Young and Beautiful

Разбитая посуда, истошные вопли, красное-синее мигание полицейской машины за окном. Осколки фарфора лежат на полу. Маленькая девочка, забившись в тёмном углу, рыдает в голос. Её рыдания могли раздаваться по всей квартире, тем более, комнат в ней было мало, а стены тонкие-тонкие. Но она держит ладошку, плотно прижимая ко рту, чтобы ни один лишний звук не просочился наружу. Через несколько минут её обнаружат работники социальной службы. За ними последует тяжёлый, выматывающий судебный процесс, который затянется на долгие-долгие годы. Игра в перетягивание каната. Кому достанется дочь: наркоману-папаше или маме-алкоголичке? Или появится третий игрок под названием «приют для сирот»? Хана отлично помнит каждое мерзкое лицо там. Говорят, дети — цветы жизни. Мелкие гадёныши, вот они кто. Особенно те, что живут без любви. Они превращаются в маленьких, агрессивных монстров, любящих поиздеваться над беззащитными отщепенцами. В любой стае должен быть изгой, верно? Чаще выбор падает на слабого и немощного, спокойного и тихого. Хана не знает, в чём именно она провинилась, за что её каждый день бьют и почему обзывают нелицеприятными словами. Ни одной догадки. Хотя… может быть потому, что она носит лохмотья? И похожа на отребье, уличных попрошаек с улиц? Тех самых, что разгуливают с железными баночками, в которых гремит несколько жалких монеток? Да, должно быть, поэтому. Хана лежит ночами, глядя в потолок, не спит, а мечтает. Мечтает о лучшей жизни, в которой есть место вкусной еде, множествам книг, заботливым родителям. Обычным будням, когда Хана, вставая по утрам, будет надевать не старое тряпьё, которое даже «одеждой» назвать нельзя, а красивое, обшитое маленькими блёстками, милое платье. И ходить в школу, где учителя будут называть её «умницей» и ставить пятёрки, а не бить линейкой по пальцам за корявую букву или ненароком допущенную ошибку, да ещё с такой силой, что до красных полос. Всё это случится в будущем, произойдёт обязательно. Она в это верит, даже если вера её парадоксальна и нелепа, раз не имеет никаких оснований. Хану действительно заберут. Тот день она запомнит навсегда. Взволнованный голос воспитательницы, зовущий её для крайне важного разговора, а затем встречи. Будущие приёмные родители довольно милы, обходительны, вежливы, добры. Хана, распевая песни и предвкушая счастливую жизнь, собирает вещи. Сироты взирают на неё с завистью, злобой, гневом — но ей плевать. День, которого Хана так долго — пожалуй, даже слишком долго — ждала, наконец, настал. И впредь всё в её жизни будет хорошо. Увы, жизнь подготовила ей немало испытаний впереди. Разбавляя будни белыми и чёрными полосами, но в большей степени — всё же чёрными. Новая семья Ханы, к счастью для девочки, оказалась богата. Они жили роскошной жизнью, ни в чём себе не отказывая. Жизнерадостная девочка в первый же день носилась по дому, как угорелая — такая радостная и весёлая при мысли, что, наконец, обрела семью, что это её новый дом, что есть люди, которых она может назвать «мама» и «папа». Все было так — и никак иначе — до тех пор, пока мама не поймала её, больно сжав запястье, и, глядя в глаза, не прошипела. — Мы удочерили тебя только для того, чтобы нас не считали снобами. Веди себя прилично, или отправишься обратно в питомник. Тебе всё ясно?! На глазах выступили слёзы, на руке остался синяк, но отчётливей след остался в душе, куда никто не заглядывал, оттого и не видел, не знал. Хана медленно закивала головой. Мать отпустила её, как только вошла прислуга, чтобы сообщить «ужин готов, стол накрыт». Хуже того, позже к Хане начал приставать её «отец». Мать, замечая это, старалась держать мужа от приёмной дочки, как можно дальше, при этом продолжая ей угрожать. По закону они не могли вернуть её обратно в приют, но после того, как Хане исполнится девятнадцать лет, они не обязаны ни обеспечивать её, ни быть с ней как-то связаны. Эти суровые реалии вынудили Хану стать той, кем она не могла не стать. Жизнь — это не воздушные замки, скачущие галопом радужные пони, розовые мечты. Жизнь — это игра на выживание. Нет ни добра, ни зла, ни тьмы, ни света. Нет ничего, кроме силы, которая заключается в деньгах и влиянии. Нет ни любви, иначе бы Хану не бросили родители, дети не издевались над ней в приюте и приёмная мама не стала бы угрожать выкинуть на улицу, едва она станет совершеннолетней. Хана искала наивного простачка, достаточно богатого и достаточно глупого, чтобы он мог о ней заботиться и обеспечивать. Она встретила Чонгука случайно. Он был потерянным мальчиком, истерзанным и разбитым. Он рассыпался и умирал на глазах. Хана оказалась в нужном месте, в нужное время, по крайней мере, так ей казалось. Девушка выслушивала истории о умирающей сестрёнке, изображая трепет и внимательность, сочувствие. Чонгук был на крючке. Хана, разумеется, знала, несмотря на его обычный и приземлённый образ жизни, что он за человек. Знала о его сестре, о его семье и лучшем друге. Все они изменились после смерти Саёри, став более понимающими, добрыми, доверчивыми. А ведь это именно то, что ей было нужно, именно то, чего она так долго искала, боялась не найти, но всё же нашла. Идеально. Всё складывалось идеально. Пазл за пазлом, ход за ходом. Но Чонгук не торопился с предложением руки и сердца, если вообще планировал его делать. Его отношение к Хане, в целом, было очень