Отпуск

Почти сразу после того, как Рейх вернулся, они с Германией пошли к реке в сопровождении Вольфа. Нога слегка разболелась после всех тех повторных обходов дома и простукиваний, но, как уже привычно, триколор этого не выдавал. Оказалось, нацист ходил за оставленным револьвером. Он немного удивился, что Гера выбрал именно его и вообще то, что он продолжал хранить все те вещи, но в какой-то степени было приятно. К самому месту немец шёл всё ещё с тревожным взглядом: его очень волновала та дверь, а когда вспоминал тьму, в которой оказался, то вновь чувствовал, как где-то внутри накаляется паника. Он хотел расспросить у отца о том месте, но как-то не получалось и он чётко решил, что обязательно это у него выяснит! Как-нибудь позже. Однако, когда они пришли к реке, триколор легко отвлёкся, отогнав эти мысли прочь. Виды были завораживающими, хоть и не далекоглядные. По другую сторону реки находился такой же густо укрытый высокими деревьями, каменистый берег, откуда доносился голосистый щебет мелких птиц, что ловко прятались среди веток. Наслаждаясь этим, Германия, наконец, смог расслабиться. Но, как всегда, ненадолго. Походив вдоль берега и вдоволь налюбовавшись пейзажами, триколор сел на большой камень, скрываясь под тенью деревьев, неподалёку от края воды. Воздух здесь был совсем иной, не горячий, как там, откуда он пришёл, а заметно свежее и чище. Просто дышишь и радуешься, что способен делать это, — то, чего он вовсе не замечал, когда шёл в себя стрелять. Он совершил бы непоправимое. Где-то справа от себя Германия слышал, как гавкает Вольф: Рейх бросал ему палку, а он радо бежал, принося её обратно. Немец никогда не мог понять, что в этом интересного? Но, похоже, им весело. Наблюдая за ними, он улыбнулся, а после его взгляд медленно опустился к земле, и он повернулся обратно в сторону реки. Улыбка исчезла с его лица и Германия задумался, уйдя в размышления. Он начал вспоминать слова, сказанные Россией в последний раз, когда им пришлось видеться. И знаете то чувство, когда мысленно прокручиваешь давний диалог и только в этот момент в голове зарождается поистине достойный ответ? Вот это с ним и произошло. Но попусту, ведь в любом случае поздно уже что-то говорить и смысла нет, тем более, что он сейчас здесь, рядом с Третьим Рейхом, и проблемы прошлого не должны его волновать ни в коем случае. Тут к Германии подходит Вольф, держа в зубах бросаемую ему палку, окончательно выведя того из своих мыслей. — Что такое? Я думал, вы играете, — он взял у пса принесённое и поднял взгляд к отцу. Стоя почти у края воды, уже разувшись и убрав фуражку, Рейх избавился от ремня и начал снимать верхнюю одежду, после чего положил на один из камней, что были рядом. Германию словно заклинило на месте и, сам того не заметив, он смотрел на него, внимательно следя за каждым движением. Нацист неспешно стянул с шеи галстук, а после принялся расстёгивать ряд мелких пуговиц. Вскоре белая рубашка спадает с его плеч, оставляя верхнюю часть тела обнажённой. Ощутив на себе чей-то пристальный взгляд, Рейх вдруг обернулся к Германии и тот резко отвёл взгляд куда-то в сторону, наконец заметив, что всё то время продолжал держать в руке палку, которую Вольф уже устал ждать, пока этот неожиданно появившейся в их доме гость пялился на его хозяина. Собаки, стоит заметить, тоже умеют ревновать. Триколор замахнулся и бросил её, не зная куда, но пёс тут же бегом подался вслед. Он слегка покраснел и не осмеливался повернуться обратно, зная, что Рейх продолжает смотреть на него, ведь заметил, как он наблюдал за ним. Чувство стыда вызывало даже то, насколько он нелепо отвернул от него взгляд. Однако арийца эта реакция только позабавила и, усмехнувшись, он всё же вернулся к тому, что собирался сделать — подкатить штанины до колен. — Лесная несправедливость какая-то: так жарко, а вода всё равно холодная, — неожиданно сказал он, и Германия всё же посмотрел на него, и хоть от немца явно ожидали ответа, то ли просто, то ли из-за того, что его выкрыли, он не мог ничего придумать и в итоге промолчал. — Всё время ты о чём-то размышляешь. Расслабься хоть на миг! В