Ментальные белые крылья

      Арсению стыдно. За себя, за свое поведение и враньё. Что на него нашло, омега не понимал, будто гормоны в голову ударили, и он устроил какой-то концерт с одним актером. Пропустил столько важных для себя слов мимо ушей, втирая самому себе, что это лишь жалкая попытка удержать поближе к себе. Но каждый раз возникал закономерный и логичный вопрос: зачем? Что поимеет с того Шастун? Опыт возни с беременным омегой? Что?! Попова раздражало всё: вопросы без ответов, непонятное поведение Шастуна, гадкая погода за окном, и его же паршивое настроение.       При этом срок родов медленно приближался, а волнение и раздражение росли в геометрической прогрессии. Ещё вечно носящийся туда-сюда Серёжа никак не поднимал настроения.       Когда Матвиенко ходил за вещами омеги, то вернулся с разбитой губой и заплывшим левым глазом, под которым потом расцвел немалый синяк. Тогда Попов совсем скис и заперся у себя в комнате, выходя лишь за покушать, помыться и в уборную. Сидел в комнате, в переделанной из родительской в детскую, и с грустной миной жевал кислые конфеты. Думал, что что-то такое важное он всё-таки упустил, но что именно — не понимал. Вроде вот оно, крутится у самого носа, а вот за хвост никак не уловить — ускользает из рук скользкой рыбой и вновь скрывается в глубине сознания.       Тем временем счёт уже шел не на недели или месяцы, а на дни, и дата в календаре была помечена красным кружочком. Двадцать четвертое декабря девятнадцатого. Брюнет лишь грустно вздыхал, наблюдая, как за окном уже вовсю валил крупными хлопьями снег, а вывески магазинчиков в их дворе наряжались в гирлянды и неоновый свет. А Антон так ни разу и не пришел за эти три месяца. Ни просто узнать, как идёт беременность, нет ли осложнений, ещё чего, будто и плевать ему вовсе.       Арсений громко вздыхает, поглаживая крупный животик, и подпирает щёку ладонью, смотря, как медленно машины на парковке, деревья и крыши балконов засыпает снегом. Скоро он станет папочкой, скоро начнется возня с пеленками, распашонками и прочей радостью отцовства, а хорошего настроения нет уже три месяца — лишь непонятная депрессия и апатия.       — Арс, — в комнате появляется взъерошенный и слегка сонный Серёжа, — ты чего, опять всю ночь не спал? — темные брови медленно ползут к переносице от того, что альфа хмурится. — Не надо так убиваться по этому долбоёбу, он того не стоит, сам же понимаешь, — Матвиенко заходит в комнату и садится на заправленную постель омеги, заплетая волосы в растрёпанный хвостик.       — Я уже ничего не понимаю, Серёня, — вздохнул Арсений, вновь отвернувшись к окну. — Я разрываюсь между забей и позвони, понимаешь? — Попов шмыгает носом, подавляя всхлип. — Да я сам себя понять никак не могу! — омега задирает голову, сглатывает. — Он мне тогда сказал, что я ему дорог, а сам ни разу даже не пришел, представляешь? Настолько я ему дорог, что ему на меня поебать. Такое ощущение будто он меня держал при себе лишь для того, чтобы показаться добрым и отзывчивым, — брюнет все же сдерживает слезы, облизывает нервно губы и утыкается взглядом в окно, где у подъездной двери останавливается такси. — Он же меня ещё к своим родителям возил, такие милые... Как же всё это сложно!       — Арс, — альфа присаживается на корточки перед омегой и берет его за руки, — если сердце за него болит, если тебе больше хочется позвонить, чем забить, то звони и ни о чем не думай, — Матвиенко прижимается губами к ребру ладони Попова и прикрывает глаза, вдыхая и собираясь с мыслями. — Ведь, пока не попробуешь не узнаешь? Так же ты всегда говорил? — от своих же слов у Серёжи сердце кровью обливается, ведь до сих пор любит, до сих пор надеется.       Сколько бы омег альфа не перепробовал, ни один его так не цеплял, как Арсений. Только Попов мог быть одновременно и хрупким, и сильным; мало омег может перенести изнасилование, а если забеременеет от насильника, то сразу же бежит делать аборт. Хоть Арс и тоже так поступил, но он всё-таки понял, что чуть ли не сделал, понял, что это и его ребенок, что не обязательно этот малыш будет таким же, как и его а-отец. Все зависит лишь от воспитания.       Брюнет лишь отстраненно кивает, взволнованно наблюдая, как из салона такси вываливается непонятный силуэт и явно не трезвый. Таксист, размахивая руками, бегает вокруг развалившегося на снегу человека, потом всё же поднимает пьяного за плечи, помогает дойти до дверей подъезда, после сразу же уезжая. А пьяный, который до этого скрылся под козырьком подъездной двери, выходит оттуда и неровной походкой доходит до лавочки и падает на неё, вытянув ноги.       В груди что-то неприятно кольнуло. Серёжа прав, но звонить омега не собирается. Хотя бы потому, что считает себя обиженным, да и гордость противится.       Вечером двадцатого декабря у брюнета начинаются роды. Омега не спал, наблюдая за сидящим третий день под их окнами человеком, и раздумывая, позвонить ли Шастуну, когда живот резко кольнуло, а из груди выбило весь воздух. Потом отошли воды, дальше же все закрутилось в такую кутерьму! Матвиенко, как в попу ужаленный, бегал по дому, названивал в «скорую», рычал и бесится, в конце концов взяв ключи от своей машины и забрав сумку с вещами омеги, сам увёз того в родильный дом.

