На небе ни одной звезды

Майкл зажимает во рту незажжённую сигарету. Пересохшие губы царапают фильтр. Голова приятно пустая. Провожая взглядом стремительно удаляющиеся деревья с облетевшей от порывов ветра безжизненной листвой, он медленно рулит меж хлипких деревянных оградок, что с трудом сдерживают оравы шипящих золотых колосьев. Пшеница загораживает и без того узкий проезд. Скользкий асфальт давно сменился витиеватыми проселочными дорогами, и теперь колёса, буксуя, считают бесчисленные ухабы и лужи грязи. Майкл думает только о том, как бы ему в итоге не пришлось вызволять машину из этого бездорожья, до рассвета толкая её обратно, назад к цивилизации. Аллен вряд ли составит ему компанию, сетуя на то, что он сам виноват, что довёл его «ласточку» до такого состояния. Аллен… Долго игнорировать его присутствие в салоне Майклу не пришлось; совсем скоро после размолвки тот откинулся на спинку сиденья и, стоило только векам сомкнуться, уснул… что было весьма странно. Обычно его не могла утомить даже самая длинная и однотипная трасса, чем Майкл без зазрения совести пользовался, часто взваливая на него роль водителя. Аллен не возражал ничуть. Казалось, что ему это даже нравилось, потому что за рулём не приходилось много болтать или чувствовать неловкость от того, что нечем было занять руки и вечно кипящее серое вещество. Аллен. Аллен. Аллен. Теперь, когда пытка вопросами, прикосновениями и взглядами прекратилась, Майкл ловит себя на мысли, что не успел вдоволь насладиться его заботой. Волнение в голосе, рука на плече и вся эта дрянная щепетильная нежность, в коей он нуждался и которую с таким безумными рвением отверг, вряд ли когда-нибудь вновь будет обращена в его сторону. Надо же, спугнул, идиот ты чёртов. Пшеничное поле осталось позади, и Майкл не может не обрадоваться заправочной станции, что служит в сгустившейся тьме пустыря единственным оплотом света. Завидев притаившийся неподалёку от неё крошечный ресторанчик, он плавно крутит руль и направляет машину к обочине напротив здания. Машина тяжело и со скрипом притормаживает у тротуара, скользя мокрыми колесами по рассыпанному по стоянке гравию. Внезапно Майкл чувствует легкий толчок в бок, затем — приятную, до ломоты в костях, тяжесть и теплоту привалившегося к нему чужого тела. Рука Аллена сползает на его ногу. Безвольная ладонь кажется несоразмерно маленькой по сравнению с бедром, на котором она, к несчастью, замирает и остаётся покоиться. Майкл бросает взгляд в сторону пассажирского окна, чтобы мельком оценить сложившуюся ситуацию по отражению. Аллен сполз по сидению вниз и устроил голову на его плече. Мокрую от дождя шляпу он давно снял, уложив страдалицу на колени, и теперь мягкие пружинки волос безбожно щекочут Майклу шею. Аллен не шевелится. Дышит тихо. Его сон настолько крепок, что его не смог прервать ни шум тормозов, ни это резкое и неловкое столкновение, о котором Майкл теперь забудет разве что на смертном одре, когда все связанные с этим воспоминанием нейронные связи попросту рассыпятся в пух и прах. Майкл пробует отвлечься и поразмыслить о чём-нибудь другом, но темы не идут. Будить Аллена ему не хочется, а вот покурить — пожалуйста. Была б только возможность выбраться. Он решает продумать «пути отхода», при которых от Аллена можно было бы спокойно отстраниться и при этом не потревожить. И всё только ради того, чтобы избежать дальнейшего смущения, которое обязательно возникнет, открой тот глаза. Вцепись рукой в то, на чем она лежит. Аллен, впрочем, как и всегда, решает за него: в беспамятстве пробормотав какую-то белиберду, он отклоняется к окну и обнимает себя за плечи. Майкл облегчённо выдыхает. Бок, к которому Аллен льнул, быстро холодеет. Становится зябко. Он вынимает давно забытую сигарету изо рта — обмусоленный фильтр влажный от дыхания — и заправляет её за ухо. В отличие от бензоколонки, в закусочной света нет и в помине; окна её — пустые глазные рытвины — не таят за собой ничего кроме непроглядного мрака. Майкл замечает, как в одном из них проносится расплывчатый силуэт, но, стоит ему повернуть голову в сторону движения, его усталому взору предстают лишь взметнувшиеся от сквозняка желтоватые занавески. Однако, отмечает он, внутри здания, судя по приглушённому галдежу, всё же кто-то есть. На втором этаже тихо скрепит дверь, и спустя мгновение на пожарной лестничной клетке появляются две официантки в форменных красных фартуках. Источник шума становится отчетливо ясен: — ...