обжигая внутренности. Слёзы всё ещё скатывались по впалым щекам, глаза немного покраснели, а влажные и искусанные губы подрагивали, как и всё тело брюнета.       Когда родители нужны на самом деле, до дрожи, до криков, до разбитых костяшек, их рядом нет. Так же, как и обычно. Вся эта любовь, она была на расстоянии, они давали Арсению всё, но любви ничтожно мало. Да, омега любит своих родителей, сильно, но их нет рядом, снова, как в далеком восьмом классе. Шесть лет назад...       Арсений плакал долго. Обхватив подушку избитыми руками, сжимал ее, выл, будто побитый щенок, чувствовал, как рядом присел Луис.       Он знал, что его ровесники-омеги жестокие, как и альфы с бетами, но он никогда не думал, что объектом их насмешек станет именно он. Было больно, будто его на части разрывала обида на всех окружающих, в первую очередь на обидчиков, во вторую уже на родителей, которые снова уехали в командировку. Иногда омеге кажется, что они любят работу больше, чем его самого, но понимает, что они просто хотят обеспечить его.. но забывают его воспитывать и дарить любовь и тепло.       Воспоминания больно режут прямо по сердцу, и омега снова припадает к горлу бутылки и делает много быстрых глотков, поднимается еле на ноги, держась за тумбочку, дверь, вешалку. С горем пополам он оказывается на ногах. Запинается о собственные кеды, стянутые ранее с ног, скидывает с себя худи, в которой вмиг стало невыносимо жарко.       Держась за стены и волоча ноги за собой, Арсений плелся в свою спальню. На самом пороге, споткнувшись об угол, падает на колени, и плечи начинают крупно подрагивать от смеха, позже на всю квартиру раздается громкий и заливистый смех омеги, янтарный паленый коньяк медленно тёк по полу к ковру. Попов смеялся истерически, на грани срыва и рыданий, он полностью рухнул на пол и перекатился на спину, смотря в потолок, он смеялся, ощущая, как в душе медленно гниёт всё хорошее, всё то, что так трепетно растили в нём родители, будто чистые и пышные цветки пионов завяли и начали гнить.       — Такое чувство... — шепчет омега, часто дыша от долго смеха, — … будто мне сломали крылья...       Тихо посмеиваясь, Арсений все-таки поднялся с пола, не забыв прихватить с собой и бутылку, немного пролив жидкости. Наконец, дойдя до своей постели, он падает на неё, пролив и туда коньяка, и, смотря в потолок, допивает алкоголь и откидывает бутылку на пол, от чего та разбивается, на что омега не обращает внимания.       Алкоголь медленно согревает тело, но пустоту внутри почему-то не заполняет. Попов надеялся, что так станет легче, лучше, что так он сможет всё забыть и пережить, но из-за алкоголя всё становится лишь хуже. Воспоминания стрелами впиваются в его спину и заставляют дыхание сбиваться, а в носу начинает неприятно щипать.       В солнечном сплетении неприятно тянет, и омегу скручивает в маленький комочек на кровати, и из этого «клубка» тихо доносятся всхлипы и скулёж. Ему хочется вспороть грудь и вынуть неприятно ноющее и обливающееся кровью сердце, чтобы стало хоть чуточку легче и свободнее дышать.

