Отпуск

Несмотря на многие странности, что происходили здесь с Германией, эта «лесная терапия» явно шла ему на пользу. Ему больше не приходилось посещать собрания, которые он всегда не особо-то любил, стал менее уставшим, его мозг не занимали проблемы со счетами или тому подобным, и вообще он впервые за столь долгое время выбрался на природу. Это не могло не радовать, но, с другой стороны, он настолько привязался к своей работе, что та уже являлась для него привычкой, отказаться от которой было не так просто. Он бы не сказал, что прям-таки хочет заняться всякой документацией; у него просто была тяга к этому, ведь он постоянно только это и делал. В конце концов, это был повод чем-то себя отвлечь. Так над северной долиной настало очередное утро — начало пятого дня отпуска Германии, точнее, сокращённого отпуска. Казалось, теперь он будет отсчитывать в мыслях каждый из дней, пока не приблизиться к самому финалу. Он мог позвонить или написать, чтобы попросить о полном сроке, но он считал это неуместным, тем более, он верил, что всё, что делается — к лучшему, а значит, для чего-то так нужно. Из-за этого было несколько обидно, однако триколору было над чем подумать. Например, над тем, что до сих пор заставляет его испытывать стыд, краснеть, но вместе с тем чувствовать нечто приятное и… хотеть ещё. Он не мог забыть, как смотрел на Рейха, как они бежали к дому, обгоняя закат, как неосознанно потянулся к нему на том балконе. И ведь даже если бы он не желал обо всём этом размышлять, у него бы не получилось: эти воспоминания сами лезли в его голову, а сейчас, пока он в душе, стоит наедине, обнажённый и слышен лишь шум воды, противостоять им было вдвойне сложнее. И всё же он по-прежнему никак не мог свыкнуться с тем, что его отец жив. В один из моментов Германия даже незаметно улыбнулся: он и сам не понимал, как в этом всё ещё можно сомневаться. Теперь это выглядело так глупо. Хотя, учитывая, что ему пришлось перенести, это было объяснимо. Поток воды приятно проходился по коже и немец стоял, смотря куда-то в стену, лишь иногда возвращаясь к каким-либо действиям. Выспался в этот раз он хорошо, но почему-то был словно в тумане. Он полагал, что утренний душ поможет ему взбодриться, в частности, это действительно подействовало, но не настолько сильно, как он рассчитывал. Чтобы сделать это, ему пришлось снять свои повязки на руках, но на самом деле для него это было за радость, ведь под ними порой нестерпимо зудело. Нога уже и вовсе перестала подавать всякие упоминания о том падении, однако триколор всё так же обращался к ней с немалой осторожностью. Лишь следы от ран не давали забыть о всех тех неудачах на его пути. Смотря на них, он невольно вспоминал неприятности, связанные с ними, но теперь он уверен, что всё это было не зря, иначе бы он не встретил Рейха и не открыл бы для себя, в какую сторону изменилось его отношение к нему. «Ты бы это и сам понял, если бы не так часто закрывал глаза на правду», — повторялось в голове. В эти моменты Германия вспоминал поцелуй и улавливал в этом прямую связь. Он испытывает к отцу самые настоящие чувства, и стараться убедить себя, что это не так, было бы так же бестолково, как пытаться укусить стену. Триколор ощутил, как его сердце вдруг начало биться быстрее. Внутри стало так неспокойно, а самое странное — резко захотелось быть с Рейхом. Германия выключил воду и тяжело вздохнул, оставшись практически в полной тишине: лишь где-то очень отдалённо слышалось гавканье Вольфа, пение птиц, а вот в голове триколора всё так же не замолкали его собственные мысли. Хотя и этой спонтанной тяге он не удивлялся. Всё-таки, столько лет не видеться. С таким раскладом он вообще мог не отходить от отца ни на шаг, только потому, что действительно хотел бы этого. Германия ещё не знал, как сложиться сегодняшний день, но как он его начнёт — он уже решил. Интересно, что Рейх придумает на сей раз? Быстро приведя себя в порядок (пропуская пункт о ранах) и вернув на руку сломанные часы, немец сразу же направился к отцу. Он просто не мог не пойти искать его. Он хотел его видеть, хотел каждый тот миг, что проводит здесь, быть уверенным, что они вместе, и насколько вместе — зависело от него самого. Он хотел в полном объёме воспользоваться тем временем, которое у него есть. Германия то и дело задавался вопросами о том, что с ним происходит, какая тому причина, и даже когда, всё же найдя Рейха на кухне, он остановился на пороге — продолжал повторять их так, словно рядом с ним и вовсе не было никаких зацепок, чтобы всё осознать. Видимо, детективом ему точно не судилось стать. Точнее, причину он знал, и эту «причину» он видел сейчас прямо перед собой. Германия испытывал слишком смешанные чувства к нему, но, несмотря на всё, он вспоминал детство, и всё, что он хотел сказать, это: «Папа». Рейх стоял напротив обеденного стола, смотрел куда-то в окно и наверняка тоже думал о чём-то связанном со своим сыном. Сложно было сказать, какие эмоции он при этом испытывал. Сомнения, замешательство, а, может, надежду. Он находился спиной к открытой двери и совершенно не слышал, чтобы кто-то подходил. Порой Германия был, словно призрак, таким тихим и незаметным, появлялся без чьего-либо ведома. Потому неудивительно, что, когда он вдруг решил приблизиться к отцу сзади и обнять его, сначала тот даже слегка испугался. По понятным причинам Рейх не любил сюрпризы, однако, практически не подав виду и быстро подавив этот эффект неожиданности, вернул себе покой, позволив триколору прижаться, обхватившись руками ещё крепче, тем самым создав идиллическую сценку из безмятежной, наполненной спокойствием и любовью жизни в уютном доме, распологаемом в лесной зоне, — для многих предел мечтаний, просто-таки сказка. Это было довольно приятно, но непредвиденно, и немец чувствовал, как у того ускорилось сердцебиение. Можно сказать, ему стало кое-как стыдно за это перед Рейхом, однако вся та любовь, которую он старался выразить, смягчала его вину. Ариец промолчал и Германия даже не имел возможности видеть его лицо, но он ощутил, что нацист сбавил напряжение, и тоже смог отдаться спокойствию, пусть в какой-то малой степени ему было слегка неловко: когда это он хоть к кому-то подходил с объятиями? Да ещё и такими… Искренними? По-правде, для триколора стало удивительно, что Рейх ничего не сказал. Он испытал некоторую боль, невольно вспомнив все те моменты, когда ему говорили, что его отца нет и его не вернуть. Это было ужасно, но это всего лишь прошлое. Те убеждения не подтвердились и теперь всё было абсолютно по-другому. Настолько, что никто в это бы не поверил, но это ведь тоже к лучшему, ведь так? Действуя несколько неожиданно и в тоже время достаточно нежно, ариец положил ладони поверх рук сына и опустил голову. Германии не видел, но на его лице в тот миг появлялась слабая улыбка. Триколор словно почувствовал её и ему стало от этого легче. Казалось, нацист нарочно позволяет сыну отдаться всему этому, и потому не отвлекал. Это могло начать выглядеть странным, однако их молчание оказывало на немца довольно необычное влияние. Германия сам того не заметил, как вдруг провалился в собственное сознание, потеряв связь с реальным миром. Всё, что он ощущал и видел — то, что он держит Рейха в своих объятиях. Они так близко. Он видел всё, будто во сне. Где-то глубоко его начало пробирать желанием и он не чувствовал за это стыда. Он уткнулся в спину Рейха сильнее, словно боднув его, а затем поднял голову и начал целовать его шею, обдавая её таким горячим дыханием, что аж самому было от этого нелегко. Нацист слегка качнулся от такой неожиданности, он был озадачен, но ничего не говорил. Прижавшись сзади сильнее, немец завёл руку под его рубашку, проведя по торсу, а оттуда нагло направился вниз. И всё бы ничего, если бы это не было лишь в голове триколора. — Ты меня отпускать собираешься? — с более явной, лёгкой улыбкой спросил ариец, однако его замечтавшийся сынок продолжал неподвижно стоять, уткнувшись лбом в его спину. — Германия. — А? — очнулся тот. — А-а, прости. Ты что-то говорил? На самом деле, немец был