странным. Он лелеял девушку, оберегал, как драгоценность, как хрупкий цветок, как… родную сестру. Да, Хана внешностью была сильно (до жути) похожа на Саёри. Но то, что изначально служило ей плюсом, позже стало минусом. Чёртов Чон Чонгук к ней даже не прикасался. Иногда дарил лёгкие объятия или простодушный чмок в лоб — но ничего более. Никогда. Три года прошло. Никакой физической близости между ними не было, даже намёка. Хану ситуация начинала потихоньку раздражать, а играть роль — всё сложнее. Чонгук решил бороться с зарождающейся депрессией. Ему предложили целый набор: личного психолога, антидепрессанты, группу поддержки. Но парень отказался, решив для себя, что небольшое путешествие — гораздо эффективнее. Хана решила зря время не терять. Она оставит Чонгука при себе на всякий случай, как запасной вариант. Но ей нужны новые пути, выходы из сложившейся ситуации. Хана не может позволить себе довериться лишь одному человеку, тем более, когда он так не стабилен. Девушка принимает решение найти кого-то более подходящего, более доверчивого, более простодушного, более мягкотелого. Кого-то, кто мог бы безоговорочно поверить в любовь с первого взгляда, её романтичным поступкам и словам. Хана поняла, что нашла идеальный вариант, как только увидела Солу. Это эфемерное создание в лёгком, белом платьице, с забавными косичками и застенчивой улыбкой. То, что надо. И она была завоёвана за несколько летних вечеров, проведённых вместе. С Солой было гораздо легче. Она легко поддавалась чужому влиянию, в отличие, от Чонгука, который, хоть и казался простачком, в глубине души им не был. Всё шло гладко, как по маслу. В любви, как на войне, и Сола готовилась объявить о капитуляции, а Хана, как положено, праздновать с трудом отвоёванную победу. Её планам помешал Чонгук, который вдруг вернулся раньше положенного и захотел увидеться с Ханой на следующий день. Девушка не могла отказать. Всё же с Солой её пока ничего не связывало, с Чонгуком она встречалась на протяжении трёх лет. После встречи в кафе-мороженом, которое Хана перенесла с трудом, судьба подкинула ей новый ребус. Решить его требовалось в течение нескольких секунд, предопределяющих ход игры в целом. Сола стояла рядом, глядя на Хану большими, печальными глазами, дрожала и говорила что-то о глупых и, видимо, не взаимных чувствах, раз у Ханы всё же есть парень. — Какой парень? — попыталась разыграть из себя «дурочку» девушка. — Я видела его. — Это был мой друг. Малышка, присядь, успокойся. — Как только Сола это делает, Хана берёт её за руку и решительно смотрит в глаза. — Ответь честно, я тебе нравлюсь? Невинная девушка краснеет и пытается отстраниться. «Не так просто, крошка», — думает Хана, а на лице её мелькает хитрая усмешка. Она почти одолела её, осталось лишь преодолеть последних соперников, стоявших у неё на пути. Сомнения. Хана в столь критической ситуации решила идти напролом. Наклонившись, она украла у Солы первый поцелуй, при этом не жалея неопытную девушку, прорываясь языком и лаская. В тот вечер Хана, разливая шампанское по бокалам, праздновала свой триумф вместе с ничего не подозревающей Солой. Куй железо, пока горячо. Пьяную, простодушную и беспечную девушку развести на интим гораздо легче. Для неопытной Солы первый раз многое значит. Это их сблизит, а потом… ей просто некуда деться. Хана закроет все входы и выходы и раскроет лишь свои объятия. Вибрация телефона, пришедшее сообщение. «Не ты одна изменяешь». Разбитый на крупные осколки бокал, разлитое шампанское и острое чувство дежавю. Хану несколько секунд трясёт, затем она всё же берёт себя в руки. Немного поздно. Сола успела заглянуть ей в телефон и вскрикнуть, тут же закрыв себе рот рукой. — Мне показалось?.. — шепчет она, бледная и слабая. — Ты его знаешь? — Это… Мин Юнги. Мой жених. Мин Юнги. Это тот, другой парень на фотографии, которого Чонгук поцеловал? — Какой ещё жених? — щуря глаза, недовольным тоном спрашивает Хана. Сола, кажется, удивлена резким переходом девушки от слащавого «солнышко, чего желаешь?» до строгого взгляда и допроса. Хана от напряжения забывает о маске, на секунду выказывая истинное своё лицо. Солу это должно было насторожить, но она ведь маленькая, доверчивая и простодушная малышка, способная верить в доброту и порядочность людей при любых обстоятельствах. — Я п-планировала разорвать с ним помолвку, — поспешно оправдывается Сола. — Вот как, — тянет Хана. Широко ухмыляясь, она крутит в руках телефон. — Позволь тебе помочь… — Что… что ты собираешься делать? Хана сконцентрирована на другом и не слышит тихих бормотаний со стороны. «Вот ты и показал своё истинное лицо, Чон Чонгук, — думает она, с чувством глубокого удовлетворения нажимая кнопку «отправить». — Моя очередь». Сделав пару глотков шампанского прямо из бутылки, она смотрит на Солу, игриво улыбаясь. Приблизившись, мягко заправляет прядь за ухо, касаясь ненавязчиво и, в то же время, соблазнительно. — Солнышко, где твоя спальня? Чонгук каким-то образом догадался. Теперь, единственное, что остаётся Хане, поскорее влюбить Солу в себя. Сильно, до умопомрачения. И убрать с дороги этого Мин Юнги и Чонгука заодно. Легче лёгкого. Парень, сам того не подозревая, отправил ей бомбу замедленного действия. Хана использует это фото в своих интересах. Оно сослужит немало пользы в будущем. Так думала Хана, в тот момент ещё не подозревая о последствиях…