конце концов, у кого из нас отпуск? — Я думаю, он у нас двоих, — опустив взгляд к своим коленям, произнёс Германия, не адресовывая это Рейху, но тот услышал его и, завершив укорачивать штаны, направился к воде. К нему вновь подбежал пёс, принеся всё ту же палку, и он повторил бросок, а после вернул внимание к месту, где лежат вещи и фуражка. Нацист зашёл в воду, так, чтобы та не достала до штанов, заставляя немца вернуть взгляд на себя, и посмотрел на противоположную сторону леса. Через пару минут он просто повернулся и прогулочным шагом пошёл куда-то вдоль берега. Триколор лишь молча наблюдал за тем, как тот неторопливо расхаживал по мели, пытаясь понять, о чём он сейчас размышляет. Однако постоянно отвлекался. Переставая думать вообще о чём либо, Германия просто рассматривал Рейха, его лицо, тело, на котором даже на расстоянии смог заметить кое-какие шрамы от ранений, напоминающих о былой войне. Снова и снова проходясь по нему взглядом, словно по-новой изучая его и стараясь не выпустить ни одной мельчайшей детали, весь мир для Германии ушёл на второй план. Когда Рейх скрылся с поля зрения, Германия, выйдя из «гипноза», вздохнул и, встав с нагретого места, направился к краю реки. Присев там, он вглядывался в тёмную глубь, пытаясь в ней что-то увидеть, но она была слишком непроглядна, несмотря на чистоту воды. Сам он был очень серьёзен, ведь искал для себя объяснения. Сложив руки на коленях, он положил на них голову и продолжал о чём-то думать. Долго, усердно, он пытался по частям разобрать и понять всю суть кое-чего беспокоящего его. Но его опасениям или надеждам не находилось благоразумного морального ответа. То, к чему приводили его мысли, его очень насторожило. Как-то не заметив, Германия вдруг начал осознавать, что его взгляд на Рейха не тот, что должен быть. То есть, он смотрел на него не как на отца, а как на мужчину, привлекающей внешности с неоднозначным характером и своеобразным юмором, которого он знает, как никто другой. Это так странно. С чего бы вдруг такие взгляды? Он чувствует, что нисколько не утратил того родства (хотя, после получения независимости, родственные отношения между странами, зачастую, почти сразу куда-то исчезают. Взаимность есть, но именно того чувства семьи — нет). Однако помимо этого он ощущает и что-то другое. Что-то настолько скрытое, что он сам не может разгадать. «А что если…», — начал предполагать Германия, смотря на лежащую рядом нацистскую форму и фуражку. И тут к нему пришёл, как он посчитал, самый аморальный ответ, что поверг его в изумление. — «Только бы не влюбился!» — воскликнул он в мыслях и резко отвернулся в сторону от вещей и воды. — «Хоть бы показалось. Так же нельзя! Это ненормально… Насколько это даже глупо звучит. Да и какая вообще любовь, он ведь мой отец» А вдруг всё то время он вспоминал моменты из детства, тоже рассуждая о нём, совсем не как о родителе? Да вроде бы, нет же. Всё вполне целесообразно, обдуманно, никаких задних мыслей и даже намёков на это. Но ведь это всё было до их встречи, спустя года разлуки. Теперь всё изменилось, и отношение так же могло приобрести иные краски, что могут казаться странными, ведь, как известно, людей пугает что-то новое. «Да что со мной такое?!» — закрыв глаза, осуждающе воскликнул он громче прежнего. А если это и любовь, то как её распознать? Германии никогда ещё не было известно чувство, что называют любовью; была когда-то привязанность и симпатия, и всего-то, но не более. А вообще он старался избегать её: не нравилось ему это качество, частенько оно боль в итоге приносит. Но рядом с Рейхом всё было куда иначе. То странное чувство, появившееся с момента их встречи здесь, только усиливалось, а объяснений ему так и не находилось. — Германия! — триколор вернулся в реальность и посмотрел на Рейха, что пришёл обратно. — Чего загрустил? — спросил нацист, выходя из воды, но тот промолчал. Вольф вновь подбежал к нему с палкой, но и того он начал игнорировать, выдавая, насколько быстро и легко меняется его настроение. Однако пёс хотел играть и, оставаясь при своём, решил его позвать, давая лапу, которая, как и остальные, из-за