представляешь? Ну я и говорю, что если сахар закончился, то я его ей из воздуха не достану, а она такая... о! Кто это у нас здесь? Здравствуй-здравствуй! Майкл, не вовремя спохватившись, в приветливом жесте касается края шляпы. Первая девушка — высокая фигуристая брюнетка примерно его возраста — прерывает бесконечный поток слов, быстро и ловко перескакивает через две, а то и три ступеньки, и спешит к машине. Вторая, что больше напоминает сказочную фею, с удручённым видом плетётся следом. Её длинные светлые волосы беспорядочно развеваются на ветру, явно то и дело перекрывая обзор, вот только девушке, похоже, это недоразумение невдомёк. Она периодически останавливается, терпеливо ждёт, пока разметавшиеся пряди сами упадут с лица, а ветряной порыв стихнет, и только затем продолжает идти. Зрелище из этого действа выходит поистине забавное. Майкл поднимает боковое стекло до упора, не давая подскочившей к машине любопытной брюнетке заглянуть в салон, и выходит обеим навстречу. Пусть он — в силу недосыпа — и встречает их без особого энтузиазма, привычную широкую улыбку на лицо все же натягивает. Брюнетка льнет к машине и, уткнувшись локтем в дверцу, запускает тонкие пальцы в собственное смоляное «каре». После обхватывает ладонью лицо и самозабвенно принимается строить Майклу глазки. Глазки, к слову, весьма красивые, жаль — цвета не разглядеть. Жидкая челка едва не заслоняет их, каскадом спадает на узкий лоб и спускается до густых, как мохнатые гусеницы, измазанных тушью ресниц. — К сожалению, мы уже закрываемся, но я могла бы впустить тебя на чашечку кофе, — вкрадчиво мурлычет брюнетка. — К нам нечасто заезжают городские, — замечает она, окинув его оценивающим взглядом, каким часто смотрят те особы, которых стоит опасаться, — и будет не хорошо, если я обделю тебя положенным в таких случаях гостеприимством. — Был бы рад, вот только устал с дороги, — отвечает ей Майкл, и та сочувственно сдвигает брови — по крайней мере, под челкой намечаются две небольшие складочки, — и внимательно прислушивается к его словам. — Не опасно вам обеим здесь находиться без сопровождения в такой поздний час? Окрестности выглядят... мрачновато. — Это только на первый взгляд. Края у нас мирные, тихие, порой даже слишком, — говорит она с чудным акцентом. — Приезжих действительно немного, поэтому не обессудь, что я так напираю. Когда изо дня в день видишь одни и те же угрюмые физиономии, новые лица — услада для взору. — Сдается мне, у вас тоже есть, на кого поглядеть, — поддерживает Майкл, прищурившись, и брюнетка, мгновенно прознав его лесть, выпячивает губы, но следом всё равно очень довольно ухмыляется. — Я не расслышал твоего имени. — А я — твоего. Майкл снова улыбается, в этот раз без фальши, и представляется. — Я — Шарлотта, милый, — сообщает брюнетка, обнажая ряд слепяще белых мелких зубов. Теперь она почти ластится к нему, как хитрая дворовая кошка, которая надеется, что ей перепадет съестной кусочек. Майкл спешит отстраниться, когда чужой острый локоток, невесть, когда отстраненный от дверцы, едва не утыкается ему в плечо. Он вскидывает брови и кивает в сторону другой официантки, намекая Шарлотте, что пора бы его и с ней познакомить. Вспомнив о подруге, та мотает головой в сторону и сообщает. — Ах, это моя Долорес. Блондинка — Долорес — по-прежнему безмолвна. На вид ей около двадцати, но на лбу уже виднеется первая острая морщина, — не мудрено, такой тяжелый и хмурый у неё взгляд. В фартуке в морковно-красную клетку она выглядит весьма вычурно, но это совсем не портит общую картину, наоборот, даже придает странный шарм. Безусловно красивая, Долорес больше