шокирован собственной фантазией. Он не понимал, как такое вдруг вообще могло к нему придти, но это не мешало ему всё так же держать отца в своих буквально тёплых объятиях. А ведь кругом и без того уже начиналась жара. Они так нагрелись друг от друга (особенно благодаря Германии), что если сейчас разойдутся, то, наверное, обоим всё равно будет жарко, хотя даже при этом триколор не желал отстраняться. — О чём же ты так задумался? — в ответ послышалось лишь молчание и тихий выдох, и Рейх почувствовал, как тот опустил голову ниже. — Знаешь, на мгновение мне показалось, что тебе плохо, но ты не можешь об этом сказать. Нет, плохо — это неверно, хорошо — более подходящий вариант, однако и Рейх был прав: тот не может сказать. Наконец, возвращаясь хоть к какой-то активности, Германия отпустил арийца и отошёл в сторону, чтобы они могли видеть друг друга. — Всё нормально… — сказал он, скорее так, словно стараясь убедить в этом самого себя. Рейх заметил его растерянность. Сравнительно с ним, он выглядел куда спокойнее и он решил слегка сменить тему. — Как твоя нога, руки? Кстати, их не мешало бы снова забинтовать. — Совсем из головы вылетело. Почти зажили. Думаю, ещё немного осталось, — Германия замолк, глянув на отца, и с некой опаской всё пытался понять, как он мог даже подсознательно возжелать его, да ещё и так бессовестно. Он слегка замер, осознав, что действительно считает Рейха привлекательным, но, избегая неловкого молчания, ожил и ненавязчиво спросил: — Ты нашёл, что вчера искал? — А, те ключи. Да, нашёл. Полчаса искал их по всему кабинету, а оказалось, что всё то время они были у меня в нагрудном кармане. Постоянно о нём забываю. Германия слегка усмехнулся, но Рейх проявил свою улыбку крайне малозаметно, радуясь хотя бы тому, что смог разрядить обстановку. Он не имел возможности отдаться той же безмятежности, что и его сын: у него были кое-какие планы на сегодня, не грандиозные, конечно, однако их стоило обдумать перед тем, как предлагать самому Германии, ведь именно с ним они и были связаны. — Что ж, давай-ка забинтуем твои раны, раз уж ты здесь. Триколор издал какие-то неразборчивые звуки, по-видимому собираясь что-то сказать, но мысли настолько быстро заменяли друг друга, что он не мог определиться какие слова говорить, и просто покивал в согласие, лишь после сумев выговорить: — Давай. Одной из тех мыслей было желание возразить. Германия был не против такой любезности от Рейха и его помощи, однако он ощущал себя как-то неловко и был уверен, что вполне сможет справиться с перевязкой сам. По крайней мере, он так считал. Оказалось, сложно перечить отцу, и он вновь был вынужден сдаться перед его заботой. Проблема только-то и заключалась в том, что это заставляло его чувствовать себя в край беспомощным, однако когда они всё же принялись за дело, немец понял, что во многом действительно не справился бы в одиночку, и ведь даже не потому, что не смог бы физически, а потому что ему попросту было бы на это наплевать. Он точно не беспокоился бы о своих ранах так же сильно, как Рейх, и потому вскоре решил, что такое небезразличие, как минимум, несло для него пользу. Приходилось терпеть. И это Германия не о промывании или самой перевязке, а о прикосновениях своего отца. Мужчина старался вести себя, как можно, аккуратнее и его движения нередко походили на поглаживания. Триколор понимал, что ему так всего лишь кажется, но это одниково заставляло его смущённо опускать взгляд или рассматривать комнату, в поисках того, что смогло бы его отвлечь. Знал бы Рейх, что творилось в это время у Германии внутри. Чувства просто-таки не давали ему покоя, но он старался сохранять холодный, сосредоточенный вид. Получалось не очень убедительно, однако это было лучше чем ничего. Кое-что всё же брало на себя много внимания — все царапины, что только были у него, болели и реагировали даже на самое малое воздействие. Германия не сомневался, виной тому было нахождение в воде и он мог бы из-за этого злиться, но в какой-то степени эта боль была ему в чём-то даже приятна. Не то, чтобы она ему нравилась. Просто это помогало не думать о Рейхе. Сам нацист был не особо разговорчив. Он всё думал о планах на сегодня и его вид нисколько этого не скрывал. Единственное, что оставалось лично при нём — это мысли о том, что же так заставило его сына замереть за его спиной. А вообще, если не знать обо всём этом, то выглядели они довольно спокойно, а сам процесс перевязки прошёл относительно быстро. — Эти часы уже как часть тебя, — заметил ариец, завязывая бинт. Германия тут же опустил взгляд к своим наручным часам. — Я к ним очень привык. Мне с ними более комфортно, чем без. — Значит, я могу им позавидовать, — вдруг усмехнулся Рейх. Сначала триколор несколько удивился его фразе, но быстро вернул себе покой, не видя в ней особо чего-то странного: часы с ним уже довольно внушительный срок, а вот отец — нет, и очевидно, что тому очень хотелось бы наверстать упущенное. К тому моменту перевязка, наконец, была завершена. Нацист отстранился от сына и принялся складывать всё по местам. Да, он хотел сблизиться с Германией и у него были свои идеи на этот счёт, оставалось лишь посвятить в них и самого триколора. Потому, пользуясь возможностью, пока тот продолжал находиться рядом, сказал: — Выйдешь где-то через двадцать минут на улицу. Это был даже не вопрос, и Германии не оставалось ничего, кроме как робко согласиться в ответ и совершенно не иметь понятия о том, что тот задумал. Озадаченный немец уже было хотел спросить его, но не успел подобрать нужные слова, как нацист уже ушёл. Рейх явно куда-то торопился. Он даже вспомнил, что должен был бы перезвонить Швейцарии, однако ему и правда было сейчас не до этого и, положив взятое обратно в аптечку, поспешил во двор. Германия не был слишком взволнован, но теперь его интриговала эта неизвестность, и он хотел знать, что там будет, но до этого он вынужден ждать назначенные двадцать минут. «Неужели двадцать. Не больше, не меньше. Какая пунктуальность», — подумал немец, но даже если бы он произнёс это вслух, вряд ли бы ему кто-то ответил. На самом деле, это не так много. Время пролетит незаметно, и он узнает, что тот затеял. Нужно лишь терпение. Потратив то недолгое время на хоть в чём-то полезные дела, Германия в очередной раз глянул на настенные часы. Пора. Он ждал ровно столько, сколько было указано и теперь он был точно уверен: можно идти. Окутанный некой загадкой, немец вышел из дома и огляделся по сторонам. Во дворе никого не было, даже Вольфа. Триколор мог бы уже подумать, что над ним просто пошутили, однако его отец не из тех, кто любил шутить, к тому же, он ведь не сказал «двор», а улица — это понятие довольно растяжимое. Словно в доказательство тому, он вдруг услышал сбоку от дома какой-то звук, напоминающий удар железных ворот, которые только закрыли или, наоборот, открыли. Германия особо не оглядывал здание снаружи, однако ворот он не видел, а, может, просто не замечал. В любом случае, теперь он знал, куда идти. Сойдя со ступенек, немец направился к, как он считал, нужному месту. Его походка стала более уверенной, но было не трудно заметить и то, как он сомневался в своём выборе. С некой осторожностью Германия зашёл за угол дома. Лишь во время позавчерашней пробежки он успел мельком глянуть на эту часть, но он не знал, что здесь находится. Думал, стена и стена — как любая другая сторона дома, однако, как оказалось, к нему примыкал гараж, часть которого и вовсе была в самом здании. Он был скорее сзади, нежели сбоку, как раз там, где находился выезд, который Германия лишь сейчас смог заметить. Теперь-то он понял, откуда раздался тот звук, правда, самих ворот он ещё не видел, но что сразу же бросилось его вниманию — это машина. В лучах всё ещё утреннего солнца красовался Мерседес-Бенц. Немец остановился, не веря собственным глазам. Даже с расстояния было видно, что машина сохранилась в замечательном состоянии, несмотря на её явную причастность ещё ко временам войны, на что так же указывал её вид. Встретить такое было для Германии чем-то неожиданным и он так