пробежек вдоль берега и по лесу сильно вымазались, и, проводя по руке Германии, он оставлял грязный след, что того резко взбесило. — Ох, Вольф! — недовольно воскликнул триколор, вскочив с места, от чего животное сразу поспешило к хозяину. Не то что пса, а даже Рейха поразила такая реакция. Германия отошёл на пару шагов и, вновь присев у воды, начал усердно отмывать испачканное предплечье, но в этот момент сердце его рвалось на части от осознания собственной агрессии, и сам не понимал, что заставило его так реагировать. Всё же что-то это таки напоминало: пять стадий принятия неизбежного, первыми в которых шли как раз отрицание и гнев. Рейха это очень взволновало, ведь Германии никто не давал особых поводов для такого настроя, наоборот, он должен быть счастлив. Ариец неспешно подошёл к нему и присел рядом. — Что-то случилось? — Всё нормально… — ответил тот, пряча мучаемый совестью взгляд. — Н-да… Ты сильно изменился, это трудно не заметить. — Ты думаешь, я всегда вот так срываюсь? — Я говорю это не только из-за случившегося сейчас. — Ты её любишь, — после недолгого молчания, спокойным голосом неожиданно заявил Германия, вызывая у того недоразумение. — Кого? — Свою форму. Столько поменял в своей жизни, а это — неизменно. — Хах, не увиливай от ответа, — с улыбкой сказал Рейх, опустив ладонь в воду и брызнув в сторону сына. — Эй! — отворачиваясь, воскликнул Германия, а после сделал тоже самое, вновь провоцируя того. Триколор и не заметил, как у него вновь начал пробиваться смех, а чувство смятения куда-то исчезло. Действия обоих становились всё увереннее и Германия вскочил со смехом, уворачиваясь от брызгов. Так вскоре они с каким-то детским восторгом начали гоняться, пытаясь попасть друг в друга водой. Будучи безмерно радостным, немец и позабыл о раненной ноге, ведь Рейх смог вернуть ему настроение. К обеду они вернулись домой, а после вновь отправились прогуливаться лесом, но в этот раз лишь вдвоём. Долго блуждая хорошо изученными Рейхом местами, там тоже не обошлось без небольших погонь, а после и перегонов, по инициативе Германии. Они как раз собирались возвращаться, ведь начинался заход солнца, а без подсветки пробираться чащей сложно и опасно, к тому же, кто на такое осмелится? Сначала Рейх противился, на что триколор пытался взять его на слабо, но тот утверждал, что не поддастся на такое. Однако, когда Германия без предупреждений взял и побежал, у него не оставалось выбора, и он сразу же подался за ним, отставая весь путь всего на пару шагов. Так они бегом и добрались до дома. Выигравших или проигравших никто не назначал, им просто было весело. С лиц обоих мужчин не сходили счастливые улыбки, впервые за столь долгое время. Неужели Германия снова улыбался и его переполняли лишь позитивные эмоции? Кто бы знал — не поверил. Ровно так же, если Германия кому-то расскажет о том, что Третий Рейх всё ещё жив. Его точно сочли бы безумцем, идиотом, думали, что он уже свихнулся со своей работой, конечно, если ещё так не считают. После того, как они зашли в здание, триколор сразу направился к себе, а Рейх в комнату, название которой и сам не мог определить. Она являлась чем-то между и кабинетом, и гостиной, небольшой библиотекой, комнатой отдыха или что-то ещё. Размером она была, как самая обычная комната на одного, но вмещала в себе множество мебели и другого старого хлама. Но в ней было очень уютно, за что Рейх её любил и часто подолгу засиживался в ней. Германия знал, куда он пойдёт, и, быстро разобравшись в комнате со своими делами, двинулся туда же. Некоторые из досок тихо скрипели при давлении на них, выдавая его шаги. Немец шёл коридором прямо к открытой настежь двери, откуда доносился тусклый свет включённого торшера, ведь солнце уже скрылось за горизонт и дом быстрыми темпами поглощала темнота, жутко кладя своё начало из углов и разрастаясь по стенам. Теперь Германия всё же ощущал последствия своей безрассудной беготни в виде боли, но она была очень незначительной. Он зашёл в комнату и, скрестив руки, остановился в проходе. Рейх, стоя почти в центре, рассматривал содержимое полок. Видимо, он не заглядывал