напоминает оживший манекен: идеально гладкие светло-русые волосы до плеч, минимум макияжа, точёная фигурка и неизменно скучающее выражение лица. Она полностью во вкусе Майкла, вот только внутри у него от осознания этого факта ничего не трепещет. Долорес держится от машины на расстоянии нескольких шагов и изредка переминается с ноги на ногу. Мёрзнет. Нервно стучит ногтем по невесть откуда взявшейся сигарете. Сигаретой не затягивается, только наблюдает за её неспешным тлением и изредка переводит взгляд на носки туфель, когда до них долетают маленькие оранжевые огоньки. — Какими судьбами у нас, Майкл? — спрашивает Шарлотта. — По работе. — Какая здесь может быть работа для такого красавчика? Проведение секретной шпионской операции? От слов Шарлотты Долорес заметно оживляется. Майклу мерещится, что её губы слегка вытягиваются. Слабый блеск глаз девушки на мгновение притягивает всё его внимание. — Быстро соображаешь, куколка, — говорит он Шарлотте, и та звучно хихикает. — Скажи-ка мне вот что: есть у вас здесь местечко, чтобы переночевать? — Найдётся, только если введешь меня в курс дела. Вдруг тебе спутница понадобится. — У него уже есть, — внезапно замечает Долорес. Басовитый и глубокий, но всё же женский голос, с приятной джазовой хрипотцой, словно принадлежит не ей, а чревовещателю, притаившемуся неподалеку. — Спутник. Майкл машинально приосанивается и, сильнее прижавшись спиной к двери, задирает подбородок. Внутри него зарождается волнение, причины которому он никак не может обнаружить. Взбудораженный разум буквально кричит, что Аллена нужно защитить. Но от чего? Поняв, что Майкла явно больше интересует Долорес, Шарлотта высокомерно дёргает головой. Аллен надёжно сокрыт в тени, поэтому, когда она бросает пристальный взгляд на заднее окошко машины, разглядеть его ей не удается ни под каким углом. С печальным видом побежденной она отступает, и Долорес, втоптав окурок в редкую траву, сменяет её. — Развернёшься и объедешь это здание, — говорит. — Отель найдёте во внутреннем дворе, Шарлотта всё устроит. Парковка будет там же. Тут машину не оставляй. Ни в коем случае. — Угонят? — с недоверием предполагает Майкл. — Побьют стекла, подпалят салон, исцарапают капот, стащат колёса, — сухо перечисляет Долорес. Не хватает только поочередного загибания пальцев. — У нас такое не любят. «Такое» режет слух, особенно из-за тона, с которым она это слово преподносит. «Такое» может быть чем угодно: от марки и внешнего вида автомобиля до «двое мужиков посреди ночи тискались на переднем сидении, как гомики». Она могла их видеть. Уточнять нет сил. — А разница? Кругом пустырь. Что тут, что там — подпаливай, царапай, бей и тащи столько раз, сколько захочется. — Разница в том, что там ты не нарушишь здешние порядки, следовательно, не будешь наказан. Долорес произносит фразу нарочито загробно, словно неправильная парковка призовёт из озера местное подобие лох-несского чудовища, которое поглотит всё на своем пути и утащит закусочную под воду. «Да уж, описание местности, которое предоставила Шарлотта, никак не вяжется с кошмарами этой миниатюрной чаровницы», думает Майкл. Долорес вынимает из нагрудного кармана на фартуке очередную сигарету — похоже, что они лежат там насыпом, без пачки, — и подносит её к губам, и он, со щелчком раскрыв зажигалку, помогает ей прикурить. Роста Долорес небольшого, даже каблуки не спасают, поэтому ему приходится склониться над ней, чтобы поднести зажигалку к кончику сигареты и прикрыть ладонью пламя. Майкл не уверен в том, можно ли той курить — быть может, и не двадцать ей вовсе, — но суровый и достаточно осмысленный взгляд не выдает в ней школьницу, поэтому он быстро успокаивается и говорит тихое: — Спасибо. — Не стоит, — просит Долорес, выдувая дым в сторону. Отходя к зданию, она показывает ему раскрытую ладонь и добавляет. — Рада познакомиться. Майкл кивает в знак взаимности. — До встречи! — Машет рукой Шарлотта. Она уже успела подняться по лестнице, и теперь свешивается с перил, налегая на них пышной грудью. Майкл машет им обеим