***

Чонгук, небрежно потягиваясь в кровати, медленно просыпается и открывает глаза. По квартире витает приятный аромат домашней еды. Неужели Юнги опять ему готовит? Что на этот раз? Чонгук, даже не поправив ворох на голове, спешит на кухню, чтобы увидеть ту сцену ещё раз: когда Юнги стоял возле плиты, выглядя таким домашним, уютным и дико сексуальным одновременно. — Папа проснулся! — слышит он внезапно и вздрагивает, когда коленки обхватывают маленькие, детские ручки. Мальчик смотрит на него снизу вверх, улыбается и тянется. Чонгук почему-то поднимает его на руки, хоть и не желал этого совсем. Ребёнок смеётся и играется с ним, трогает за уши и волосы. Чонгук в ответ молчит, смотрит и недоумевает только. Откуда он взялся? Неужели Юнги?.. Да нет, не может такого быть! И всё же сердце, не поспевая за выводами разума, пропускает удар. Если это их с Юнги ребёнок… тогда почему у него светлые волосы? И глаза. Беспокойство в груди растёт, выливается за края и рискует потопить душу. Чонгук идёт в сторону кухни, где дверь приоткрыта. Возле плиты стоит не Юнги — женщина. Оборачиваясь, она улыбается Чонгуку дружелюбно и ласково. У незнакомки светлые глаза и волосы, что делает её очень похожей на ребёнка у парня на руках. — Дорогой, ты уже проснулся? Ну, как, выспался? Сегодня можешь не торопясь позавтракать, у тебя же выходной… За столом сидит ещё один ребёнок — девочка ненамного старше мальчика. Она тоже улыбается, демонстрируя Чонгуку перепачканные в шоколаде зубки. — Я же просила не есть сладкое перед едой, — возмущается женщина и, подходя ближе, мягко вытирает губы девочки салфеткой. — Что? Что происходит? Чонгук растерян. Нет, это ощущается иначе. Он разбит, переломлен, стёрт. Стук в груди замедляется, словно бы он заживо умирает. Но что плохого и страшного в том, что у него красивая жена и двое детей? — Где Юнги? — подходя ближе на ослабевших ногах, спрашивает Чонгук. Женщина смотрит внимательно и недоуменно. — Юнги? Кто это? «Самый важный для меня человек», — хочет ответить парень, но язык, внезапно, перестаёт его слушаться. — Никто. Забудь об этом. Так, а что это ты там приготовила? Чонгук теперь не главный герой — посторонний зритель. Наблюдает, как взрослый мужчина с его внешностью присаживается на один из стульев, располагая мальчика рядом. И вся семья шумно и весело завтракает. Жена хлопочет, расставляя тарелки с едой и изредка делая небольшие замечания в сторону детей. Идиллия. Должно быть ею. Но что-то не так. «Где Юнги?» — стучит в висках. Чонгук бегает глазами по кругу и возвращается на старт, так и не обнаружив пропажу. Это какой-то ужас, кошмар. Ему необходимо проснуться. И чтобы Мин Юнги лежал рядом, чтобы уткнуться ему в плечо, обнять, поцеловать, сказать, как им дорожит и ни на кого в целом мире не променяет, потому что… Потому что? «Потому что люблю его, — думает Чонгук. — Я люблю Юнги». Глядя на счастливую чету, на душе не становится легче. Где обещанное счастье? Так ведь должно быть, так ведь у всех. Сердце Чонгука не бьётся чаще от одного взгляда на эту, пусть и красивую, женщину. Он не знает её, не хочет знать. «Проснись, — мысленный приказ. — Проснись, — громче, чтобы в соведущий раз прозвучать мольбой. — Проснись». И он просыпается.

***

Потому что я полностью Люблю тебя полностью. Я люблю твои изгибы и неровности, Все твои совершенные несовершенства. Дай мне всего себя, полностью, И я отдам тебе всего себя, полностью. Ты мое начало и мой конец. Даже когда я проигрываю я побеждаю. Потому что я отдаю тебе всего себя, И ты отдаешь мне всего себя.