туда уже очень давно, так, что и толком забыл, что там находится. Сразу заметив присутствие сына, нацист повернулся к нему. Германия не сводил с отца взгляд и тот был ему взаимен, как и в том, что не мог подобрать слов. — Чего-то хотел? — начал ариец, разрывая уже подзатянувшееся молчание. — Возможно, сказать спасибо. — Ну, это малое, что я мог сделать. — А что тогда не «малое»? Рейх усмехнулся, затрудняясь с ответом, как вдруг у него зазвонил телефон и в тот же миг оба повернулись в сторону небольшого круглого стола, где тот лежал. Ещё раз кинув на сына взгляд, нацист подошёл к столу, и только он взял и увидел на экране имя того, кто совершил вызов, его лицо вновь озарила улыбка, но выражающая что-то вроде: «Сейчас кого-то просвятят». Рейх снимает вызов и подносит телефон к уху. Слегка в недоразумении Германия внимательно следил за действиями отца. — Рейх, — начал хорошо знакомый немцам голос, что звучал крайне печально и виновато. — Прости. — Швейцария, что такое? — вернув себе типичную серьёзность, спросил тот, на самом деле зная причину звонка и лишь играя свою роль, до того как всё разъяснить. Германия ещё более заинтересованно подошёл на шаг ближе. По ту сторону «провода» собеседник, что находился в своём доме и нервно крутил в руке ключи от дома Германии, никак не мог решиться сообщить, что хотел, но, бросив ключи рядом и закрыв глаза ладонью, сознался: — Прости, прошу! — отчаянно продолжал тот. — Я не смог… Германия ушёл и, наверное, его уже больше нет. Если бы я сказал тебе раньше, может, этого можно было бы не допустить, а теперь… — Швейцария опустил ладонь ко рту сдерживаясь от жутких припущений. — Прекрати это немедленно, — холодно ответил ариец. — Почему? Разве тебя не интересует собственный сын? Триколор не понимал, что вообще у них происходит. Если бы ему хоть немного было слышно, о чём говорил швейцарец, то всё бы гораздо облегчилось. Но тут Рейх жестом руки подозвал его к себе и он послушно приблизился, ожидая дальнейших действий или указаний. — Интересует. Просто у меня больше нет никаких причин беспокоится о нём. — Я не понимаю. Как? Рейх ехидно улыбнулся и, отстранив телефон, выставил перед лицом сына. Триколор развёл руками, мол: «Что говорить-то?». Но, немного наклонившись, неуверенно произнёс: — Привет, Швейцария. Тот аж выпрямился и малость покраснел от позора. Он был повергнут в шок, но так же это значило, что они нашли друг друга, а главное, все остались живы, что не могло не радовать. Рейх возвращает мобильник к себе. — Ну что? Понял? — Господи, Рейх! Какого чёрта ты молчал?! Я тут как на иголках, а он!.. — нацист еле сдерживал смех. — Тебе смешно с этого?! Смешно?! Боже, и почему я терплю тебя все эти года?! — Всё-всё, успокойся. Германия опускает взгляд, не выражая никакой радости. Рейх сразу заметил это и ему стало не до смеха. — Эм… Швейц-… Швейцария, погоди. Это единственная причина, по которой ты звонил?.. Тогда давай я потом тебе как-нибудь перезвоню, ладно? Пока, — Рейх положил телефон обратно на стол и вновь посмотрел на сына. Как же с ним всё-таки сложно. Один момент и от улыбки не следа. — Гер? Снова скажешь «Всё нормально»? — Может быть… — И всё же. — Он всё знал, но не говорил. Отведя взгляд в сторону, Рейх вздохнул, затрудняясь с ответом, предчувствуя накаляющееся возмущение сына. — Но почему мне никто так и не сказал, что ты жив? Почему он молчал? — Он лишь исполнял приказ. — Но зачем? Я, конечно, знал, что в нашей семье умеют скрывать правду, но чтобы утаивать её даже от самых близких… — Это было для твоей же безопасности! — «Моей безопасности»! Я всё время только это и слышал! И какая опасность? Если она и когда-то была, то явно уже давно миновала, но никто мне так и не сказал. Ты не представляешь, как я устал слушать одно и то же. Выходит, что вся моя жизнь — это сплошное враньё! Рейх уже не пытался искать себе оправданий и, спокойно держа свой непоколебимый вид, выслушал претензии сына. После он тихо выдохнул и, молча развернувшись, пошёл на балкон. Германия удивлённо выпрямляется в спине, смотря на уходящего, осознавая, что наговорил, а тем более, каким