*

      Антон бухал. Какой день подряд сам не понимал, они все смешались в одно сплошное марево. Пил до посинения, до полной отключки и рвоты. Но прекратить не мог: совесть неприятно колола когтем под самые рёбра, заставляя стараться забыться хотя бы на часок-два. Бухал дома, в барах, клубах, искал омег на одну ночь, но просто-напросто не вставало на других. Потом вызывал такси, вываливался во дворе Попова и сидел на лавке во дворе, надеясь, что тот выйдет на прогулку.       Но вопреки желаниям и надеждам — не выходил. Лишь перед глазами мельтешила полторашка. Первый раз альфа хотел пробиться к брюнету, но его встретили не очень радушно. Слова, которые тогда сказал ему тот альфа, до сих пор заставляют сердце ухнуть в пятки:       — Не нужен ты ему, — Матвиенко скривился. — Погрустил, конечно, денёк, а на этом всё. Даже и не вспоминает о тебе. Не советую я тебе сюда приходить, у него уже срок к концу подходит, роды скоро, а нервировать его... — Сергей оскалился, смотря презрительно и надменно, — лучше не нужно.       Но Антон продолжал сидеть под окнами детской, отмораживая пальцы ног, пряча нос от холода в высоком вороте пуховика, только уже в трезвости. Сидел, как верный пёс, ждал и надеялся, что когда-нибудь омега выйдет, увидит его замёрзшего, немного жалкого и помятого; увидит и простит, бросится обнимать, сам поцелует, будет сбивчиво шептать, что скучал, что хотел позвонить... Альфа так чётко себе это представлял, что иногда, просыпаясь утром, терялся, пытаясь осознать, что было сон, а что явь.       Двадцатого декабря Антон все так же сидел на лавке у подъезда, но уже в окружении пожилых омег, которые расспрашивали и выпытывали у него: кто он такой и что здесь делает, не педофил ли он. В тот вечер Шаст был весь как на иголках, на работе все обходили его кабинет стороной, боясь лишний раз заходить и что-то спрашивать. В груди неприятно ныло непонятного от чего — то ли от всей ситуации с Арсением в целом, то ли от предчувствия чего-то важного. Поэтому, как только стрелка дошла до отметки три на часах, Антон сорвался с места и быстро уехал с работы, припарковал машину под окнами дома омеги, поближе к подъезду. Он даже не заехал домой, чтобы перекусить и снять душащий рабочий костюм — сразу же ломанулся к дому Попова.       И вот в семь с хвостиком часов дверь подъезда пиликает, а из-за нее появляется раскрасневшийся от злости и волнения Матвиенко, рядом напуганный Арсений, который был будто не здесь. Серёжа проходит мимо, будто не замечает Шастуна, тот же быстро хватает Попова под вторую руку, кидает ключи Сергею, грозно и сосредоточенно кинув:       — Заводи и садись за руль, на твоем корыте мы за час не доедем до родильного, — темноволосый же послушно кивает, соглашаясь, хоть и хочется съязвить. — Аккуратно, — нежно и тихо говорит Антон омеге, когда помогает тому сесть на заднее сиденье. — Дыши часто и глубоко, вдыхай через нос, выдыхай через рот, — шатен обхватывает плечи Арсения, как только устраивается рядом с тем, в груди скребёт от волнения и непонятного страха. — Успокойся, не волнуйся, всё будет хорошо, — Антон прижимается губами к темному виску, прикрывает глаза. Самому бы успокоиться, да вот только никак не получается.       Дальше альфа всё помнит урывками: вот они паркуются у родильного дома, вот Арсения забирают у него, и вот Шастун уже нарезает круги возле операционной, а Матвиенко мнет в руках коричневый стаканчик из-под кофе из автомата.       — Не мельтеши, — рычит Матвиенко, выбрасывая смятый стаканчик в урну, — всё равно ничем не поможешь ему, — выдыхает устало Сергей и замолкает.       — Захлопни свой рот, — так же в ответ рычит Антон, продолжая нервно ходить взад-вперед по коридору.       — Если я замолчу, — запоздало отвечает Сергей, смотря через прикрытые глаза на Шастуна, — то вы так и будете ходить кругами вокруг друг друга, — альфа складывает руки на животе, и полностью закрывает глаза, упираясь затылком в стенку. — Вы как... даже не знаю... как два хищника, которые выбирают удобный момент для финта́, а в итоге так и продолжаете ходить кругами, смотря голодными глазами, — темноволосый хмыкает. — Вроде и тянет друг к другу, вроде симпатия есть, а бегаете друг от друга, будто от того, что вы попробуете начать отношения, вы сдохнете.       Антон вздыхает и садится на противоположно стоящий диван, уронив голову в упертые локтями в колени руки. Он всё прекрасно понимает и осознает, и уже давно, но вот Попов... Он — это нечто, которое Шасту никак не понять. То омега робкий и нежный, доверяет, ластится, словно кот, но уже через минуту кусает только что поглаживающую его руку. Как это можно понимать? Как недоверие? Ненависть? Презрение? Как?!       — Я просто не могу его понять, — выдыхает тихо шатен, качая головой. — Говорят, что в каждом омеге должна быть «изюминка»... Мне кажется, что Арсений — пасхальный кулич. Сколько ещё у него таких «изюминок» кроется в его голове? Десять, двадцать? Арса невозможно понять, он нелогичный, он ломает всё моё представление об омегах, — Шаст оттягивает волосы и прикрывает глаза.       — Ну а ты что хотел? — отвечает Матвиенко. — Ты думал, что я люблю его за милую мордашку и красивое тело, богатых родителей? Если б всё было так! Наверное, будь Попов таким, как все, я бы даже не подумал о нем в каком-то другом ключе, кроме как дружбы, — альфа замолкает. — Да и ты, думаю, тоже, — подумав, отвечает Сергей. — Арсений странный, противоречивый, и всё это из-за его тупых натянутых за уши комплексов: слишком высокий для омеги, слишком жилистый, слишком по-альфьи сложен, слишком, слишком... За столько лет я познакомился со всеми тараканами этого омеги, и понял, что этим-то он и отличается: если остальные омежки считают себя невъебенно-ахуенно-пиздец-не-могу, то он... он считает себя чуть ли не самым уродливым человеком в мире, — альфа открывает глаза и разминает шею рукой. — Самое странное, что даже самые некрасивые омеги таковыми себя никогда не называют и не считают, — темноволосый ухмыляется и удобнее устраивается в кресле. — Жирные, неухоженные, слишком тощие, слишком накаченные — все они нарциссы, не слышат замечаний по поводу своих внешних данных, — он облизывает губы, закрыв глаза. — Они ахуенны, и это факт, который никто не может опровергнуть, хотя бы потому, что его никто не будет слушать, — альфа замолкает, кажется, заснув, но через минуту молчания вновь заговаривает. — Что бы Арс ни говорил, ты ему дорог и нужен так же, как и воздух. Как бы он тебя ни отталкивал, он все равно уже втюрился в тебя, и готов пойти за тобой собакой на поводке на самый край света, лишь бы быть рядом. Потому что доверяет, — он грустно вздыхает, не открывая глаз, а Антон взглядом буравит плитку пола, внимая все его слова. — Три месяца перед окном как Рапунце́ль просидел, прикинь? Ждал, думал, что придёшь, проведешь, да даже элементарно позвонишь, напишешь, а ты, блядина такая, даже не пытался до него достучаться, объяснить ему всё! — закипел альфа, под конец фразы утробно порыкивая от злости. — А он не гулял, практически не ел и не спал, и все это из-за одного долбоеба! Я хуею не могу! — воскликнул Матвиенко, открыв глаза и зло сверля взглядом поникшего Шастуна. — Что скажешь в свое оправдание? Что я тебе сказал, что ты ему не нужен? А ты что, блять, тряпка, а не альфа? С Арсением нужно быть решительным и упертым бараном, с таким-то омегой бодаться не каждый сможет, поэтому и отношений-то у него толком не было, — Серёжа размял пальцы, громко хрустнув суставами. — А тут, нате, — он вскинул руки, смотря в упор на Шаста, — появился хуй непонятный, влюбил, значит, в себя, а сам слился потихоньку! Въебать бы тебе меж глаз, да чтоб звёзды перед глазами посыпались, да боюсь попортить товарный вид перед признанием в любви.       Антон лишь грустно хмыкнул и откинулся на спинку кресла. Голову ломило от обильного количество разных мыслей, которые испуганно метались в голове, не позволяя зацепиться за себя. Хотелось это «подумать» отложить на «потом» и никогда больше не касаться этой сложной темы. Но в то же время альфа понимал, что, если он сам во всем не разберётся, то они могут проебаться по-крупному.       Хотя тут и думать не о чем, просто подошёл, сказал «я тебя люблю» в лоб, поцеловал и забрал к себе с малышом — всё! Простая схема, которая действует безотказно. Но Антон так не хочет, Шаст хочет доказать Арсению, что тот - самый красивый омега, который только может быть, самый милый, нежный, тёплый. Не хочется начать отношения с отметки «живут вместе и есть ребенок», хочется звать на свидания, цветы, конфеты, приходить в гости и помогать возиться с малышом, хочется, чтобы первый поцелуй: нежный и неуверенный. Чтобы всё было не стремительно, а медленно, тягуче и приятно. Осталось только как-то вбить это в голову Арсению.       В голове уже примерно начал выстраиваться план по завоеванию такого уверенно-неуверенного омеги, когда дверь операционной открылась и оттуда вышел акушер-андролог, со словами:       — Кто тут у нас счастливый а-папаша?