*

      Серёжа названивал Арсению каждый день, но второй упорно его игнорировал. Он напивался, выкуривал по пачке за день, не двигаясь, часами таранил взглядом потолок комнаты, вспоминал все моменты из жизни. Абсолютно все эти воспоминания приносили боль, хоть и не такую, какую принесла ему ночь, когда... когда. Но этой мелкой боли было много, они собирались все вместе, дротиками впивались в и так кровоточащее сердце.       Арсений пробухал бы так еще одну, третью неделю, если бы в одно прекрасное утро его не вырвало. Он сидел в обнимку с унитазом примерно минут тридцать, его рвало неимоверно, казалось, будто всё, что он съел, выпил за эти две недели, оказалось в унитазе, а после в канализации.       Промыв рот под краном в ванной, он мельком взглянул в зеркало, тут же встречаясь взглядом с измученным омегой: большие синяки под глазами, щетина, которая делала его похожим больше на альфу, мутный, даже, кажется, серый цвет глаз, будто они потускнели, и истерзанные его же зубами губы. Пока Арсений медленно спивался и убивал себя, он не думал о чем-то другом, ему помогло это на секунду забыть, что что-то произошло, но сегодняшнее утро что-то перевернуло.       И перевернуло кардинально. Омега быстро открыл шкафчик над раковиной, где обычно лежит аптечка, станок, мыло и остальные вещи гигиены. Всё произошло быстро. В его руках в один момент оказалось лезвие, которое медленно делало надрез на бледной и чистой от шрамов руке. Было больно. Несильно, скорее было больно в душе, но Арсений увереннее вгоняет тонкое блестящее лезвие, уже перепачканное в крови, себе в запястье, закусив губу, оставляя там маленькую ранку.       Кровь ровной полоской стекала из пореза, Арсений смотрел внимательно, чувствовал, как к горлу снова подкатил позыв рвоты, и он снова опустился на колени перед керамическим «другом». Желудок будто выворачивали наизнанку, да что там желудок, будто всего Арсения выворачивало. Хоть желудок и был пустым, но позывы так и не прекращались, а в уголках глаз омеги собралась влага.       Рукой в крови он провел по подбородку и громко сматерился, понимая, что испачкал не только пол и унитаз в крови, но и теперь всего себя.       — Нужно обработать, — шепчет сиплым голосом брюнет и поднимается на ноги, которые дрожали и еще держали Попова.       Омега уже пожалел, что сделал этот поступок на эмоциях, кровь никак не хотела останавливаться, но спустя десять минут войны с бинтом, рука была перебинтована. Наплевав на кровавые разводы на полу и унитазе, Арсений вышел из ванной, сталкиваясь в дверях с Луисом. Называть своего кота так каждый раз было больно.       В день его четырнадцатилетия ему подарили котика. Этого милого котика, которого он долго просил у родителей, но те лишь поддались через два года на просьбы своего милого омеги. Попов хотел назвать его Пушком, Снежком или Зефиркой, исписывал маленький блокнотик с Тачками кличками для котов, смотря на маленького котенка, который сидел рядом на столе и нежился на солнышке. В итоге он остановился на кличке Пушок, но родители только посмеялись и сказали, что это некрасивое имя, и оно совершенно не подходит белому комочку. Так и решили, что назовут котенка Луисом. Решили так только родители, Арсений же, поджав тоненькие губки, кивал головой, разрывая за спиной листочки с кличками для котят.       Поджав свои губы, Попов прошёл мимо кота в свою комнату. Сил ни на что не было, омега даже не помнил, когда он в последний раз хоть что-нибудь кушал, но всё равно не хотелось. Зайдя в спальню, Арсений тут же направился прямиком к подоконнику, на котором стояла бутылка из-под водки, в которой было полно бычков, рядом лежала пачка дешёвых сигарет с зажигалкой сверху на коробочке.       Достав последнюю палочку с отравой организма и взяв зажигалку, Арсений поджигает кончик, который тут же заалел, стоило Попову втянуть в себя дым. Бросив зажигалку обратно на подоконник, омега подошёл к тумбе, скидывая рамки с фотографиями на пол рядом с кроватью, достав остальные фотографии, хранящиеся у него в шкафу у противоположной стены комнаты, он скидывает их в одну кучу.       Вернувшись за зажигалкой, а потом сходив в кладовку за ведром, попутно зайдя в кухню и подхватив там бутылку красного вина, омега вернулся в свою спальню. Фотографии, разбросанные на полу, одна за другой оказывались в бледных и слегка подрагивающих руках Арсения, потом уже поджигались и отправлялись в железное ведро, которое тот отрыл на верхней полке в темной кладовке. Все фотографии с приносящими боль картинами, запечатленными на них, медленно сгорают, оставляя после себя пепел.       