зациклился на ней, что даже не замечал Рейха, который тем временем находился рядом с гаражом и замыкал его. Вмиг почувствовав сильнейший интерес, триколор не выдержал и поспешил к Мерседесу и его владельцу. Заметив сына, а так же его искреннее изумление, нацист улыбнулся и, дождавшись, когда тот подойдёт, радо начал: — Воаля! — Боже, неужели это правда ещё та твоя машина? — Да, это она. Ну, одна из них. Германия действительно находился в каком-то восторге и не упустил возможности шутя поинтересоваться: — Он хоть едет? — Но-но! Он ещё и разгонится, не хуже ваших! Чтоб ты знал, в своё время этот красавец мне жизнь спас. Должен справиться даже с бездорожьем — прям то, что нам нужно. Тут Германия понял, что его позвали не только ради того, чтобы просто посмотреть или узнать, что у его отца имеется подобная вещь: Рейх собирался куда-то ехать. Триколор немного удивился этой новости, однако прокатиться на такой машине было для него, считай, за честь. Попробуй хотя бы найти похожий экземпляр. А тут оригинал, ещё и в рабочем состоянии. Видимо, Рейх времени не терял и хорошо следил за ним. — Превосходная вещь, — воодушевлённо произнёс немец, подойдя к Мерседесу ближе и проведя ладонью по его капоту. Не то чтобы он относился к подобному с сильным фанатизмом, однако что-то относящееся к истории действительно привлекало его, и такое было нередко. Германия разглядывал машину с нескрываемым интересом и Рейх был не менее рад видеть, что у них появился хотя бы ещё один повод сблизиться. Он не ошибся: его сын точно осчастливится совместной поездке, вот только Мерседес военного типа — это лишь незначительная часть его задума, а его основа оставалась для Германии загадкой. Он буквально чувствовал, что Рейх планирует привести их в какое-то конкретное место и потому, отвлекшись от машины, осторожно спросил: — А… Ты хочешь куда-то поехать? Триколор рассчитывал на понятный, простой ответ, однако в итоге нацист задал ему встречный вопрос: — Как у тебя со стрельбой? — Эм… Ну, похвастаться не могу. А что? Германию явно озадачила такая непредвиденная тема, но он сохранял спокойствие в ожидании каких-либо объяснений, пока бегающий неподалёку Вольф хоть как-то разряжал обстановку. Не долго думая, Рейх сошёл с места и неторопливо направился к сыну, при чём его вид и даже голос выражали какую-то безмятежность, которая словно сама собой передавалась к триколору. — Подумал, может, на охоту съездить. Можно было бы и сходить, но лучшие места те, что подальше. Не сидеть ведь тебе здесь всё время. Что думаешь? Стоит признать, Германия-то в своей жизни вообще на охоте не бывал. Его улыбка исчезла окончательно и он задумался. Лучше бы его мнения уже и не спрашивали. Солнце приятно стелило свой теплый свет на лес и всё, куда только могло добраться, птицы неугомонно распевали, донося щебет откуда-то из далека, а густая зелень этой местности замечательно спасала от жары. Такой чудный день не грех было провести в спокойствии, за одним из самых простейших способов отдохнуть и расслабиться, а не идти по лесу с ружьём, как Германия мог себе это представить. Он был не в восторге от такой перспективы, однако сейчас его больше беспокоило практически полное отсутствие опыта в этом деле. Глянув за машину, триколор неуверенно произнёс: — Да, возможно, и так… А это надолго? — Не знаю. Надеюсь, что нет. Просто приедем, попытаемся кого-нибудь найти и… Домой. — Тут Рейх похлопал сынишке по плечу и с легким смешком добавил: — Это тебе не в офисе сидеть, понимаю, но тебе нужно развеяться. Ну так что? Оптимистичный настрой и нарочно пропущенное арийцем слово «убить» — о чём Германии вскоре всё равно придётся услышать — сделало своё и триколор уже более доверчиво соглашался с его предложением. Всё-таки где-то глубоко он по-прежнему оставался тем самым Третьим Рейхом и не терял навыков к тому, чтобы убеждать кого-либо в своих словах. Это в нём было неизменно. — Что ж, думаю, ты прав. Тем более, если это не займёт много времени. А Вольф будет? — Нет. Он к такому не приучен. Если в его зубах кто-то окажется, то это уже его и никак иначе. Я не так часто делаю подобное, чтобы дрессировать его. — А далеко ехать? Вспоминая уже давно не посещаемый им путь, Рейх немного наклонился и упёрся руками об капот. — Не особенно. Ты и не заметишь, как уже будем на месте. — И когда выезжаем? — Прямо сейчас. Германия снова пал в изумление, и его беспокойные серо-голубые глаза забегали в поисках каких-либо объяснений. — Что? Сейчас? А как же… — Ну, конечно же, не всё так просто. Для начала нужно хотя бы надеть что-то, что не станет нас сильно выделять на фоне листьев и всего такого. Ещё есть, с чем разобраться, но это не займёт много времени и мы сразу же отправимся в путь. — Понятно… — Тогда пошли в дом. Попытаюсь что-нибудь найти для тебя. Германия кивнул скорее как в знак доверия своему отцу, пусть, в какой-то степени, в этом можно было бы посомневаться. Пытаясь сделать более менее уверенный вид, он последовал за нацистом, что уже шёл к передней части дома. Триколор не знал, что им предстоит, но его радовала мысль о том, что сегодня ему посчастливится прокатиться на том Мерседесе. Уже через полчаса, а то и меньше, Германия и Рейх выезжали за пределы их скрытного дома. Машина действительно была в замечательном состоянии, хотя поначалу немец всё же сомневался, что завести её получится с первого раза, но эти мысли не оправдались и теперь они спокойно ехали по неоднократно проезженному пути, на что указывали две полосы, оставленные колёсами, где трава уже давно не росла, создавая тем самым подобие дороги, которая, к удивлению Германии, была преимущественно ровной и в целом их поездка была довольно мягкой. Даже сам Мерседес казался ему таким удобным, что езда на нём являлась одним удовольствием. Скоро на лицо немца вернулась улыбка: вся эта местность, природа — всё это оставалось для него таким же родным, как и много лет назад. Да, кругом находились лишь деревья и не особо отличающиеся между собой заросли, но Германии одинаково нравилось всё происходящее. Эта затея отправиться куда-нибудь вместе необычайно радовала его и он бы считал это всего лишь какой-нибудь прогулкой, если бы только не ружьё, лежащее на заднем сидении; но он старался не думать об этом. На какое-то мгновение у него даже складывалось впечатление, что подобное с ним уже было — возникло чувство, которое словно пыталось напомнить ему тот утраченный далеко в детстве момент, а иногда Германия и вовсе ощущал себя ребёнком, которого везут в лагерь или что-то вроде того. Рейх хотел бы с ним пообщаться, но следил за дорогой, правда, это, по большому счёту, являлось лишь отговоркой и он это понимал, ведь настоящая причина заключалась в том, что он просто не знал, как начать, пусть он по-прежнему имел целый список вопросов. Слова были уже не столь важны, главное, что его сын теперь рядом. Триколор особо не нагружал себя мыслями и так же почти всё время молчал, смотря в окно, а когда вдоволь наслаждался увиденным и вспоминал, благодаря кому это всё происходит, оборачивался и с малозаметной улыбкой поглядывал на Рейха, хотя идея с охотой явно не давала ему расслабиться. В один из таких моментов ариец заметил взгляд Германии и, не сумев сдержаться, тоже поддался на улыбку, уведя взгляд к дороге, будто попутно спрашивая самого себя: почему у него вдруг возникла такая реакция и где же делся его контроль над эмоциями? Казалось, перед своим сыном он терял все те способности, однако плохого в этом пока что он ничего не видел. — Ты рад? — неоднозначно, но в тоже время спокойно спросил нацист. — Не знаю. Я немного волнуюсь. Рад тебе или этой идеи? Рейх лишь тихо хмыкнул и его улыбка стала шире. Он уже понял, насколько сильно Германия за ним скучал и очередное упоминание об этом было для него нисколько не лишним. Немец не стал переспрашивать: он и без того видел, что его ответ вполне удовлетворил интерес отца. — Скоро приедем, — вдруг оповестил тот. Триколор вновь грянул на него, однако его серо-голубые глаза честно выражали обеспокоенность. Этого Рейх уже не увидел, ведь полностью