Занавески на окнах легонько колыхаются от порывов ветра. Солнце бросает лучи на кровать, припекая её. Птицы щебечут. На небе ни облачка — чистая лазурь. Рядом лежит Юнги. Так близко. Чонгук, протягивая руку, осторожно опускает ладонь на спину, проводит. Страшно. Вдруг это мираж, и он растворится, а тот кошмар на деле окажется реальностью? Но нет. То приснилось, померещилось, показалось. Фальшь. Правда здесь. Юнги живой, тёплый, близкий, настоящий и… любимый. Любимый в тысячу раз сильнее чем было до. Чувство, которое не убить, не понять, не объять. Зарождающееся тепло, перерастающее в жар, превращающееся в огонь, чистое и сильное пламя. Все испытания на пути у влюблённых сгорят в этом пламени без следа. От них останется лишь пепел, что развеется по ветру и исчезнет. Чонгук, не выдержав, обнимает Юнги, тесно прижимаясь, сильно-сильно, как должно быть, мать обнимает своё дитя после долгой болезни, всё ещё страшась потерять, отпустить. Чонгук не хочет терять Юнги. Чонгук уже терял. Он знает, что это за чувство. Оно поглощает, заковывает и не даёт ни единого шанса, ни единого вдоха после выдоха. Оно медленно убивает. Он помнит, как после смерти Саёри с трудом плёлся из больницы вдоль дороги, мечтая запрыгнуть под мчащуюся на большой скорости машину. Подошла бы любая, правда, абсолютно любая. Но Чонгук не хотел, чтобы водителя посадили из-за одного несчастного, убитого горем подростка. В тот период жизни Чонгук понял, что может потерять всё, что угодно, даже близкого и родного человека, несмотря на богатство и влияние, несмотря ни на что. Чонгук в любую секунду может потерять жизнь, в которую (пусть она жестока, неисправима, необъяснима) влюблён бесповоротно и навсегда. Чонгук учился жить и дышать, улыбаться заново. Спасибо маме и папе, Чимину, даже Хане. Спасибо путешествиям, красивым местам, вкусной еде. Но больше всего Чонгук благодарен, почему-то, именно Юнги. «Я не могу вернуть Саёри, — думает он, стискивая в объятиях. — Но я не могу потерять ещё и тебя. Я этого не выдержу. Только не тебя, прошу. Только не тебя…». — Чонгук, — мягкий и родной голос. Крепче. Ближе. Не отпущу. — Чонгук, мне больно. — Извини, — растерянно бормочет парень, ослабив хватку. Кажется, он ещё не отошёл от кошмара. Чонгук с улыбкой наблюдает за тем, как мило потягивается и перекатывается на другой бок Юнги. Открыв правый глаз, он улыбается в ответ. И, протянув руку, по старой привычке нежно ерошит русые волосы. — Выспался? — спрашивает Чонгук, ловит его соскальзывающую руку и целует. — Удивительно, но да, — хрипло смеётся Юнги. — А ты? — Тоже. Старший оглядывает себя, удивлённый тем, что на нём одежда, судя по запаху дорогого одеколона, самого Чонгука. — Ты вырубился вчера, — улыбаясь, рассказывает младший. — Был весь мокрый после дождя. Я переодел тебя в сухую о… — Стоп. Ты меня переодел? В воздухе запахло скандалом. Чонгук встаёт с кровати, разгуливая по комнате и собирая вещи, которые он вчера разбросал из-за усталости, а не сложил стопочкой (хотя, кого он обманывает, ведь так никогда не делает). — Да. Садясь в позу лотоса, Юнги, прищурившись, смотрит на парня, разгуливающего по спальне в одних только спортивных штанах. — То есть, ты видел меня голым? — Я надел повязку на глаза, — разумеется, шутка, но вдруг прокатит? — Звучит неубедительно. И откуда у тебя повязка? — Это ты меня спрашиваешь? Кажется теперь старший начинает вспоминать кое-какие факты из прошлого, когда Чонгук использовал этот предмет во время… Пусть лучше смущается и немного злится, рассуждает про себя Чонгук, чем переживает по поводу и без. Хотя повод был, и серьёзный. Чонгук старается отвлечь Юнги забавами и шутками. Отвлечь — его главная задача. Он сам всё решит. Юнги не стоит в это влезать, портить себе нервы, расстраиваться. Чонгук, если потребуется, сделает так, чтобы о них позабыл весь остальной мир. — Слушай, детка, — он тащится от лица Юнги, когда называет его так. Хён же всё-таки старше. Чонгук, до этого надевающий футболку, снимает её и бросает на пол. — Я же видел тебя голым… — Чонгук, я не хочу сейчас… — …потому что расстроен? — он делает шаг ближе. — Да. — Могу помочь, знаешь… — Чонгук наклоняется, касаясь руки Юнги, проскальзывает пальцами меж его пальцев, проталкивает. Старший нервно сглатывает, пытаясь отстраниться, едва ли не падает спиной на кровать и чудом держит равновесие. Юнги избегает визуального контакта. Он всегда так делает, когда стесняется или волнуется. Чонгук знает все его слабости. Но знал бы Юнги, как Чонгук сам слаб перед ним… — И как же? — всё же решается спросить Мин. Второй рукой Чонгук ведёт к краю боксёров, забирается под ткань и нежно оглаживает внутреннюю сторону бедра. Там, по его расчётам, прикосновения должны ощущаться наиболее остро, тонко, чувственно. И он видит, как вчера потухшие угольки тёмных глаз загораются вновь. Красиво. То ради, чего Чонгук готов любого на лопатки положить. То ради, чего Чонгук пойдёт на войну. То, что Чонгук готов стоически оберегать хоть целую вечность. Но он не он, если не скажет вслух дерзкую шутку, верно? — Ободряющий секс. Несколько минут тишины. Затем Юнги, не выдержав, начинает громко и безудержно смеяться. — Ободряющий секс? Серьёзно? Чонгук сам улыбается. — Почему бы и нет? — пожимает плечами. Вдруг приблизившись, он мягко держит Юнги за затылок и ведёт кончиков носа по щеке, к губам, словно желает припасть к ним своими. У хёна дыхание перехватило, это чувствуется. И мелкая дрожь по телу от предвкушения. Он молчит, но его тело… кричит «возьми меня здесь и сейчас». — Какая жалость, — отстраняясь, наигранно произносит Чонгук. — У меня сегодня дел невпроворот. Он поднимает футболку и идёт к двери, попутно надевая одежду на себя. Юнги ползёт к краю постели, всё ещё сонный, растерянный и неловкий. — Что? Ты… уходишь?.. — Да, — бросая ухмылку через плечо. — А что? Не хочешь, чтобы я уходил? — Но мы же… — Мы же что? Юнги, смущённый и красный, с трудом произносит. — Вроде… хотели… — Ты же в тот раз ушёл, оставив меня без завтрака. Два: один, хён. — Но я же приготовил… Осознав, что именно Чонгук подразумевает под «завтраком», Юнги теряется полностью, даже не зная, что ответить. Всё его остроумие исчезло в один миг. И кончики ушей, которые на протяжении всего разговора оставались бледными, приобретают алый оттенок. — Д-да пошёл ты, мелкий засранец, — отворачиваясь в сторону, бормочет. Юнги думал, тот период, когда они беспрерывно дразнили друг друга остался позади. Чонгук сегодня утром доказал обратное. Каков нахал. Видимо, с ним всю жизнь будет только так. — Больше этого не будет! — Надо же, в ход пошёл шантаж… Чонгук, вдруг посерьёзнев, оборачивается к Юнги с таким выражением на лице… Старший обеспокоен. — Хён, пожалуйста, сегодня посиди дома у меня, отдохни, хорошо? У меня действительно есть дела, их необходимо решить срочно. Я вернусь ближе к вечеру. Ты согласен? Разве Юнги может отказать Чонгуку, когда младший смотрит на него с надеждой? — Хорошо, — долго не думая. Чонгук улыбается, словно остаётся ребёнком, который никогда не повзрослеет. — Спасибо, хён. Закрывая дверь, Чонгук резко меняется, и мысли юноши вместе с ним идут по другому пути. «Не волнуйся, Юнги. Я всё сделаю. Тебя больше никто не посмеет тронуть, обидеть или задеть». Отныне они вместе, единое целое, неделимы. Враг Юнги — ему враг. Чонгук добрый и против насилия, против жестокости. Но справедливость — иное дело. И сейчас душа её жаждет, куда больше.