Арсений смотрит на это внимательно, потом, сделав из бутылки три мелких глотка, сгребает в охапку все фото и кидает их в огонь. В комнате слишком дымно, отчего омега закашлялся и, поднявшись на ноги, открыл окно полностью, сам же высунулся из него, глубоко втягивая чистый, какой только может быть в крупных городах, воздух.       Оторваться от приятного заставил новый позыв, и брюнет сорвался с места, быстро выбегая из спальни и ударившись плечом о косяк, буквально залетает в ванную тут же к своему уже самому лучшему и закадычному другу — унитазу.       — Блять, — тихо стонет омега, оседая на пол и часто дыша. — Когда это, сука, уже закончится! — он сплевывает желчь и вытирает рот тыльной стороной. — Надо сходить к врачу, это уже точно не просто от алкоголя, — испуганно шепчет омега и поднимается на ватные ноги.       Арсений приводит себя в порядок. Наконец-то бреется, пытается о-папиной пудрой, которую тот забыл дома, скрыть синяки под глазами, с губами, увы, ничего не сделаешь, волосы еле укладывает гелем. Сделав из себя хоть более или менее похожее на человека существо, Арсений быстро одевается, попутно вызывая такси, и, схватив свою медицинскую карточку, быстро выбегает из квартиры, тут же садясь в подъехавший автомобиль.       Дорога до клиники, к которой прикреплен омега, заняла не больше двадцати минут, за время которых брюнет успел растворить свой мозг в желчи, так он себя ненавидел за то, что, не подумав, решил ехать на осмотр. Там очереди, все эти омеги счастливые с животами и альфами, которые крутятся рядом, маленькие дети, которые путаются под ногами, весело смеясь и радуясь детству. Арсений уверен, они будут косо на него смотреть из-за помятости и так до конца и не скрытых синяков под глазами.       Покинув такси и отдав за проезд, омега впал в ступор, смотря, как счастливые парочки ходят по всей территории клиники. Они счастливо улыбаются и смеются, солнце приветливо всех согревает, всё вокруг Арсения было в хорошем настроении.       Вдохнув побольше воздуха, Попов сделал первый и неуверенный шаг, затем второй, третий... Омега чувствовал себя неудобно и, натянув на голову капюшон черной худи, быстро зашагал к дверям в клинику, прижимая к своей груди медкарту. Страх, что в него будут тыкать пальцем проходящие мимо люди, что будут смеяться над ним, никак не хотел отпускать омегу, сковывая грудь цепью, мешая свободно вдохнуть.       В помещении было приятно прохладно, считая еще то, что Попов пошел в теплой, да еще и черной кофте с накинутым на голову капюшоном. За стойкой регистрации сидел миловидный бета, который всё время обслуживания Арсения очень мило ему улыбался. Страх немного отступил и, получив долгожданный талон, Попов поблагодарил бету, впервые за две недели улыбаясь, кажется даже, впервые за всю свою жизнь он делал это искренне.       Оказался в кабинете врача он быстро. Даже не заметив за копанием в себе, как быстро пролетело время, и он остался один в коридоре. В кабинете пахло медикаментами, андрологическое кресло стояло в сторонке от рабочего стола андролога. Альфа что-то медленно выписывал в медицинской карте омеги и не смотрел на него вовсе, поправлял спадающие на переносицу очки. Лишь спустя минуты две он оторвался от карты и посмотрел на Арсения, который поёжился, понимая, что придется раздвигать ноги перед альфой. Боже мой, может уйти, пока не поздно?       — Ну что Вы сидите, Арсений, раздевайтесь ниже пояса и занимайте место в почетном кресле! — весело хохотнув, русоволосый альфа хлопает в ладоши и тянется за перчатками, а Попов даже с места не сдвинулся, лишь опустил голову, отдёргивая края кофты. — Арсений, это обязательная процедура. Прошу вас, вы же знали, к кому шли, я не хочу уговаривать такого взрослого омегу, как подростка.       Брюнет дёргается и неуверенно поднимается, подходит к кушетке и расстегивает ремень, стягивая с себя джинсы, затем и боксеры. Делал он это как можно медленнее, неуверенно, дрожащими руками сложил одежду и на таких же ногах подошел к креслу и, заняв его, откинул голову, прикрыв глаза. Перчатки щёлкнули, и брюнет почувствовал холодные пальцы... там. Стало как-то мерзко от себя, противно.       Попов всеми силами пытался отвлечься и, зажмурив глаза, вспоминал что-то хорошее, светлое, но вместо этого в голову резко ударил фантомный запах мускатного ореха, который он чувствовал в ту ночь, на улице у аэропорта. Вспоминает Луиса, этого милого котика с зелеными большими глазами, как у кота из всем известного мультика. Омега вспоминает Серёжу, альфу, благодаря которому детство было счастливым, благодаря которому Арсений до сих пор живой.       — Я закончил, — серьёзно говорит альфа, отходя от брюнета и снимая одноразовые перчатки. — Арсений, не знаю, поздравлять вас или нет, но вы беременны.       Попов так и застывает со штанами в руках, в одних трусах, смотрит на андролога широко распахнутыми глазами. В горле в мгновение стало сухо, так, как даже не было у него с похмелья утрами. Ступор у него продолжался недолго, за это время Арсений успел соотнести всё, что с ним происходило с утра, его весь день рвало. Он отмирает и быстро натягивает на себя джинсы, садится перед доктором на стул.       — Я хочу сделать аборт, — сглотнув, уверенно говорит омега, смотрит на удивленного таким заявлением альфу.       — Вас изнасиловали? — решается доктор и видит, как лицо омеги вмиг перекашивается от злости. — Вы понимаете, что уже слишком поздно? Если это плод насильника, это не дает вам права убивать его, я понимаю, противно, но ведь в этом ребенке частичка вас.       — Я уверен, — Арсений смотрит холодно, отчего андролог чувствует себя неудобно, — этот ребенок обуза, и он...       — Он имеет право жить! — восклицает альфа, вскакивая со стула.       Сколько за его практику через него проходило изнасилованных омег, много, очень, альфы всегда считали себе нормальным воспользоваться слабостью омег. Все они хотели делать аборты, рыдали на его плечах, но однажды он столкнулся с таким лично.       — Ты просто не понимаешь, какое это счастье - растить ребенка, которого вынашивал целых шесть месяцев! — восклицает альфа, упираясь руками о подоконник и замолкая примерно на минуту. — Мой брат тоже был жертвой изнасилования. Это было давно. Но он жалеет и по сей день, тогда он решил, что аборт делать не будет, якобы он же не убийца и не зверь, но решил, что оставит малыша в роддоме. Так и поступил, — тишина и тяжелое дыхание альфы. — А потом понял, что чего-то не хватает, скребло что-то на душе, потом начал пить, так и спился, а после и вовсе тронулся умом, — альфа поворачивается лицом к Арсению, опустившему голову вниз. — Покупал распашонки, пелёнки, мягкие игрушки, детское питание. У него была отдельная детская, которая пустовала, но каждый день он возвращался с работы и качал в кроватке куклу и пел ей колыбельные, а потом...       — Хватит! — вскрикивает омега и, резко поднявшись со стула, скребанув его ножками по полу, быстрыми шагами покидает кабинет, громко хлопнув дверью. Я сам, сука, решу, оставить мне ребёнка или нет!       Накинув на голову капюшон, омега, зло зыркая на всех, спускается в холл, после покидая пределы клиники. В душе буквально бушует ураган, вырывающий деревья с корнем, Арсений быстро идёт на остановку и уже в микрике он успокаивается. Понимает, что пить он больше не будет, что курить тоже. Нужно ребенка хотя бы выносить, а потом уже оставлять его в детском доме, чтобы... Попов поджимает губы и со всего размаху впечатывает кулак в свое колено и шипит от боли, слёзы предательски начинают капать, а дыхание сбивается. Омега старается успокоиться, но выходит, честно говоря, погано, и он, уже не стесняясь, тихо всхлипывает.

*

      В квартире тихо, телевизор не работает, холодильник лишь тихо шумит, но в гостиной этого не слышно. Арсений сидит на диване, поджав к себе колени, и смотрит в черный экран выключенного телевизора. Роется у себя в голове, думает, что делать, если аборт делать уже поздно, а ребенок этот не то чтобы нежеланный, он, блять, противный. Он от насильника, от этого морального урода! Но в то же время омега понимает, что это и его ребёнок, омежьи инстинкты во всю бьют тревогу. Арсений будто разделился на две равные части: одна против ребенка, другая же - это мечтательная омежка, которая грезит о детях.       От мыслей его отвлекает трель звонка, которая неприятно режет по ушам. Брюнет сидит долго, не открывает, знает, что, запусти он Серёжу, тот встряхнет его, накричит. Обычно Матвиенко очень вспыльчив, а считая, что Арсений не брал трубку целых две недели, тот может спокойно прибить его. Омега сидит до того момента, пока его будто кто-то не дёргает за руку, и он поднимается на ноги. Медленно шаркая тапочками по полу, идет к двери и смотрит в глазок, тут же чувствуя, как сердце делает кульбит. В голове гул, слышно, как сердце стучит где-то в глотке. Омега прижимается спиной к двери, и трель прекращается, Попов молится, чтобы гость ушёл, но всё рушится от приглушенного голоса за дверью.       — Открой пожалуйста, нам нужно поговорить.