переключился на дорогу, хотя Германия и не стремился к тому, чтобы кто-то заметил всю его неуверенность и потому добавил своим словам некоторой решимости. — Хорошо, — сказал он, слегка кивнув. Немец хотел было продолжить, но потерял мысль и они вновь были вынуждены ехать, вслушиваясь в это молчание, пусть это и не приносило особого труда: нацист смотрел прямо, прокладывая в голове дальнейший маршрут, хоть развилок было не так-то и много, а сам Германия вернулся к окну, чем занял себя до самого момента прибытия. Разница между бездорожьем и гладенько залитым асфальтом, конечно, сильно ощущалась, однако, впрочем, было не так уж и плохо, а спустя какое-то время стало даже привычно. Триколор не мог понять лишь одного: почему эти псевдодороги, просекающие лес насквозь, не зарастали травой? Неужели по ним так часто ездят, что земля там настолько огрубела? Он не знал на это ответ и молча косился на всякие датчики и всё, что могло заинтересовать его взгляд. Нет, ему не было скучно, скорее, наоборот, ему нравилось и он бы хотел так ехать ещё очень долго. Ехать и о чём-то думать или не думать вообще, и наслаждаться происходящим. Он проводил довольно много времени за рулём, каждый день на работу и обратно, однако оказалось, что, не будучи на месте водителя, такие поездки вызывали усыпляющий эффект и сейчас он всё больше ощущал это на себе, но, как на зло, стоило ему об этом подумать, как они уже прибыли к месту назначения, о чём пока что знал только сам Рейх. Оставалось всего несколько метров. Неожиданно для Германии ариец начал снижать скорость, а после и вовсе свернул с дороги, что в тот же миг заставило того проснуться. И вот они остановились. Сохраняя в своих действиях спокойствие, без всяких слов, Рейх заглушил мотор и, что-то взяв, просто вышел из машины, вероятно, давая тем самым понять, что они, наконец, добрались. Беспокойный взгляд Германии вновь устремился за стекло, вглядываясь куда-то сквозь однообразные стволы деревьев. В низу живота начало слегка крутить из-за волнения — было неприятно, но он попытался обмануть самого себя, убедив в том, что относится к тому, что им предстоит, абсолютно равнодушно. Обнадёжив себя этим, триколор неспешно открыл дверь и выбрался из отцовского Мерседеса, попутно оглядывая новую местность. Казалось, деревья и прочая зелень здесь были ещё гуще: их листва еле-еле пропускала сквозь себя солнечные лучи, а, подняв голову, небо было практически не разглядеть, если уже не брать во внимание тот расчищенный участок, отведённый под дорогу. Слыша на фоне, как Рейх открывает двери возле задних сидений, чтобы достать ружьё и ещё некоторое необходимое снаряжение, Германия задумчиво рассматривал, уходящий в какую-то неизвестность, след от колёс и невольно задавался вопросом, куда тот путь мог бы привести их в конечном итоге и заканчивается ли он вообще? Хотя на самом деле он не испытывал к этому сильного интереса. Немец резко обернулся к отцу, уловив звук того, как он уже заряжал оружие. Мужчина проверял всё вплоть до мелочей. Видимо, для него это действительно важно. Здесь Германия бы с ним не сравнился. Нацист слишком проворно обращался с подобными вещами и это было видно практически в каждом его движении. Если сегодня кто-то что-то и поймает, то это точно будет Рейх. Триколор чувствовал себя словно не в своей тарелке и это заметно выражалось на его лице, и всё, чего он хотел, это просто чтобы ему не довелось что-то делать. — Так значит, здесь лучшее место? — спросил он, смотря, как ариец уже во всей готовности закрывал дверь обратно. — Насколько я знаю. Здесь намного проще что-нибудь найти, главное — не шуметь. — Ты в этом разбираешься, — вздохнул Германия и увёл взгляд в сторону, якобы пытаясь найти среди деревьев что-нибудь новое, что он мог упустить от внимания. Почти незаметно улыбнувшись, Рейх повесил ружье себе за плечо и направился к нему. — Я бы так не сказал, но, как я вижу, для тебя это вообще впервые. Тебе стоит быть увереннее. — Тут нацист немного наклонился к триколору и с какой-то наиграной загадочностью в полуголос добавил: — Знаешь, животные чувствуют твой страх. Германии насторожился, однако более неловко он чувствовал себя из-за такой близости. Он немного удивился и осторожно сделал шаг назад, вопрошающе посмотрев на Рейха, взгляд которого по-прежнему выражал спокойствие и сосредоточенность на поставленной им задаче. Тот не стал ждать, пока немец что-то придумает в ответ и, усмехнувшись, просто пошёл дальше, при этом самую малость задев его плечом в знак того, чтобы он не воспринимал его слова настолько всерьёз и последовал за ним. Германия понял, что это была такая себе шутка, но его вид оставался одинаково озадаченным. Осознав, что всё уже началось и им пора идти, немец тут же обернулся и поспешил к отцу. Единственное, что его радовало — это то, что ружьё было всего одно, оно было у Рейха и это понижало вероятность того, что он будет брать в происходящем какое-то участие. Триколор искренне надеялся, что его отец сделает всё сам и, успокаивая себя этой мыслью, шёл рядом, стараясь тому не мешать — это, пожалуй, лучшее, чем он мог ему сейчас помочь. В остальном, для Германии всё было словно чем-то необычным и каждый свой шаг он оглядывался, будто пытаясь запомнить хоть что-нибудь, что после смогло бы вывести его обратно к машине. Стоит признать, ориентировался он не особо хорошо. А тем временем они всё больше углублялись в рощу, постепенно теряя оставленный Мерседес из виду, о чём, по видимому, беспокоился только Германия. Что ж, он рассчитывал на обычную прогулку и пока что так оно и выглядело. Мягкий покров из прошлогодних опавших листьев был приятен, но скрывал в себе торчащие корни или просто всякие ветки, наступая на которые возникал звучный треск, что могло выдать их присутствие, а, как для охотников, это было нежеланно. Германия точно знал одно — их никто не должен услышать, и потому сдерживался от любых лишних вопросов. Спустя недолгое время ничего не изменилось: Рейх пытался выйти на чей-нибудь след, а триколор делал вид, что заинтересован в этом не меньше за него и так же старался что-то найти, однако предчувствие того, что вскоре им предстоит лишить кто-то здесь жизни, заставляло его смотреть на отца уже не так радостно. Какой-то осуждающий, не понимающий взгляд — казалось, так он смотрел на него, пока тот не видел. Когда же Германия попадал в его поле зрения, то возвращался к поискам. Он не обвинял Рейха. Наоборот, он даже догадывался, что может являться для нациста причиной желания выстрелить в живую мишень: после его правления, о последствиях которого по сей день сложно забыть, у Рейха могли возникнуть разные привычки и, вероятно, это была одна из них. Триколор был более чем уверен в том, что таким образом тот подавлял своё желание к крови и потому время от времени устраивал себе подобные «прогулки» с ружьём. Тут бы Германии стоило задуматься, кто же на самом деле является зверем, что способен вызвать сильнейший страх. Но время всё шло и с каждой безвозратно утекающей минутой, что не увенчивались успехом в поисках, немец даже радовался, полагая, что никого они так и не найдут, и он нисколько не удивился, когда подумал о том, что, если он всё же на кого-то наткнётся, то скорее всего возьмёт и бросит какой-то камень или палку, чтобы спугнуть того и отогнать подальше от опасности, пока ариец будет отвлечён чем-нибудь другим. Однако больше всего сейчас он спрашивал себя именно о времени. Сколько уже прошло? Час? Меньше, больше? Он и приблизительно не мог этого знать, но по привычке глядел на часы, которые теперь всегда показывали лишь без шести двенадцать. Реагируя практически на любой шорох, особенно на птиц или шустро пробегающих белок, Германия продолжал следовать чётко за Рейхом, как за своим единственным проводником по здешним местам, — того, на кого он действительно может надеяться. Он уже и подавно забыл, как вернуться к машине и не мог даже примерно сказать, где она находится. Точно бы потерялся. Более менее привыкнув, иногда триколор начинал опережать нациста, пока тот неторопливо перебирал