и садится в машину. Стараясь не разбудить Аллена, он как можно тише захлопывает дверь. Вынимает сигарету из-за уха, закуривает её, многострадальную, и глубоко затягивается. Смотрит на переговаривающихся официанток через боковое стекло — Шарлотта заходится звонким смехом и толкает Долорес локтем в бок, отчего та роняет истлевший окурок и начинает мстительно и методично тыкать пальцем ей в плечо, — и заводит двигатель. — Вполне в твоем стиле, — едва слышно выдаёт Аллен охриплым спросонья голосом. Не спал, значит. — Что именно ты подразумеваешь под фразой «вполне в твоем стиле»? — спрашивает Майкл, когда паркуется во внутреннем дворе. — «Вполне в твоем стиле» пытаться захомутать столь юную девушку. А тут ещё и двух сразу — подарок. Не то, чтобы он прямо-таки пытался. — Мими едва старше меня. Хочешь сказать, сам не захомутал её студенткой? — замечает Майкл лукаво. — Погоди, неужто ты ревнуешь? От услышанного Аллен заметно куксится. Делается милым, точно чёртов Бэмби. — Делать мне нечего, ревновать тебя к ним, — выдаёт он раздраженно и, оставив Майкла в салоне одного, напоследок сильно хлопает дверью. И даже не замечает собственной оговорки. А Майкл замечает. Замечает и едва не роняет сигарету прямо из приоткрывшегося от удивления рта, ощущая, что вот-вот зайдётся истеричным смехом. Им обоим определённо нужен отдых. Желательно — друг от друга.

***

Когда Майкл обнаруживает Аллена в номере, тот, скинув пальто и пиджак и свесив ноги в расшнурованных ботинках, лежал на кровати. Свой чемодан он даже до шкафа не смог донести — бросил плашмя прямо у входа, отчего по прибытии Майкл едва не споткнулся и не перелетел через эту удивительную находку. — Осторожно, там чемодан, — лениво говорит Аллен после того, как Майкл уже прошёл к кроватям и демонстративно уставился на него. — Спасибо за предупреждение, — бурчит он, откинув шляпу на вторую кровать. — Очень великодушно с твоей стороны. Аллен не отвечает. Кажется, снова спит. «Надо же, даже у него иногда садится батарея». Несмотря на внешний вид отеля, номер оказывается вполне пригодным для проживания. Майкл может припомнить места и похуже. Одна проблема — всё в нём, за исключением деревянной мебели, было синего цвета. Совсем как в дурке. Сама жилая комната довольно небольшая, делится на два сектора толстой стеклянной перегородкой. В первом секторе располагаются несколько раскладных кресел и небольшой письменный стол, над ним — прямоугольное зеркало, занимающее добрую половину стены. Во втором отсеке обнаруживается дверь, ведущая в ванную комнату, и две надёжно упрятанные от чужих глаз чересчур узкие кровати. Возможно, изначально кровати стояли рядом и были одним целым, пока их не разделили несочетающимся с общим убранством вытянутым кофейным столиком, не способным удержать на себе ничего кроме единственного в номере исправно работающего торшера и хрустальной пепельницы. Разумнее было бы снова сдвинуть кровати в единое спальное место, дабы избежать возможности поутру проснуться носом в пол, но Аллен вряд ли даст согласие. Да и сам Майкл после увиденного во сне по дороге сюда не очень-то горит желанием это делать, даже несмотря на то, что в обычных условиях не усмотрел бы в этом ничего страшного — в конце концов, спать рядом с кем-то своего пола он не брезговал ещё с сороковых. Всё равно как, всё равно где, лишь бы спокойно выспаться. Нет, желанием он как раз-таки горит, вот только не того рода. Ох, черт бы его побрал... О чём он вообще думает? — Шарлотта сказала, — отмахнувшись от неуместных мыслей, начинает Майкл, и Аллен вскидывает брови, выражая ничто иное, как нежелание знать всех его «пассий» поимённо, — что после полуночи хозяин заведения перекрывает горячую воду. Я не собираюсь с тобой драться за очередь в душ, поэтому, будь добр, проследуй-ка в ванную, пока я перекурю. На самом деле Шарлотта ничего ему не говорила. Широко улыбаясь, вручила ключи и снова позвала на кофе. Майкл сочинил историю про воду из вредности, чтобы Аллен поскорее угомонился, перестал перед ним маячить и уснул. — Дай мне