***

Хана, вернувшись с занятий домой, застывает прямо на пороге, так и не дотянувшись рукой до столика, куда обычно ставила ключи. В гостиной дверь открыта. И что-то девушке подсказывает: это не Сола. — Чонгук? — удивлённо произносит она, стараясь не выдавать своим тоном или внешним видом испуг. — Что ты здесь делаешь? Парень в рваных джинсах, чёрной футболке, клетчатой рубашке и любимой косухе. Выглядит, как всегда, но аура вокруг… изменилась. Чонгук расхаживает вдоль полок, разглядывая фотографии, книги и фигурки на них. — Вижу здесь всё по-прежнему. — Зачем пришёл? — Поболтать, — юноша улыбается и плюхается на диван, хлопая по местечку рядом рукой. — Садись. Хана присаживается в кресло напротив. Столько плотного напряжение в воздухе, пожалуй, даже слишком много. Нервы дрожат. Чонгук выглядит и говорит по-другому, не как обычно. — Буду краток, — вдруг меняется настрой. — Я знаю, что это ты отправила фотографии СМИ. Сейчас он спросит, зачем она это сделала, верно? Банально. Из зависти. Мнение девушки остаётся неизменным: получить и любовь, и деньги заодно — несправедливо. — Чонгук, это бы… — Заткнись. Хана замолкает. Чонгук, подойдя ближе, вдруг хватает её за лицо и сжимает. Не больно, но неприятно. Самое ужасное, что она даже вскрикнуть, позвать на помощь не может. Остаётся лишь тихонько поскуливать и пытаться отодрать от себя руку. — Знаешь, Хана, тебе очень повезло с внешностью. Ты похожа на неё, и это тебя спасает. Я предупреждал? Предупреждал. Даже дважды. Но ты не послушалась. Теперь пеняй на себя. Отойдя на несколько шагов, Чонгук вытаскивает телефон из кармана. По всей комнате проносится, очевидно, сохранённое аудио. «— А ты в Со­лу раз­ве не влюб­ле­на? — Нет. Люб­ви не су­щес­тву­ет. Как ты это­го ещё не по­нял?» Каждое слово придавливает к земле. Неужели игра окончена? Неужели она останется на улице без гроша в кармане да ещё и одна? Неужели потеряет всё то, к чему так долго шла? Ради цели ей пришлось пожертвовать многим, и что в итоге? Она сама принесена в жертву ненасытной богине, которая по неведомой причине шлёт ей бесконечные испытания. Хана, не выдерживая давления, падает коленями на пол. — Как ты мог? — шепчет она. — Пожалуйста, — поднимая голову и глядя с надеждой. — Не отправляй Соле… — Упс, — Чонгук нажимает на экран и поворачивает его к девушке. — Палец соскользнул. Остановившись возле дверей, он бросает напоследок. — Это тебе за его слёзы. Хана знает, о ком идёт речь. Шах и мат. Чонгук ушёл давно, а Хана, прибитая тяжким грузом, всё ещё не могла подняться с колен. Мозг лихорадочно думал, высчитывал ходы, искал выходы, рассуждал, размышлял, не сдавался. Ну, а каждый стук сердца, как барабанная дробь, усиливал тревогу. За окном сумерки, в душе у Ханы — тьма. Она ничуть не удивилась, когда, услышав звонок в дверь, увидела на пороге Солу. Девушка напоминала фурию. Разбрасывала вещи, плакала. В своём белом платье. Её милая, простодушная, красивая Сола. Такая близкая и недосягаемая. Была её, но теперь чужая. Хана держится за левую сторону груди, где продолжает биться сердце, о существовании которого она позабыла напрочь. — Ты хотела денег, да?! Вот, держи! Вытащив кошелёк из сумки, Сола начинает разбрасывать купюрами, целясь ей в лицо. Хана подходит, старается успокоить девушку, но в ответ получает лишь уничижительную пощёчину. За ней следует тяжёлая тишина. Сола, кажется, в шоке от самой себя, зажимает ладошкой губы, сдерживая рыдания. Хана собирает деньги и вкладывает в её руку. А затем наклоняется и целует в лоб — мягко и нежно. Зная, что, возможно, в последний раз. — Я верну твоё доверие, — обещает. — Я верну тебя. Сола не отвечает и не отталкивает. Несколько минут они проводят, словно в трансе, стоя друг напротив друга, не глядя в глаза, разделяя один кислород на двоих. Опомнившись, Сола несколько раз моргает, смывая наваждение, и уходит. Хана вспоминает маленькую и побитую девочку, которая не нужна была ни родителям, ни друзьям, никому. А что нужно было ей? Сила? Власть? Деньги? Глупости. Всё, что ей нужно было — любовь. И всё, что осталось — тоже. Мысли об этом должны приносить боль. Слёзы по щекам, сердце вдребезги. — Так вот, что это, — сжимая так, чтобы пробраться и вырвать бесполезный орган, улыбается Хана.

***

— Не слишком ли далеко это зашло? Это была твоя идея — свободное воспитание. И что в итоге? Посмотри, кем он вырос? На каждом канале, в каждой грёбанной газете его фото с каким-то парнем! Чонгук, останавливаясь возле дверей, с трудом поворачивает ручку и входит. Отец кричал так, что его даже в коридоре было слышно. Мама сидит за столом, её руки в волосах, лицо поблекшее. Отец ходит от стены к стены и останавливается, когда видит сына. Мама, видно, готова броситься к нему и разрыдаться на плече. Но мужчина жестом останавливает, скрещивает руки на груди и смотрит так, словно ему противно. — Явился. — Вы мне звонили. Я не мог не приехать. — Может объяснишь, что это? Папа хватает газету со стола и поднимает, указывая пальцем на главную страницу, где красуется огромное фото поцелуя. Чонгук даже бровью не повёл. — Это Мин Юнги, и он мне нравится. — Я знаю, как его зовут! — кричит отец в гневе. Мама рядом всхлипывает и дрожит. — Он наследник компании «M-Game». Мы с ними давно сотрудничаем. Тот факт, что я отошёл от дел, доверив компанию правой руке, не значит, что я не в курсе последних новостей! Чёрт возьми, Чонгук, что ты творишь? Мы на многое закрывали глаза, но это последняя капля! — Если бы на фотографии был я и какая-нибудь девушка, вы бы не ругались так сильно, да? — Причём здесь это?! Ты позоришь нашу семью, нашу фамилию! — Вы всегда можете отказаться от меня. — Ты же это не серьёзно? — говорит мама, шокировано глядя на сына. — Я не хочу заниматься бизнесом, наследовать компанию. Это всё не моё. Вы всегда это знали. И сейчас, думаю, подходящий момент, чтобы признать это, взглянуть правде в глаза… Отец, подходя ближе, вдруг хватает Чонгука за ворот рубашки. Мама, вскрикнув, поднимается с места, всё ещё не зная, как ей следует поступить. — Ты мелкий, неблагодарный кусок дерьма. Мы обеспечивали тебя, кормили, обучали. И вот она, твоя благодарность?! — Можете унижать, оскорблять или даже ударить, — спокойно произносит парень. — Это не изменит моего отношения к Юнги. И к вам. Я вас люблю и буду любить в любом случае. Даже если вы не примете меня… Чонгук в глубине души знает, что говорит правду. Он всегда поступает так, как чувствует. Эмоциональные порывы, правильно это или нет, значат для него гораздо больше рассудительности, логики и здравомыслия вместе взятых. Мама с папой знают Чонгука слишком хорошо, чтобы сомневаться в его словах. Он, может быть, большую часть времени беззаботный и несерьёзный, однако, когда момент требует искренности, Чонгук правдив и честен до самого конца. Отец не может признать своих чувств к сыну — что он тоже его любит и тоже несмотря ни на что. Стойкий характер и мужественность, навязанные обществом и порядками его родной семьи, не позволяли ему проявлять заботу и понимание так открыто, как это удавалось сыну. Поэтому он отталкивает его несильно и бормочет. — Лучше уходи. Я не в лучшем настроении. Не хочу, чтобы ты попал под горячую руку, пусть ты и поступил неверно. Два самых дорогих человека отталкивают Чонгука сейчас. Изменения в сыне, его выбор любимого человека, скандал в СМИ — эти проблемы не дают им покоя. Всё же первая и основная их цель: защитить своё дитя любой ценой. От него самого, от его юношеского максимализма и последствий необдуманных решений. Чонгук всегда был взбаламошным ребёнком, но ещё никогда эта черта его характера не доставляла столько хлопот. И всё же, что мама, что папа, не смогли не заметить, что несмотря на все невзгоды, свалившиеся бременем на плечи в столь юном возрасте, Чонгук выглядел счастливым и любящим. Удивительно, что свет, исходивший от него с рождения, в силу обстоятельств не померк и не поблек, наоборот, стал ещё сильнее, ярче. Чонгук хотел многое сказать и обьяснить, извиниться, в конце концов, но папа действительно терял над собой контроль. Такое случается в семьях, и это нормально. Им всем нужно время, чтобы обдумать, поразмыслить, найти решение. — Хорошо, я уйду. Надеюсь, вы не будете обижаться на меня вечность. Всё равно не сможете, — улыбается Чонгук, памятуя о том, что на щеках появятся ямочки, которые так обожала в нём мама. А родители, глядя ему вслед, вдруг себе признались, что, правда, не смогут.