ногами, попутно вслушиваясь в самые малоуловимые звуки. И хоть он не имел в этом никакого опыта, он знал, что подобное дело занимает несколько часов и это в случае одного дня, а не нескольких, что пользуются не меньшей популярностью. Время тянулось слишком медленно и абсолютно бессмысленно, ведь конкретной цели, что подошла бы Рейху никак не находилось. Германия беспокоился разве что о наличии хищных зверей, однако вкрай заскучав, всё же решил заговорить: — Почему ты так спонтанно задумал эту охоту? Поправив ремень, удерживающий ружьё на плече, ариец почти сразу же дал ответ, что было слегка удивительно. — Не в охоте дело. Они продолжили идти и, отстраняя от себя цепкие ветки кустов, триколор с осторожностью спросил: — А в чём же? — Просто хотел время провести. С тобой побыть. Хотя было бы неплохо и что-то поймать, знаешь ли. Не хотелось бы возвращаться с пустыми руками. — Я природы не против, но разве это не… — Германия не успевает договорить, как вдруг без всяких объяснений Рейх резко издал: «Чш!». Что-то явно привлекло его внимание и он немедленно требовал тишины. — Что случилось? Да, Германии слышал впереди какие-то звуки, шелест, но за всю дорогу он уже так этого всего наслушался, что перестал замечать в них хоть какую-то разницу. Но куда ему до Рейха. Безусловно, тот знал, что к чему и, рефлекторно взявшись за ремень ружья, крайне заинтересовано поспешил к зарослям, словно без сомнений чуя свою будущую жертву, что находилась совсем неподалёку. Германия мог об этом лишь догадываться и, дабы подтвердить свою теорию, слегка нетерпеливо, шёпотом повторил: — Что? — Тише. Иди сюда. Он пошёл. Он желал знать, что заставило Рейха так реагировать, но понимая, что, кто бы там ни был, тот наверняка скоро умрёт, ему и вовсе не хотелось бы подходить. Но деваться уже некуда и Германия безотказно направился к отцу. Против он ничего не сказал, однако его взгляд словно так и говорил: «Я надеюсь, что это просто какой-то сон и ты не будешь стрелять». Тем не менее, стараясь не создавать лишнего шума, он приближался к Рейху, и, заметив это, нацист вновь посмотрел вперёд, вглядываясь куда-то насквозь куста, за которым, как Германия смог разглядеть, находилась небольшая поляна, ведь деревьев там не было: их словно держала какая-то невидимая черта, что не позволяла им расти дальше. Частичная «изгородь» из кустов, листва которых была довольно густа в эту пору, послужила для мужчин замечательным прикрытием. Вообще в этом месте было много звуков, где-то отдалённо Германия даже слышал то ли фазанов, то ли куропаток. Он в этом плохо разбирался и потому особо не пытался отличить. Став рядом с арийцем, он случайно заметил на его лице довольную ухмылку. Не так, чтобы она выражала злорадство — нет — скорее, это было даже восхищение или понятие того, что их поиски не оказались напрасными. Это было выражение лица человека, который нашёл, что искал, и получил больше, чем рассчитывал. И что же это было? Задавшись таким вопросом, Германия, наконец, повернулся в нужную сторону. Осторожно сдвинув несколько веток для лучшего обзора, немец посмотрел вперёд. Перед ними действительно находилась поляна, правда, она была больше, чем ему показалось вначале. В ярких солнечных лучах, которым там ничто не мешало порадовать собой даже самую низкорослую траву, она выглядела крайне привлекательно — прям-таки идеальное место для того, чтобы побыть наедине с собой и природой (точно как то, на котором он хотел себя пристрелить), и среди этого спокойствия, дополненного беспрерывным щебетом птиц, было всего одно животное. Не заметить его было сложно. Это был олень. Оба «охотника» находились от него на более чем достаточном расстоянии, чтобы оставаться незамеченными и тот продолжал беспечно пастись, частенько нацеливая свои уши в то направление, от куда ему, по-видимому, что-то слышалось. Мало когда Германии доводилось видеть оленей или диких животных в принципе, а тут ещё и в настоящей среде обитания, вживую, а не на фото или где-нибудь в клетке зоопарка, куда, на самом деле, в частности привозят пострадавших животных, скажем, от ловушек браконьеров и тому подобного, правда, после неудачного перебегания дороги у них обычно не оставалось практически никаких шансов. Германия просто об этом знал. Однако здесь животные явно были в безопасности. Им ничего не грозило. Ну… Кроме одной причины, что, грубо говоря, находилась сейчас справа от триколора. «Такое укромное место», — думал он, всё удерживая ветви и продолжая смотреть. Казалось бы, глубь леса, километры разделяющие этот мир и привычную нам цивилизацию, куда ещё дальше, чтобы никогда в жизни не познать на себе влияние человеческой деятельности? Видимо, уже нет таких мест. В реальный мир Германию вернул звук того, как Рейх снял с плеча ружьё. — Ты правда хочешь это сделать? — тихо спросил он, отстранившись от куста, пока его отец уже доставал патроны. — А не похоже? Не зная, что ответить, немец опустил взгляд. Ему было хорошо известно, что Рейха сложно переубедить, если вообще возможно. Разве что при наличии веского аргумента, которого у Германии, к сожалению, нет. Триколор не видел смысла это делать, но это не отговорило бы его отца, и он до последнего надеялся лишь на одно — только бы ему не пришлось в этом хоть как-то помогать. — Не думаю, что в этом есть такая необходимость. Тут Рейх вспомнил: — Ах, точно. Ты же ещё ни разу такого не делал, — голос прозвучал довольно безобидно. К тому времени ружье уже было готово к применению, Рейх был вполне готов его использовать и только Германия считал, что его нахождение здесь абсолютно ни к чему. Немец прям-таки кожей чувствовал, что приближается тот самый момент. Видеть он этого не хотел и даже не собирался. Решив куда-нибудь отойти, он, не предупреждая, сделал шаг назад, однако, как только это произошло, будто назло, Рейх остановил его: — Постой. Куда это ты? Германия слегка растерялся: он полагал, что его ухода не заметят, а в итоге план провалился, не успев толком начаться. Впрочем, это не было чем-то удивительным, но то, что ему пришлось услышать в следующий момент, повергло его в лёгкий шок. — Хочешь уйти, даже не попробовав? — О чём ты? — О том, чтобы выстрелить, конечно же. Ты должен это сделать. По Рейху было видно: для него подобное настолько привычно, что совершено не вызывает никакого дискомфорта, однако Германия так взволновался, что, казалось, прочувствовал себя самого в роли жертвы, только в отличии от попавшегося им и ничего не подозревающего оленя, он знал, что будет дальше и это беспокоило его ещё сильнее. — Держи, — сказал ариец, протянув сыну оружие. — Я? — Ну, не куст же. — Нет-нет-нет! Я не буду! — Попытайся хотя бы, — настоял он, продолжая держать ружьё, но у Германии и на это были отговорки: — Слушай, я плохой стрелок, правда. Только зря время потратим и… и патроны. Рейх вздохнул, полагая, что причина действительно заключается лишь в отсутствии опыта. Вот только нацист не считал это особой проблемой и потому задум немца вновь подвергся неудаче. У его отца на всё был ответ и не только в словах, а и в действиях. И ведь Германия даже подумать не мог, чем в итоге обернутся его же оправдания. — Неужто? Прям-таки плохой? — Ужасный. — Ага. Ну, что ж, — на лицо Рейха вернулась улыбка. — Тогда я покажу тебе. Иди-ка сюда. — Что? По-… Погоди. Я не… Нацист сам взял сына за предплечье и потянул к себе. Расположив его, как он считал, на нужной точке, он стал немного позади и уже следующее, что испытал триколор — это то, как его отец слегка прижался к его спине. Всего за одно мгновение он смог подумать о том, неужели утром Рейх чувствовал подобное, ведь лично ему было довольно непривычно такое ощущать. Всё происходило как-то само по себе и настолько быстро, что Германия толком и понять не успел, как так случилось, что уже сейчас его руки находятся в более менее правильном расположении и наготове держат то самое ружьё, которое он точно бы выронил, если бы его дополнительно не придерживал Рейх. Арией был полон решимости, а вот о немце такое вряд ли можно было сказать: он то и дело был готов в любой