минутку, — просит Аллен, буравя взглядом потолок. — Хоть две, но тогда драться всё же придётся. Коротко выдохнув, Аллен складывает руки в замок на изредка вздымающемся от глубокого дыхания животе. Подойдя к нему ближе, Майкл отмечает: — Ты какой-то слишком спокойный. «Странно». Непривычно. Аллен хмыкает и поворачивает голову, будто шаги Майкла в первые за долгие годы задействовали какой-то сложный механизм в нём самом. Лицо растерянное. В свете указывающей на бензоколонку вывески, что беспардонно заглядывает в окно их номера, Аллен выглядит бледнее обычного. Угловатый, осунувшийся, тающий на глазах. Цвет вывески ритмично сменяется, и серебристая щетина на его заметно впавших щеках блестит то ярко-жёлтым, то изумрудным, то кислотно-красным. Под глазами пролегают плотные острые полосы теней, в точности повторяющие форму очков. — М-м? — снова, на этот раз вопросительно. Ему и впрямь не терпится узнать, как Майкл расценивает его поведение. — Обычно, едва приехав на место, мы сразу несёмся хер-пойми-куда, даже чемоданы в отель не забросив, а тут ты вдруг разлегся и, судя по всему, носа наружу не высунешь. Аллен ёрзает на подушке; медленно выгибает шею, стараясь её размять. Шею настолько тонкую, что при желании любой, кто имеет достаточную на то силу, мог бы сжать её в одной левой и в два счёта переломить ему хребет. — Уже поздно куда-то ехать, капитан. Майкл издает смешок. — Когда это тебя время суток волновало? — спрашивает он и легко задевает колено Аллена своим. Ему нравится иногда соприкасаться с ним хотя бы таким образом. Непринуждённо, между делом. Это ни к чему не обязывает, это имеет место быть. Майкл с удивлением отмечает, что Аллен беззлобно ухмыляется. — Быть может, я удовольствие растягиваю, — отвечает. — Как-никак, последнее дело. И ведь знает, что без ножа Майкла режет, чёрт. Работать в одиночку в Богом забытом проекте всё равно что отбывать в Аду десятый круг. Майкл игнорирует издёвку. Игнорирует то, какой отклик она вызывает внутри, потому что его невыносимо раздражает, что настолько простая фраза вообще в нём отозвалась. Слова так не ранят. Они не должны. — Как бы не сойти с ума от этого синего, — ненароком сообщает он, в очередной раз оглядывая комнату. — Что плохого в синем цвете? — интересуется Аллен, а сам смотрит невозможными синими глазами. — Понятия не имею, — сообщает Майкл. Остро хочется сглотнуть, да только горло клинит. В стену что-то ухает. Стук настолько сильно застаёт Аллена врасплох, что он спешно садится на постели. И замирает, вслушиваясь в тишину, быстро обратившуюся очень тревожной. Уханье повторяется вновь. Раз-два-три. Майкл сразу понимает, в чём дело. Глухие хлесткие удары становятся громче и рьянее. Их темп, точно по накатанной, нарастает сильнее и сильнее, пока не становится протяжным гулом, изредка прерывающимся на тонкое крещендо плохо смазанных матрасных пружин. Аллен хмурится, похоже, так и не найдя грохоту логичного объяснения, а потом вдруг осознаёт, что именно он ознаменовывает, и сконфуженно поправляет очки сразу двумя руками. Майкл изо всех сил сохраняет лицо беспристрастным, искоса наблюдая за тем, как по щекам и шее Аллена стремительно расползаются пятна предательского румянца. Слышится приторно-сладкий женский стон, и мистер «Секс-раз-в-пять-лет-под-одеялом-только-ради-продолжения-рода» краснеет пуще прежнего. «Отлично, чёрт подери. Просто замечательно. Сначала сон, теперь какая-то сумасшедшая парочка в стену долбится». — Наведайся к ним, — настойчиво требует Аллен. Маска равнодушия Майкла стремительно крошится, словно подсохшее миндальное печенье. — Им и вдвоем вроде неплохо. Аллен вздыхает. — Ты понял, что я имею в виду, — говорит, прикрыв глаза ладонью, на что Майкл только усмехается, затем стягивает с кровати шляпу и водружает её на голову. Разумеется, ни к кому наведываться он не собирался. Парочка утихает, не успевает он даже дверь номера за собой прикрыть. Теперь с их стороны доносится только музыка. Что-то из ранней синатровщины. Майкл различает слова, но почти не понимает, что