***

Чимин, наверно, лучший друг на свете. Позвал к себе Чонгука, приготовил ящик пива, готов был выслушать. Серьёзно, за подобную самоотверженность ему должны награду вручить или медаль, но не меньше. — Я не собираюсь ныть и жаловаться, — проходя вслед за другом в комнату, признался Чонгук. Чимин с трудом сдержался, чтобы не закатить глаза. — Мне и не нужно, чтобы ты ныл и жаловался. Просто расскажи, как есть. Чимин знаком с Чонгуком давно, изучил вдоль и поперёк и выучил все его слабости. И прекрасно знал, на какую кнопку стоило надавить, нажать, чтобы Чон раскрылся. Ведь хранить всё в себе гораздо опаснее. Чимин не примет близко к сердцу, не пострадает. Лишь выслушает, даст совет и отпустит с миром. А Чонгук, конечно же, всё сделает по-своему. — Ты видел газеты, журналы, заходил в интернет? — Я в курсе происходящего, спасибо Тэхёну. Серьёзно, этот парень не выпускает телефон из рук. Мне иногда кажется, он с ним даже ванну принимает. Почему-то мозг Чимина, очевидно, решив, что слов недостаточно, нарисовал красочную и живописную картинку с Тэхёном в пене, с милым ободком на голове и какой-нибудь детской игрушкой в руках. Это в стиле Тэ-Тэ. Стоп. Пора остановить этот мысленный балаган и сосредоточиться на Чонгуке. — Я разгромил несколько издательств, — рассказывает он. — В будущем я обеспечу им банкротство, уж поверь мне. — Я верю. Но, Чонгук, зачем? Друг, тяжело вздыхая, открывает банку и делает несколько глотков. — Он плакал. У меня на плече. А я стоял и обнимал его. Меня раздражала безысходность. Ненавижу это ощущение: близкий тебе человек страдает, а ты ничего не можешь с этим поделать… Чимин замирает. Вот они и коснулись той темы, которую старательно избегали на протяжении четырёх лет. Как поступит Чонгук? Расскажет или вновь замкнётся в себе, не подпуская? Рана, которую долго не трогаешь, затягивается. Но если помнить о ней, не давая прикасаться другим?.. Может быть, она всё ещё кровоточит, напоминая о себе? — Саёри, — на выдохе. — Саёри, — повторяет чуть тише. — Саёри, — уже беззвучно. Он долгое время не называл сестрёнку по имени, боялся ощутить всепоглощающую боль. Но теперь единственное, что испытывает Чонгук — облегчение. Нужно было сделать это давно. Хотя, поздно всё же лучше, чем никогда. — Тебе её не хватает? — Чимин осторожно кладёт ладонь на чонгуково плечо. Парень некоторое время молчит, будто собирается сказать что-то важное, собирается с духом. — Она жива. Чимин на секунду даже испугался: таким серьезным тоном это было сказано. — Она живёт во мне, — Чонгук указывает пальцем на сердце. — Вот здесь. Поэтому она жива. Поэтому жив я. Что-то однозначно происходит. Чимин это ощущает. Сквозь асфальт прорывается. Это долгое безразличие, игнорирование, равнодушие. Той части, которая отвечает за печаль и боль. Чонгук притворялся счастливым безумцем, чтобы — банально — выжить и не умереть. Сейчас что-то в нём изменилось, подтолкнуло совершить чистосердечное признание. Или, правильнее будет сказать, кто-то? — Разобрался с Ханой. Знаешь, это было чертовски сложно. Я стараюсь не трогать девушек, тем более, она похожа на Саёри… Я был взбешён. Зачем она отправила эти фотографии? Юнги так счастливо улыбался всё это время… Что мне сделать, чтобы вернуть его улыбку? Чонгук, смотрящий в пустоту, обычно не предвещает ничего хорошего. Это напоминает того Чонгука, каким парень был четыре года назад — разбитым и потерянным, истощённым. Желание помочь усилилось, и на Чимина пару минут спустя вдруг снизошло озарение. — Чонгук, не понимаю, как ты раньше не догадался? Уезжай! Он так взволнован, что хватает друга за плечи и трясёт. Чонгук переводит на него недоумённый взгляд. — Уезжай заграницу, и Юнги с собой возьми! — Но как же универ? — К чёрту его! Ты же всё равно не сможешь там учиться без Юнги. Медленно, но верно, Чонгук начинает понимать, что до него пытается донести Чимин. — Отличная идея! Это поможет Юнги отвлечься. У него же мама заграницей живёт. Может, стоит поехать к ней? «Мама? — думает Чимин. — А не слишком ли рано?». Однако вслух произносит нечто совершенно иное. — Правильно. Уезжайте, развейтесь. А когда вернётесь, все уже забудут об этом скандале. — Да, о нём не будут помнить вечно… Чонгук начинает бормотать себе под нос список дел, звонит кому-то, требует авиабилеты, приказы раздаёт. Он наполнен энергией. Чимин наблюдает за ним с довольной улыбкой. Его друг пришёл в себя. Пожалуй, это — лучшая награда, а другой ему не надо. — Спасибо, Чимин. Чонгук держит его за плечо и смотрит в глаза. А затем неожиданно для себя и для него обнимает, крепко-крепко прижав к себе. — Спасибо за то, что ты есть. — Ой всё-всё, хватит, — с наигранным отвращением произносит Чимин, а сам хлопает парня по спине. — Перестань. Мне неловко. Чонгук улыбнувшись напоследок, скрывается. Ему ещё многое предстоит сделать, он торопится. Чимин падает обратно на диван. По телевизору идёт скучный матч по футболу. Чимин включил для атмосферы, а сейчас продолжает слушать от скуки. Друг ушёл. И, скорее всего, надолго. Теперь у него есть любимый человек. Это, разумеется, не значит, что их дружбе придёт конец, ни в коем случае. Тем не менее, сейчас Чимин чувствует себя одиноким. Такое бывало прежде: в прошлый раз, когда Чонгук уехал внезапно, без предупреждения. Они всегда отличались от других людей, и не только внешностью. Характером, взглядами, принципами. Они подходили друг другу, как два пазла. Им было комфортно вместе и, в то же время весело. «Я остался один», — тяжело вздохнув, признаёт Чимин. Экран телефона мерцает, сообщая о пришедшем смс. «Хэй, Чим-Чим, я купил кучу вкусняшек и сейчас направляюсь к тебе. Встречай». Сейчас, кажется, Пак начинает понимать фразу «и жизнь вновь засияла яркими красками». Надо же. Всего пару слов, одно сообщение, а в душе переворот и сплошная радость. Как он это делает? Ким Тэхён действительно чудо. Его друг детства. Лучший друг. Останется ли он его другом или станет нечто большим? Чимин не любит гадать. Лучше проверит. Тем более, что в дверь уже стучат, а он, с игривой улыбкой идёт открывать. Ужасно любопытно, как отреагирует Тэ-Тэ на его шуточно-серьёзное предложение дать их отношениям шанс выйти на «новый уровень».