момент отпустить оружие, оставив его отцу, но тот держал и его руки, что не позволяло ему отстраниться; чего уж говорить об этом «объятии» в целом. У Германии не было шансов. Чрезмер спокойно Рейх добавил: — Поверь, в этом нет ничего сложного. Где-то за всей той паникой, триколор признавал, что ему была приятна такая близость. Это была, наверное, самая лучшая ловушка, что только могла его поймать и из которой вовсе не хотелось выбраться, однако пока он чувствовал, как, не по собственной воле, его палец удерживали на спусковом крючке, при этом направляя на живое создание, он не мог совладать с собой. Руки и всё его тело ощутимо ослабло, и это просто не могло пройти мимо внимания Рейха, но тот одинаково был настроен на выполнении единой задачи. Германия уже и не радовался, что согласился: Рейх, будто его не слышал и попутно своим словам исправлял всё, как нужно. Кто бы теперь угомонил этого зверя… — Подними чуть выше и… обопри в плечо. Вот так. Что ж, теперь можешь целиться. Думаю, в него-то ты точно попадёшь. После этих слов нацист отстранился, отдавая триколору полную свободу действий. Немец сразу же ощутил, как стало менее жарко, однако вместе с пылом его покидали те ничтожные остатки сил, из-за чего казалось, словно ружьё с каждой секундой прибавляло в весе и помалу сходило со своего первоначального положения. Германия смотрел прямо на оленя и отчётливо чувствовал, как в то же самое время на него похожим образом был направлен пристальный взгляд. Становилось абсолютно некомфортно. Рейх следил за ним. Он явно ждал единого разворота событий — сценария, который он сам им прописал. Но ведь он отошёл от сына, а значит, у того всё ещё был шанс что-нибудь изменить. Вряд ли Рейх станет сильно возмущаться, если он сделает то, что действительно считает нужным. Словно собираясь о чём-то спросить, Германия опустил ружьё и, выровнявшись в спине, взволнованно глянул на отца, ломая тем самым идеально созданную им стойку для выстрела. Он так и не смог сказать ни слова. Даже в мыслях он не знал, как подобрать слова, но животное не будет находиться на одном месте постоянно. Олень мог скрыться в любую секунду и нужно было решать. Нацист только и делал, что смотрел. Ни совета, ни упрёка — Германии оставалось полагаться лишь на себя. Может, тот прав и ему всего-то стоит попробовать. Может, это и правда не так сложно? Заново собравшись с силами, немец посмотрел на животное и направил ружьё, начав точно целиться. Как и предполагалось, олень не стоял на месте: он явно был готов покинуть поляну и у Германии оставались лишь какие-то секунды, чтобы принять решение. Рейх заметил, как его дыхание затруднилось, но не собирался как-то вмешиваться. Сложа руки и выжидая того самого момента, он беспрерывно убеждал себя, что его сын сможет сделать то, что от него потребовали. По факту, триколору оставалось лишь выстрелить. Немец всё думал и думал. В одно из мгновений его снова отвлёк птичий клич, что раздавался не так уж и далеко, однако он продолжал целиться в оленя, полагая, что сейчас… Убьёт его. Прямо сейчас. Кого он обманывает… Германия не хотел выглядеть перед отцом таким слабохарактерным, но разве иметь смелость отказаться — это слабость? Он так не считал, и потому, несколько удивляя Рейха своим выбором, неожиданно опустил ружьё и, для большей достоверности, отошёл назад, ясно давая тому понять своё отношение к этому. — Я не буду… Он не сдался. Это было вполне обдуманное решение, и он рассчитывал на то, что Рейх воспримет всё правильно, хотя он уже видел, как тот изменился в лице и сжал руки чуть крепче. — Не понял, — без агрессии, но заметно недовольно сказал нацист. — Я не убийца. — Это не человек. — Но ведь живое! Я знаю, что ем мясо и знаю, что для этого делают, но сам я не хочу такого творить. Да у нас даже лицензий на такое нет! Это незаконно. А Германия ведь знал, что пока говорит всё это, олень уже покидал поляну. Было довольно сложно объясняться, однако он был рад, поскольку понимал, что, даже если сам Рейх схватится за оружие и приготовится закончить начатое, ему не будет в кого целиться: животное быстро скроется среди деревьев, не оставив про себя ни следа. Тем не менее, ариец оставался на месте. Он был согласен и во многом его сын являлся прав, но, как уже не раз побывавший на охоте человек, он не мог смириться и понять, что в этом такого сложного? Кроме того, он вдруг понял, что олень ушёл. — Это была такая лёгкая мишень. Просто перед носом — редкий случай. Но ты взял и отпустил его, — будто самому себе комментировал Рейх. Его голос при этом был по-прежнему спокоен, такой, словно он всего-навсего констатировал очевидные факты, хотя на самом деле для него это имело некоторое значение. Германия чувствовал себя, будто он стал участником какого-то теста — теста, который он однозначно провалил. Однако это не тот случай, когда он захотел бы доказать всем, что сможет. То, что собирался, он уже сделал и теперь желал лишь одного — чтобы Рейх перестал так вглядываться в него: он и без того испытывал не особо приятное ощущение, засевшее в нём где-то очень глубоко, что аж воротило. Не став дожидаться от отца очередной «поддержки», Германия повернулся в сторону, от куда они пришли. Повода прям-таки обижаться на Рейха у него всё ещё не возникло, но он хотел уйти, а, может, спокойно прогуляться с ним. Что угодно, но только не убийство. Посмотрев на ружьё, немец добавил: — Прошу, ты же сам видишь, что это не моё. Не делай вид, что удивлён этому. — Я и не делаю. В этот раз неодобрительный взгляд нациста уже не казался триколору таким же притягательным, как тогда на балконе, ведь сейчас тот будто обвинял его, причём даже не используя для этого ни одного слова. Поразительная способность. Конечно, Рейх знал, что его сын мало подходит на такую роль, а тем более, не привязан к жестокости, ведь сам привёл его к этому. У Германии такой характер. Так был убеждён Рейх и некоторые другие страны. Мужчина и сам не особо понял, откуда у него была такая точная уверенность, что тот справится, однако вместо того, чтобы просто оставить его в покое и пустить всё своим чередом, он с необычным интересом задумывал продолжить эдакий эксперимент. Сложно сказать, в каком состоянии сейчас находился Германия. Рейх постарался его понять, но одинаково был что-то вроде разочарован, и уже придумал, чем можно без промаха его задеть. По памяти многих, было только две семьи, которые чаще всего попадали в сравнение или сталкивались в различных разногласиях. Опираясь на эти сведения, нацист якобы ненавязчиво начал: — Хм. Перед Россией ты бы опозорился. И тут Германия мигом ожил. — К чему это тут Россия вообще? — взволнованно спросил он. Триколор явно был растерян, однако подобная тема заставила его слегка нахмуриться и чуть ли не фыркать от возмущения, а Рейху только то и надо было. Нацист мысленно улыбнулся: план сработал, и ведь Германию это действительно беспокоило. Теперь он точно был уверен, куда нужно давить. — Не думаю, что он стал бы так тянуть время и отказываться. Вот и всё. Ариец говорил абсолютно на легке, но его сын всё равно улавливал из всего этого лишь один посыл, мол: «Слабак. Не смог даже просто нажать. Россия куда лучше». От этого Германия начинал ничто иное, как злиться, и постепенно неосознанно сжимал ружьё. — Я не тянул время. У меня просто есть своё мнение! Своё личное! — Как скажешь, — ответил тот, немного пожав плечами. — Ладно, пошли. Уже нет смысла здесь оставаться, олень ведь убежал. — Ну да. Прости, что я не такой хороший охотник. — Ты бы всё равно не выстрелил, я уже это понял. Мне стоило догадаться, что… И ровно в те же секунды, пока Рейх пытался что-то объяснить, Германия вдруг приходит в действие. Неожиданно для нациста, он со всей своей нахлынувшей злостью, в пламя которой посыпалось немалое количество дров, что являлись воспоминаниями о неоднократных выходках русского, триколор взялся за ружьё с полной готовностью пустить в кого-нибудь пулю, при чём немедленно. Нет, не в Рейха. Уже в следующее мгновение, он возвращается к месту, где стоял до того, как подойти к кусту, и, почти