они означают, пусть песня и звучит на родном языке. Всё вокруг вдруг какое-то иное, бутафорское, точно декорации спектакля. Время течет быстрее; на наручных часах только десять вечера, а по ощущениям — не меньше двух ночи. И небо здесь совсем чужое. Ни звезд на нем, ни луны. Краем глаза он замечает колыхание, слышит, как хлопают складки тяжёлой ткани. Через четыре двери кто-то стоит. И таращится на него. Шарлотта. Облаченная в уже ставший привычным для глаз фартук с красной шашкой, она сливается с облицованной кирпичом стеной, точно сменивший окрас хамелеон. Из-за обмана зрения её голова и белые руки видятся Майклу парящими в воздухе, подвешенными на невидимые нити частями фарфоровой марионетки. Шарлотта шагает к нему. Оголяя её бледные лодыжки, на ветру колышется твидовый подол. — Ты меня караулишь что ли? — интересуется Майкл, когда Шарлотта ровняется с ним. Неотрывно глядя ему в лицо, та продолжает молчать. Майкл замечает, что глаза у неё непропорционально большие для такого худого лица. А еще он, наконец, выясняет, что они синие. Последний гвоздь в дубовую крышку. — Возможно, — говорит Шарлотта, отвечая на ранее заданный им вопрос. От задорности, с которой она ворковала с ним у ресторанчика, не осталось ни следа. Майкл хочет отступить назад к двери, но ноги будто бы цепенеют, и он замирает, когда Шарлотта медленно поднимает свободную от зонта руку и касается лацкана его пиджака. В свете мерцающих ламп девушка перед ним видится ему нереальной. Еще немного, и она растает в воздухе, как дым от его сигареты. Но прикосновение её руки настоящее, настойчивое, давящее. Шарлотта проводит по лацкану сверху-вниз, напоминая Майклу о реальности происходящего. Удостоверяя его в своем существовании. Стоит ей пройтись ногтями по его груди, как Майкл тут же закрывает глаза. Я боюсь, что могу потерять тебя. Мысль о том, как Аллен трогал его вот так, во сне, как опирался руками на его грудь, рождается сама собой. Шарлотта принимает его бездействие за согласие. Похолодевшая рука задевает шею, и Майкл чувствует проходящую по телу волну жара. Что плохого в синем цвете? Он не имеет ни малейшего понятия...

***

...и возвращается в номер уже за полночь. В номере за время его отсутствия стало мрачнее и прохладнее. Совсем не так, как снаружи, где фонари не погаснут до самого утра, а воздух после дождя стал таким раскаленным и тяжелым, что не надышишься. Майкл закрывает окно, не давая уличной духоте просочиться сквозь ставни. Шторы он оставляет распахнутыми; жёлто-оранжево-красный свет от вывески во внутреннем дворе помогает сориентироваться в комнате, пока глаза не привыкают к полумраку. На первый взгляд может показаться, что в номере кроме Майкла — никого, но небольшие изменения в обстановке напоминают, что не один он здесь временный хозяин. Телефон с письменного стола, судя по вьющемуся через комнату проводу, перекочевал к кроватям. Перегородки неплотно сдвинуты. Неудивительно, что Аллен попытался отгородиться, ведь парочка за стеной, несмотря на время, всё ещё неустанно галдит в аккомпанемент жалующемуся на недостаток сна из-за разбитого сердца Синатре. Майкл перешагивает через импровизированную ловушку в виде провода и осторожно отодвигает одну из перегородок. Аллен занял кровать как раз рядом с ними. Очевидно, что выбор пал в сторону той, до которой ему удалось добраться, пока провод не натянулся донельзя. Облаченный в темно-синюю пижаму (и готовящийся всем естеством слиться с местной цветовой гаммой), он лежит на животе и вжимается лбом в подушку. Майкл приподнимает свесившееся с матраса одеяло и обнаруживает телефон у Аллена под боком. Трубка, которую тот зажимает меж большим и указательным пальцами, опасно накреняется и норовит упасть на пол, но Майкл успевает перехватить её и уложить обратно на рычаг. Отставив телефон на прикроватный столик, он укрывает Аллена. Глупо. Отстраняется. Отходит на пару шагов, не сводя с него глаз. Почему ты?.. Явно от недостатка чужого внимания. Аллен каким-то волшебным образом почти полгода занимает всё его свободное