***

Окрылённый изменениями, произошедшими в нём, Чонгук возвращается домой. Нетерпеливо скидывая обувь, он хочет, спешит сообщить Юнги новость. Хён появляется перед ним в кухонном передничке и скрещивает руки на груди, глядя недовольно. — Ты остался, — с облегчением выдохнул Чонгук. — У меня не было выбора. Ты запер дверь на ключ. Видно, что Юнги переполнен негодованием и готов вылить его на Чонгука. Справедливо. Однако младший так сильно устал, разбираясь с каждой проблемой по отдельности — сил на очередную перебранку нет, да и желания ссориться с Юнги тоже. Он хочет заключить хёна в объятия, уложив голову ему на плечо, вдохнуть родной запах и позволить лишним мыслям исчезнуть из головы. Старший в ответ обнимает, ласково проводя ладонями по широкой спине. Им достаточно нескольких минут. Затем они оба, почему-то смущённые, отстраняются друг от друга и говорят на бытовые темы, будто бы специально не касаясь основного, самого главного вопроса. — Выглядит аппетитно, — довольным тоном произносит Чонгук, глядя на накрытый стол. — Давно мы не ужинали вместе, хён. Трапезничая, от младшего всё же не укрывается немного отрешённый и слегка встревоженный вид старшего. Юнги выглядит так, словно хочет что-то спросить, но никак не решается. — Я тут подумал, — начинает Чонгук, скрещивая пальцы под столом на удачу. — Может нам стоит немного развеяться? — Что ты имеешь в виду? — Улететь куда-нибудь, — старший нахмурился, и младший поспешно добавил. — Ненадолго. Юнги не в восторге от идеи. Он начинает разглагольствовать о том, что, пусть вчера он плакал, он же всё-таки мужчина, и привык разбираться с проблемами сам, а не сбегать, трусливо поджав хвост. Доказывать ему, что это не побег, а стратегическое отступление Чонгук не хочет — таким уж решительным выглядит старший. Включить природную харизму, пустить пыль в глаза — гораздо легче, да и чего только не сделаешь ради душевного спокойствия любимого. — Ты всегда так ешь или только при мне? — меняет тему Чонгук. Юнги действительно кушает премиленько: жуёт быстро-быстро, как голодный котёночек, торопливо, но всё же аккуратно. — Всегда, — отвечает старший. — Тогда я точно на тебе женюсь… Юнги молчит, но его пунцовые щёки говорят сами за себя. Он отпивает немного воды и, как истинный аристократ, несколько раз прижимает салфетку к губам, собираясь встать и уйти в свою комнату. Жаль, одного хён не учёл. Всё это время за ним наблюдал Чонгук, улыбался и умилялся. А в конце вообще не выдержал, подошёл к старшему и поднял на руки. Юнги растерянно, но всё же ругается, держа рукой парня за плечо. Младший, не обращая внимания на недовольные возгласы хёна, мычит свадебный марш и переносит через порог, в спальню, где осторожно опускает на краешек постели. Чонгук встаёт на одно колено и, приложив руки к сердцу, торжественно произносит: — Ты лучик света в темном королевстве. Ты надежда там, где не осталось ни капли веры. Осмелюсь предложить тебе связать наши жизни браком, потому что я жутко боюсь тебя потерять. Я хочу видеть тебя каждый день в своем доме, просыпаться с тобой в одной кровати и делить все печали с радостями. Согласен ли ты?.. Юнги смеётся и легонько ударяет по плечу, скрывая половину лица рукой. Его глаза светятся счастьем. — Чонгук, ты превзошёл самого себя. Это, признаться, немного неожиданно… Глаза-полумесяцы и улыбка, обнажающая дёсны, родинка на кончике носа, беззвучный смех — все эти мелочи вызывают в Чонгуке огромную волну нежности. Он продолжает очень чувственно и серьёзно, что заметив это, Юнги перестаёт смеяться и слушает внимательно. — Хочу, чтобы у нас был уютный, деревянный домик. Вечерами, сидя у камина, читать вместе книги. Смотреть фильмы. Пить вместе кофе, завтракать, обедать и ужинать. Гулять, держась за руки. Целоваться, заниматься любовью… Перед глазами действительно пронеслись эти мгновения, словно уже были прожиты ими, может быть, в прошлых жизнях. Много снега, уютный домик, тёплый плед, шоколадное печенье, новогодняя ёлка, запах хвои. Они играют в снежки, катаются на санях, лепят снеговика, дарят друг другу подарки, целуются, глядя на фейерверки. И ночами отдаются телами, сердцами, обмениваясь страстью, не насыщаясь. Юнги, заворожённый его речами, не заметил манипуляций Чонгука с его рукой. Тонсэн снял браслет с тонкого запястья, свой вручил хёну. — Ты согласен, Юнги? — повторяет он, глядя в глаза. — Согласен, — отвечает Юнги и сам поражается тому, как быстро, молниеносно соскользнуло это важное слово с языка. Чонгук его очаровал, не иначе. — Тогда, — улыбаясь, Чонгук надевает свой браслет Юнги, — обменяемся тем, что есть. А позже я закажу серебряные кольца с нашими инициалами. Юнги повторяет вслед за Чонгуком, украшая его запястье одним из парных браслетов. И