сразу прицелившись куда-то в совершенно иную, неизвестную его отцу сторону, нажимает на спусковой крючок. По лесу раздался резкий, громкий выстрел, а вслед за ним послышался и фазаний клич. Последний, стоит отметить. Рейха даже слегка передёрнуло от такой спонтанности и он заметно лишился той самоуверенности, с которой так «незаметно» пытался спровоцировать Германию на то, что только что произошло. Всего-то нескольких секунд дела. Подумать только. Какое-то мгновение и все в ужасе замолкли — только листва деревьев тихо перешёптывалась между собой, укромно скрывая напуганых птичек. Всё живое в лесу словно замерло. Тут немец выровнялся в спине. Он не испытывал страх и, что удивительно, его ни чуточку не трясло, но вскоре это всё же начало появляться. Это случилось настолько быстро, что Рейх был просто шокирован. Прям-таки застыл на месте, явно не предвидя такие действия. Ну… В любом случае, провокация удалась. Он ведь хотел, чтобы Германия выстрелил. И вот, у него получилось. Получилось так, что теперь они оба не могли в это поверить. Постепенно к Германии начинало приходить осознание. Оно было нечёткое и совсем малоощутимое, но благодаря нему он вспомнил, что здесь так же находится его отец, и тот наверняка ожидал объяснений. Немцу казалось, что он даже спиной чувствует то, насколько озадачено сейчас смотрит на него Рейх, и по другому быть не могло. Германия сделал всё так, будто выстрелил в первую же попавшуюся сторону, лишь бы было, однако он наперёд знал, куда целиться: не зря ведь он всё то время вслушивался именно в окружающие звуки. Практически в миг вся злость утихла, словно он сконцентрировал её в одной той пуле и отпустил вместе с ней. Ни надобности, ни желания держать ружьё у него больше не было и, вернувшись к Рейху, он отдал ему оружие, при чём с таким видом, будто мысленно умолял его спрятать это, как доказательство его преступления и никому об этом не говорить. — Неподалёку была стая фазанов. Если ты искал что-то на ужин, птица будет хорошим вариантом. И с ней меньше мороки, — неуверенно произнёс триколор, явно стараясь избежать визуального контакта. Он опасался, что Рейх что-то скажет, но тот не знал даже, как подобрать слова. «Плохой стрелок», — тут же повторилось в голове нациста. Теперь-то он понял, что это была лишь отговорка. Разорвав молчание, Германия тихо добавил: — Сейчас вернусь… После, он просто развернулся и пошёл, куда стрелял. Здесь объяснения были уже ни к чему: кто же заберёт «добычу», как не сам охотник? Придя к этому выводу, Рейх не стал ничего спрашивать. Не помня, когда ему ещё приходилось быть столь удивлённым, он не уводил от сына свой тёмно-карий взгляд, словно пытаясь таким образом найти ещё какие-нибудь ответы. Сначала он убеждал себя, что Германия должен это сделать, а теперь не верил, что это действительно произошло — он противоречил самому себе, однако главной тайной сейчас был для него сам немец. Такой тихий, робкий, когда они слишком близко, но стоило задеть больную тему и тот без опаски совершил выстрел. Сколько ещё тайн скрывает этот безразличный ко всему образ, за которым триколор обычно скрывался приходя на работу? А ведь они оба хороши: один провоцировал, другой обманывал. Это раньше Рейх мог пригрозить или убедить кого-то всего лишь одним своим взглядом, а теперь нередко приходилось использовать блеф, пускать пыль в глаза ради собственной выгоды. Конкуренцию силе и уму может составить разве что хитрость, и, благо, ею ариец обладал. Правда, без везения тоже не обошлось. Кто же мог предугадать, что Германия действительно попадёт в цель, да ещё и с первой попытки? Германия уж точно сомневался в своих силах, но что есть, то есть, и теперь он шёл забирать свою заслуженную «награду». С каждым новым шагом он чувствовал, как к нему подкрадывается какая-то слабость. Уверенности становилось всё меньше, и он был рад хотя бы тому, что Рейх не пошёл вместе с ним, иначе бы тот наверняка заметил то, как он возвращается к той нерешительности, с которой изначально целился в оленя. Его частично трясло. Тело будто выходило из-под контроля. В какой-то степени это было очень легко увидеть, но это началось уже после того, как он скрылся и, держа в руках отданное ружье, нацист не догадывался, что пропускает хорошую возможность воспользоваться состоянием сына; хотя сейчас ему и самому было не до того. Уж слишком много вопросов возникало в его голове. Идти оказалось довольно-таки недалеко и, к собственному удивлению, немец быстро нашёл место, где слегла его почти что случайная жертва. Казалось бы, что тут сложного? Он ведь видел, куда и в кого стрелял. Однако трудность заключалась в том, что, обернувшись к отцу, он потерял эту зону из виду, а сами птицы имели особый окрас, что позволял им сливаться на фоне земли или сухих, давно осыпавшихся листьев, что усложняло задачу и это уже не говоря о том, что Германии нужно было разыскать обездвиженное тело, что ещё секундами ранее было бодренькой птичкой, бегающей по местным окрестностям и не подозревающей, что однажды её жизнь оборвётся настолько резко. На самом деле, она была не одна: четыре или более особей — столько видел триколор перед тем, как нажать на спусковой крючок, но всем им повезло гораздо больше и они разбежались кто куда, оставив погибшую на произвол судьбы. На старых, сыроватых листьях, на некоторых из которых поблескивали свежие алые капельки, лежала самка фазана. Её пёстрые пёрышки в точности напоминали кору дерева или чего-то такого, и вряд ли бы Германия так быстро обратил на неё внимание, если бы не выделяющийся на фоне силуэт птицы и судорога, которая всё ещё вынуждала её лапы подрагивать. Зрелище было не из лучших, но рефлексы постепенно утихали и вскоре никаких движений больше не было. Подойдя ближе, Германия с неприязнью осознал, что это его заслуга. Он чувствовал себя виновным, но его отвлекала боль в плече из-за отдачи во время выстрела. Пуля прошла насквозь, пробив ребра и важные органы, — выстрел, что не оставляет никаких шансов. На самом деле, с оленем было бы куда сложнее: тут нужно либо очень меткое попадание, либо понадобился бы не один патрон, чтобы окончательно его прикончить. Потому Германия не так уж и жалел о своём выборе. Где-то глубоко он испытывал отвращение, однако оно быстро исчезало, когда он напоминал себе о том, что это не какой-то давно залежавшийся труп, а создание, что ещё минутой ранее шустро перебегало на своих лапках. Присев перед птицей, Германия даже как-то сожалеюще погладил её по голове. Палец легко проскальзывал по мягким перьям, и хоть триколор разбирался в этом не особо хорошо, даже по ощущениям было понятно, что она «свежая». — Ну, ты хотя бы не мучилась. Уже без всяких опасений он взял тёплое тело и встал на ноги. Все конечности, а особенно голова бездыханной всё время падали куда-то к низу, из-за чего возникали некоторые трудности. Германия старался не задевать её ран и найти положение, при котором из тех не стекала бы кровь, однако у него не получалось и на ладонях уже виднелись алые разводы, что на самом деле никак его сейчас не волновали. Он знал, как нужно правильно держать добычу, но что стало удивительно, даже при этом, он нёс её не как положено, а вовсе не брезгуя испачкаться, можно сказать, бережно держал в руках, словно надеясь, что её всё ещё можно спасти, хотя не нужно быть знатоком, чтобы понять, что это попросту невозможно. Вернувшись к Рейху, всё так же неправильно неся птицу, Германия по-прежнему не осмеливался посмотреть ему в глаза, но за те секунды, когда он успевал-таки пройтись по нему взглядом, он понял, что тот до сих пор был удивлён. В какой-то степени немцу даже стало приятно от того, что он смог вызвать подобное изумление и что теперь он не выглядит таким предсказуемым, однако сейчас его больше волновало другое. Ариец молча смотрел на триколора, явно ожидая от него ещё каких-либо слов, ведь помимо самого выстрела, возникал вопрос ещё и насчёт того, как это его сынок вообще мог хотя бы взять в руки что-то мёртвое, уже не говоря о том, чтобы прижимать это к телу. Получая информацию от Швейцарии, он