тоном. — Пап? Германия взволнованно догоняет Рейха. Тот кладёт руки на перила и, подняв взгляд ввысь на ночное небо, сказал, словно ничего и не произошло: — Отсюда красивый вид, не правда ли? Германия поднял голову и посмотрел на завораживающий вид самого космоса. Это было до безумия прекрасно и неописуемо словами, что даже сердце застучало сильнее. Но немец опускает взгляд. Ему стало стыдно за своё поведение и он облокотился на ограждение, положив поверх рук голову, прокручивая в мыслях сказанные им слова. — Прости, — тихо произнёс триколор. — За что? — Германия немного удивлённо поднялся обратно, в недоразумении смотря на отца, мол: «Ты шутишь?». Но только он собирался открыть рот, Рейх достал из кармана пачку сигарет и, чтобы разъяснить вопрос, продолжил: — Ты ведь сказал правду. Германия оказался прав и с этим согласились. Как и любой, он всегда был такому рад, но почему-то сейчас это не приносило ему никакого удовольствия. Триколор снова опустил взгляд, пока Рейх достал сигарету, слегка зажал её зубами и, кладя пачку обратно в карман, попутно достал зажигалку и поджёг конец сигареты. Немец на секунду взглянул на огонь, что тут же погас, когда нацист защелкнул крышку, и, вздохнув, вновь отвернулся. Ощущалось, как с темнотой стало немного холоднее, но, учитывая дневную жару это было просто наслаждением. — Не так уж я и хорош, как хотелось бы, — монотонно начал ариец. — У тебя есть достаточно оснований, чтобы обижаться на меня, и отрицать это было бы не честно, а уж тем более глупо. Но, Германия. Вечно злиться по одной причине тоже не есть хорошим вариантом. Я не оправдываю себя. Просто говорю, что делать это не имеет многого смысла. — Если происходит, значит имеет… — обиженно пробубнил тот. Нацист сделал первую затяжку, выдыхая дым куда-то к верху, чтобы не так задевать им Германию, но от быстро распространяющегося запаха это всё равно не спасало. Триколор не любил этот запах, он не мог из-за него дышать. Он продолжал стоять рядом, сохраняя спокойствие к действиям отца, но, когда воздуха стало уже просто не хватать, не выдержал. — Не трави себя этой дрянью! — сказал он, выхватив у Рейха сигарету, когда он только поднёс её ко рту за очередной затяжкой. — Это я говорю тебе, как врач, — голос был очень серьёзен и даже немного обозлён. Рейх смиренно опустил голову, как бы кивнув при этом и слегка возмущённо выдохнув. Германия было насторожился его реакции, боясь, что повлечёт за этим какие-нибудь нехорошие последствия. Похоже, нациста по-настоящему начинал выводить этот его изменчивый настрой. Триколор не мог поверить, что вновь видит его что-то вроде злого. Никакого весёлого, сладкого добродушия, обычно посвящаемого ему, никакой улыбки или хотя бы взгляда, слегка нахмуренные брови и дыхание, что немного шумнее обычного. Всё это заставляло насторожиться, так оно и было, но вместе с тем у Германии это вызывало и другое чувство. Он ждал этой грубости, ему нравилось видеть Рейха таким, каким он должен быть. Таким, какой он был вне дома. Что-то вдруг словно затуманило здравый разум и, несмотря на опасения, Германия быстро приблизился к его лицу и чмокнул в губы, словно в качестве извинения. Ровно через секунду Германия повергся в больший шок, чем сам Рейх. Триколор вмиг отстранился и, выронив сигарету на бетонный пол балкона, закрыл ладонями залитое краской лицо, сам не понимая, что на него нашло. — Прости! — боязко вырвалось у него, не находя себе оправданий и чувствуя, как его резко бросило в жар от стыда. После недолгого удивления, Рейх приходит в себя. Лицо его выражало недоумение, но вместе с тем появился какой-то интерес. Его сын ведёт себя очень странно и ему хотелось знать тому причину, к тому же у него был личный повод это разузнать. Одно предположение у него было, но его нужно проверить. И он знает, что делать, как бы ненормально это не выглядело, казалось. В конце концов Германия сам начал эту несуразную игру на струнах своего расстроенного настроения, как скрипка в руках неумелого музыканта, которая то подаёт изящные, приятные мелодии, то резко срывается на раздирающий слух скрип. Безумие. Нужно обязательно