время, вот сознание и решило, что пора сделать его профессорство ещё и центром мыслей. Майкл откидывает шляпу на столик рядом с телефоном, падает на кровать и медленно вздыхает. Почесывает затылок, мотает головой. Замечает мерцающие в темноте стрелки настенных часов. «Засада». Отныне главное — не вслушиваться в холодное мерное тиканье механизма; любой отсчёт выводит его из себя. Стоило в такие периоды по неосторожности сосредоточиться на чем-то, что отбивало определенный ритм, и оставшиеся сутки он не слышал ничего кроме созвучных ему пулеметных очередей. Майкл хотел бы разодрать злосчастные часы и вырвать батарею, но ослабшее тело отныне больше не поддается командам, точно пустило корни в матрас. Тело требует отдыха, который он не может обеспечить, как бы ни старался. «Котелок» варит, силясь обработать любой, даже малейший пласт поступающей в него информации, деформируя его и переворачивая с ног на голову так, что любое воздействие на органы чувств теперь несёт за собой лишь странные и пугающие образы. Майкл слышит, как во дворе кряхтит выхлопная труба. Слышит, как за два номера отсюда, в приёмной у Шарлотты кто-то разверзается сильным кашлем. Сверху раздаются тяжёлые шаги. Синатровы стенания обращаются набором вальяжно пропетых, но не связанных между собой звуков. За дверью в их с Алленом номер что-то тревожно зашелестело и перекатилось — наверняка, птица раздосадовано хлопнула крыльями и брякнулась об асфальт, не найдя на нём ничего съестного. Он был бы рад не слышать ничего из этого. Жаль, слух нельзя отключить на время. Так же, как можно было просто закрыть глаза. Он бы всё отдал за эту способность, по крайней мере, сейчас. Впрочем, зрение тоже отставать не спешило. У входа, где во тьме, обратившись чёрными силуэтами, обитала мебель, он видел переломанные фигуры, смутно напоминающие спаявшиеся в кучу человеческие тела. Майкл в очередной раз улавливает подозрительное шуршание, на этот раз — прямо в углу комнаты. По телу его проносится холодная дрожь. Воображение моментально рисует крадущееся направлению к кроватям нечто. Он приподнимается на локтях и, сперва ненадолго стиснув веки, моргает. Вслепую нашаривает цепочку торшера. Загорается свет. Перед глазами скачут яркие пятна. Занавеска. Должно быть, шелохнулась от сквозняка. «Которого в комнате нет», — выдаёт подсознание, но Майкл предпочитает опустить сей факт. Повернув голову к левому плечу, он смотрит на Аллена. Бедолага опять сбросил с себя одеяло. Странно было признавать: в машине его присутствие казалось ему неприятным, но теперь он был более чем благодарен за то, что тот находился рядом. Майкл попробует протянуть к нему руку, но, лежа на спине, не может дотянуться даже до матраса. На второй раз, когда он устраивается на боку, получается куда лучше. Аллен спит у самого края, что позволяет Майклу подцепить одеяло за кончик и накинуть его тому на плечо. Пальцы зудят от желания пройтись по его щеке, по явной границе между бородой и гладкой кожей. Аллен резко задерживает дыхание на вдохе и медленно, со стоном, выдыхает. Бормочет чьё-то имя. Конечно, Майкл слышит, чьё, но именно эту информацию его воспалённый мозг обрабатывать отказывается. Аллен потягивается, нашаривает под боком подушку, подложенную вместо телефона, и крепче прижимает её к себе. Сонно сощурив глаза, оглядывает Майкла с явным подозрением, словно встретил его впервые в жизни. — А, капитан, — он мягко тянет гласную, подавляя зевок. Надо же, узнал. — Вернулся. Майкл успел убрать руку до того, как Аллен открыл глаза, и теперь оставалось только надеяться, что он не вызвал лишних подозрений тем, что так открыто пялился на него со включенным торшером. — Спи, — требует Майкл. — Спи, спи, — добавляет мягче, откинувшись на кровать. Необходимость в притворстве отпадает так же быстро, как и появилась, ведь Аллен снова крепко зажмуривается и напрочь забывает о его существовании. Его щеки всё ещё горят румянцем. Кудрявая чёлка приподнята, топорщится, точно воробьиный хохолок. Майкл вздыхает. Это будут бесконечно долгие дни.