Legacies

Когда Роман Годфри увидел ее в самый первый раз, то сразу понял — за этим милым личиком и приветливой улыбочкой скрывается вовсе не ангел. Может, она не такая стерва, как его мать — ох уж эта гребанная привычка смотреть на всех через призму Оливии, — но Лиззи Зальцман идет по тому же пути. Разбивает сердца, делая вид, что даже не замечает этого, но в глубине души совершенно точно наслаждается тем, что имеет власть хоть над кем-нибудь. Сгодится любой: и чертов очкастый Стэнли Бут, и косматый пофигист в драных джинсах Руманчек, но особым смаком, конечно, будет кто-то вроде него, Романа Годфри. Богатый, пресыщенный, равнодушный. Поймать на крючок такого, как он — это была бы блестящая победа. Поиграть и отшвырнуть прочь, как сломанную игрушку — или даже попытаться сломать по-настоящему, чтобы сразу в утиль, чтобы больше никто не смог подобрать. Поэтому Роман не улыбнулся ей — хотя он, честное гребанное слово, отчаянно нуждался в ком-то, для кого можно было бы по утрам выбираться из постели и выходить под слепящие лучи солнца, а не хмуро прятаться в темноте и ненавидеть саму мысль о том, что новый день снова застал его врасплох. Лиззи улыбнулась ему сама — наверное, безошибочно распознала в нем идеальную жертву, не понимая, что он раскусил ее еще в тот момент, как увидел выходящей из желтого школьного автобуса. Она хотела сыграть роль невинной сладкой девочки — но с ним не вышло. Когда Роман отвернулся, всем своим видом демонстрируя, как ему плевать, он почти физически ощутил ее разочарование и возмущение. Так и началась эта игра. Это были не кошки-мышки, на мышку не был похож никто из них. Скорее уж, кто об кого первым сломает зубы, или кто кого первым съест. Конечно же, она подружилась с Литой. А Лита, добрая душа — и глупая, черт бы побрал ее наивность, временами такую раздражающую, а не милую, — привела ее в дом к Годфри. — Ты вечно избегаешь меня, Роман, — с укоризной косилась на него Лиззи, такая театральная до невозможности, что так и хотелось дать ей хорошенькую оплеуху, а потом поцеловать так, чтоб прикусить нижнюю губу до крови. Или сначала поцеловать, а потом дать оплеуху? Роман никак не мог определиться, что было бы унизительнее, и потому не делал ничего. — А ты вечно меня преследуешь, Лиззи, — в тон ей неизменно отвечал он и ядовито прибавлял: — Когда же ты уже поймешь, что не нравишься мне? — Тогда, когда мне об этом скажут твои глаза, — смеялась Лиззи, откидывая белокурую прядь волос с лица. Такая милая, и такая гадкая — и такая влюбленная в саму себя, прямо как и он. — Прямо сейчас они говорят об обратном. Когда Роман понял, что они с ней похожи, то понял заодно и то, что одно помешательство заменил другим: его болезненная привязанность к Лите поугасла, поистерлась, а вот одержимость Лиззи вырисовывалась все ярче и четче, заставляя его плохо спать по ночам и бродить под ее окнами в самые темные часы, гадая, спит эта стерва крепко и сладко, или мается так же, как и он сам. Кажется, желание поставить ее на место было крепче любых наркотиков. Острее на вкус, чем те капельки крови, которые он слизывал с губ случайных подружек. — Признай, что ты влюблен в меня, Годфри, — шепнула ему Лиззи на школьном празднике, наконец оторвавшись от Руманчека и прильнув всем своим телом к дрожащему от ярости и ревности Роману, который подловил ее у входа в уборную. — Для начала ты признай, что влюблена в меня, — мрачно возразил Роман, но удержал это гибкое, стройное тело, не позволил ускользнуть еще несколько мгновений, прижимая к себе. — И что Руманчека просто используешь, чтобы меня разозлить. — Конечно, я использую его, — легко согласилась Лиззи. — Но он отлично танцует, кстати. Поэтому если ты все еще не готов признаться мне в любви, я возвращаюсь к нему. — Ты приползешь ко мне первой, Зальцман. — Ох, ты все еще веришь в это? — рассмеялась Лиззи своим звонким, издевательским смехом, и все-таки ускользнула. Роман все еще верил, да. Вот только сам уже не понимал, во что именно. Может, в то, что убить Руманчека — это не самая плохая идея?..