немного теряется, когда младший смотрит на него пристально, изучающе. Столько волнения он не испытывал давно. Чонгук поражён тем, какой калейдоскоп эмоций, чувств, страстей дарит ему Юнги. Тишину не хочется нарушать ни шуткой, ни дерзостью, ни движением. Всё это кажется ненужным, фальшивым, лишним. Если и говорить слова, то только верные, те, что, как иголку в стоге сена, найти трудно, но найдя… ты произнесёшь их вслух и ни о чём не пожалеешь, не испортишь мгновение. Напротив, сделаешь его более красочным, незабываемым, бесценным. На ум приходят строки, которые Чонгук прочёл давным-давно, но слова отпечатались в памяти надолго. Видимо, для этого момента он и хранил их в своём сердце. Каждое слово падает, капля за каплей. — Что есть любовь? Безумье от угара, Игра огнем, ведущая к пожару. Воспламенившееся море слез. — Раздумье — необдуманности ради, Смешенье яда и противоядья, — заканчивает Юнги и улыбается, глядя на удивлённого таким неожиданным поворотом Чонгука. — Ты знаешь Шекспира? — Есть люди, не читавшие «Ромео и Джульетту»? — Мало кто из них помнит и может прочесть наизусть. Юнги, становясь серьёзным и взволнованным, кладёт руки по обе стороны, обустраивая их на плечах Чонгука и нарочно избегая прямого взгляда, тихим голосом спрашивает. — У нас ведь не будет такой конец, правда? — Малыш, — приближаясь, Чонгук останавливается в миллиметре от его губ, — у нас не будет конца. Мы и есть бесконечность… Они целуются. Запутанные в чужих одеждах пальцы, срывающие с тела ткани, как нечто инородное, излишнее. Переплетённые языки. Кожа к коже, гораздо ближе и ни на миллиметр дальше. — Теперь ясно, как ты девушек цеплял, — задыхаясь от страсти, Юнги не может отказать себе в удовольствии немного подразнить Чонгука, отомстить за утро. — Читаешь им Шекспира? — Только тебе. Захотелось романтики. Как никак, — младший довольно ухмыляется, — у нас первая брачная ночь. Юнги на это лишь смеётся. Ладонями обхватывает голову Чонгука и лохматит волосы, закрывая ими глаза, щиплет за нос и щёки. — С каких это пор ты у нас такой игривый? — распаляясь всё больше, спрашивает младший. — Из-за тебя… Дальше никаких слов, только стоны. Чонгук, вбиваясь в податливое тело, рычит, словно зверь. В прошлый раз он был нежным и мягким, решив пожалеть Юнги в первый раз. Сейчас тепло от мягких прикосновений перерастает в пожар, душащее пламя. Возбуждение режет изнутри напополам. Хочется глубоко, сильно, жадно. Заполнить до краёв самим собой, не оставив места никому другому. — Мой, — повторяет, словно умалишённый. — Мой. Это точно сумасшествие. Такого с ним никогда не было. Все, кто были с ним в одной постели, растворяются. Бледные призраки. Живой лишь Юнги. Ему одному подвластно делать живым Чонгука, ускорять сердцебиение, учащать пульс, заставлять желать, изнывать от неконтролируемой жажды. Чонгук сходит с ума, горит заживо, рассыпается. Ставит засосы, глубоко целует и, наконец, кусает в шею. Юнги выгибается, открывая рот и издавая не то стоны, не то вскрики. Металлический привкус на губах приводит в чувство, отрезвляя. Чонгук смотрит на глубокие отметины зубов и не до конца верит, что это он сделал, он оставил. Он причинил Юнги боль. — Прости, — утыкаясь в подушку выше плеча, шепчет он. — Я не хотел… Юнги нежно гладит его по голове, успокаивает. — Знаю. Всё в порядке, Чонгук. — Скажу честно, хочу тебя себе. И не только тело, но и разум, сердце, душу. Я боюсь потерять тебя. Боюсь, что одной только любви недостаточно. Отодвигаясь, он смотрит на хёна. Юнги мягко улыбается, очерчивая линию подбородка и щёлкает пальцем по носу. В его глазах, в каждом прикосновении, в тембре голоса кроется чувство, которому подвластно всё. Оно бессмертно, оно бесконечно. — Не недооценивай любовь. Любовь это многое, — и добавляет, — если не всё… Это откровение, истина раскрывается в неожиданном свете. Чонгук принимает слова Юнги за веру, не сомневаясь больше никогда. Несколько капелек пота скатываются по вискам, взмокшая чёлка прилипла ко лбу, дыхание сбитое, рваное. Он завершает начатое, доведя себя и Юнги до пика блаженства.

***

В аэропорту шумно и многолюдно. Юнги, в ожидании перелёта, волнуется. Интересно, Чонгук будет над ним смеяться, если узнает, что старший, на самом деле, очень боится высоты? Чонгук, возвращаясь, сообщает, что личный самолёт уже готов к взлёту. Протягивая ему руку, младший улыбается, выглядя при этом чертовски счастливым. — Не бойся, хён. Я буду держать тебя за руку. Люди вокруг исчезают, исчезает страх. В мире остаются лишь двое. Он и Чонгук. Его широкая ладонь, протянутая, чтобы обхватить красивые, музыкальные пальцы крепче, давай молчаливую клятву. «Доверься мне». И Юнги, доверившись, верит безоговорочно, сильно и, судя по всему, навсегда.