узнать неполадку. Скоряясь своей нескромности, Рейх опускает руки Германии и прикладывает свои горячие ладони к его щекам, попутно подняв голову, чтобы видеть смущённое личико триколора, что в недоразумении смотрел на него. Тепло от рук быстро разливалось по телу, от чего становилось ещё жарче. Немец был в недоумении. Рейх не произнёс ни слова, но его вид явно выражал, что всё в порядке и отругивать или осуждать никто его не будет. И только Германии показалось, что всё обошлось, как тут же Рейх наклоняется и взаимно целует его. Однако нацист был куда посмелее за сына и явно желал большего, ведь, чтобы узнать, верное ли его предположение, секундным прикосновением не обойдётся. Германию это до ужаса смущало, из-за чего сердцебиение непозволительно усилилось. Тело пробрала дрожь от одного только осознавания, кто это с ним делает. Он никак не мог решиться, но после повторного поцелуя таки поддался. Рейх тут же чувственно впивается в губы триколора, начиная углублять поцелуй, вызывая у своего послушного сыночка тихие постанывания, что он издавал вроде знака несогласия или неготовности к такому. Немец приложил дрожащие руки к его форме, проявляя очень слабое давление, словно пытаясь оттолкнуть нациста, но не делал этого и в итоге просто упёрся в его торс, пока тот уже в полном распоряжении играл с его языком своим. Рейх знал, когда ему нужно дать возможность вдохнуть, и делал короткие разрывы между своими деяниями, после чего сразу продолжал, на что Германия покорно пускал его в свой рот без малейшего сопротивления и пытаясь хоть немного взаимничать. И не мучила его совесть в этот момент, не кричал возмущённо в мыслях: «Так нельзя! Это ненормально! Он ведь мой отец!». Переполняющие чувства не давали думать вообще ни о чём. Однако он не мог полностью от этого насладиться, ведь чувствовал сильную неловкость, а может и даже страх. Все их действия так грешны и безнравственны, что не заслуживали никакого прощения, но Рейха это только больше заводило. Не разрывая поцелуй и не убирая рук от лица Германии, Рейх осторожно начал делать шаги вперёд, толкая этим триколора спиной к стене, из-за чего тот сильно вцепился в его предплечья, боясь идти, не видя куда. Немец почувствовал, как его затылком и спиной прижали к холодной стенке, тело настолько ослабло от всех этих чувств, что он был готов рухнуть на пол прямо сейчас. Давая возможность сделать небольшую передышку, Рейх отстраняется и, убрав с себя руки Германии, после чего одной правой также прижимает их к стене над его головой, снова приблизился и, слегка придерживая за подбородок, продолжил начатое. Серо-голубые глаза вновь закрылись от смущения и Германия так же пытался проявлять инициативу пусть и не настолько уверенно, на что Рейх решил попустить его «смелость», слегка укусив нижнюю губу, чего было вполне достаточно, чтобы тот издал тихий болезненный стон. Какая-то животная страсть присутствовала во всём этом, овладевая ими, а в особенности Рейхом, однако он знал меру и умел сдерживаться в нужный момент, как бы сильно ему чего-то не хотелось. Нацист вновь разорвал их поцелуй, но в этот раз окончательно. Трудно, глубоко дыша, Германия опустил голову. Сил не хватало даже на то, чтобы задаться вопросом: что это было? Рейх отпускает его руки, но уходить не спешил, и, положив ладони на его плечи, слегка сжимая и поглаживая, стараясь расслабить его, вновь наклонился и сладко спросил: — Нравится? — Я… Ммх, я не… — триколор и сам не сильно понимал, что хочет сказать, слова никак не вязались в нормальные предложения. Заведя одну руку под подбородок, Рейх вновь поднял его голову, заставляя посмотреть на себя и дать один короткий, чёткий, честный ответ. — Д-да… — Уже и не рассчитывал, — слегка усмехнувшись, многозначно ответил Рейх, смотря в удивлённые, немного напуганные чем-то новым глаза, после чего отстраняется и уходит. Ноги просто не держали, и до невозможности изумлённый случившимся, Германия медленно сполз на пол, ощущая, как дрожь продолжала заполнять каждый сантиметр его тела. Это не укладывалось в его голове. Он просто не мог поверить, что это правда с ним произошло.