никогда не мог и предположить, что Германия способен на подобное. Не то, чтобы он считал его уж прям очень нежным, но не каждый может согласиться на такое действие. Он и впрямь знал о Германии не так много, однако на то и была нацелена их поездка — узнать друг друга, и такая необычная ситуация, на самом деле, являлась для них замечательным опытом. Став перед отцом, немец на мгновение замер, словно собираясь что-то сказать, но не знал, стоит ли вообще это делать, ведь чувствовал себя крайне дискомфортно, из-за того теплого тела, что аккуратно держал в своих ослабших руках. — Я когда-то занимался стрельбой. Совсем немного, — наконец, объяснился он и продолжил путь, направляясь в сторону оставленого ими Мерседеса. Было сложно не заметить, как он хочет покинуть это место, так сказать, скрыться с места преступления — места, что само собой будет ему напоминать, где он совершил свой первый за долгое время выстрел. Какое-то время о нём Германии не даст забыть и боль в плече. Такое не могло оставить в покое и самого Рейха, однако с другой стороны, каждая страна должна уметь обращаться с оружием. Как минимум для своей безопасности. Потому, вернув себе покой и былую лёгкость, мужчина нашёл в этом что-то забавное и заладил шутить: — Ох, ужас! У тебя же нет лицензии! Но Германии было не до шуток. — Не издевайся… — холодно ответил он, нарочно сбавив скорость, ибо понимал, что один от сюда он точно не выберется. — Ладно, — смирившись, добавил Рейх. — Ладно, но, знаешь, на самом деле, для первого раза неплохо. Нацист поправил на плече ремень ружья и последовал за сыном. Он был бы не прочь продолжить охоту, но, видя, что на этом Германии уже вполне хватает впечатлений, решил, что вернуться домой — тоже неплохой вариант и, по правде, где-то глубоко он испытывал радость. Они провели это время вместе и это было приятно, но у него была ещё одна причина. Чего уж скрывать? Нацист был горд тем, что его сын не боится пролить чей-нибудь крови, пусть даже небольшой птицы. Это доказывало, что Германия не так слаб, как могло казаться. Хотя… Слаб он, когда они находятся ближе положенного. Сомневаться не приходилось и, идя где-то позади, Рейх улыбнулся, напомнив себе об этом весьма интересном факте, ведь забыть о таком было просто невозможно. Уже едя в машине, оба мужчины смогли действительно отойти от тех состояний, что внушал им сам процесс охоты — кому желание найти больше жертв, а кому — неспособность с ними расправиться, хотя сейчас Германию гложила горечь за содеянное, о чем свидетельствовала его подавленность. Он старался убедить себя, что в его действиях не было чего-то уж чрезмерно плохого, но и хорошего там явно было мало. Тем временем его отец с крайней внимательностью следил за дорогой. Возможно, он о чём-то думал в этот момент. Германия мог бы предположить, о чём, однако он понимал, что его обознанность о жизни Рейха теперь слишком мала, и смело считать, что тот размышляет о чём-то, что было между ними, — было бы, мягко говоря, неправильно. Наверняка, у этого «бессмертного» нациста было ещё множество тайн, без них он просто никуда. О них-то он и думал, а вот триколор, вместо того, чтобы отвлечься мыслями, к примеру, об офисе и тех, кого он видел там чаще всего, не мог не поддаться воспоминаниям да хоть бы и дня их встречи: дата и место не имели значения, важен был лишь Рейх. Лишь его облик представал перед Германией каждый тот раз, когда он закрывал глаза, и больше никого другого. Немец не знал, стоит ли принимать это за плохой знак или нет. Как всегда, вопросов было больше, чем ответов. Иногда, отвлекаясь от птицы, которую он по не до конца понятным для себя же причинам продолжал держать в руках, хотя мог и должен был бы куда-то положить, Германия поглядывал на отца, словно с опаской выжидая, когда тот что-то скажет насчёт этого. Даже по его личному мнению такое выглядело, как минимум, странно, но сам он знал причину своих действий. Ну, ему так казалось. Он вполне уже свыкся и не испытывал абсолютно никакого отвращения. Он с интересом рассматривал её, расправлял крылья, поворачивал голову. Все части поддавалась движениям довольно легко. Порой возникало чувство, будто она просто спит. Конечно же, оно было обманным, но так было проще, нежели вбивать себе в голову то, что есть на самом деле и что всё равно было известно. И ведь его поведение нельзя считать каким-то слишком необычным или диковинным: не каждый день появляется возможность увидеть подобную птицу вблизи, коснуться её. Он делал то, что должен был, — изучал. Германия был прав: Рейх думал лично о своих делах. В них триколор пока что не был посвящён. У его отца была своя работа и он, ровно как и его сын, беспокоился о том, чтобы всё было только наилучшим образом. Ариец размышлял над многими вещами, но он всё ещё испытывал непривычное ощущение, причиной которого являлся непосредственно сам Германия. В основном, это было удивление. Порой триколор создавал себе вполне простой и безопасный образ, но всего в один миг он мог сменять всё это, однако даже не проявление злобы поражали Рейха — гнев бывает у всех, — его удивляло то, что его, как ему казалось, брезгливый и не любящий жестокости сын без проблем трогал мёртвую птицу. И ладно ещё это, здесь можно было смириться, но ведь она только подстрелена, рана свежая, открытая и с неё стекает кровь, а если пуля прошла насквозь, как оно и есть, то раны две, а значит, и крови больше. И руки Германии действительно были уже изрядно испачканы в ней. Пока что Рейх этого не видел, однако он догадывался. Чутьё, что ли, какое-то. Возможно, просто интуиция, основавшаяся на логике. В любом случае, сколько бы он там не думал о личных проблемах, он не мог не отвлекаться на сына. Вот просто не мог и всё. Мысли будто магнитом сами тянулись к нему и, учитывая уже полученный опыт, он знал, что сопротивляться этому не имеет смысла. Но одним воображением сыт не будешь, и нацист даже как-то оживился, захотев настоящего общения. Бросив пару спешных взглядов в сторону триколора, мужчина осторожно начал: — Как всё-таки удивительно. Внимание немца тут же стало приковано только к нему. — О чём ты? — Да обо всём, — ответил тот, слегка пожав плечами. — Постоянно случаются какие-нибудь непредвиденные повороты. Никогда не знаешь, что будет дальше. — Говорят, это делает жизнь интереснее, — как-то скептически произнёс Германия. У Рейха вырвался слегка нервный смешок, но после он кивнул и продолжил: — В таком случае, сегодня ты сделал мою жизнь ещё более интересной. И откуда же мне было знать, что ты обучен стрельбе? — Ну… Виноват, признаю. На секунду нацист задумался, а затем в каком-то неверенье или же непонимании улыбнулся. Его пальцы напряжённо стиснули руль. — Если ты всё и сам знаешь, почему ты ничего не сказал, когда я прицеливал тебя? А ведь вопрос и правда интересный. Германия-то и сам не знал, почему так произошло. Он об этом даже и не подумал. В тот момент его больше отвлекала сама суть убийства. — Но я же отказывался. Ты подошёл, чтобы заставить меня, а не научить. Ни на секунду не выпуская дорогу из виду, нацист вернул себе былую серьёзность. — Много чего я о тебе не знаю. — Думаю, это взаимно. Последовала недолгая пауза, но скоро Рейх продолжил: — А говорил, не сможешь. — Мне… всё равно как-то не по себе. Вроде бы ничего такого, но… Это сделал не я, а моя злоба. Но теперь она ушла, и я вижу, что натворил. Тем более, по сути, я не сделал то, чего ты хотел. — Может, и правильно сделал, — одобрительно сказал ариец. Германия несколько удивился этому, с приятной стороны, однако воспоминания о далёком прошлом не давали ему покоя. — Пап… — М-м? — Ты расстроен тем, что я не продолжил твоё дело? — Моё дело в частности было определено моим отцом. Он ещё долго контролировал меня. Я не заставлял тебя быть таким, как я. Конечно, если бы я применил усилия и поставил чёткую задачу вырастить из тебя нацистское государство, я бы это делал. Но был бы ты мне тогда благодарен? Германия опустил взгляд и тихо ответил: — Не знаю… — У меня особо не было выбора. Моя судьба была предрешена. — Думая над следующими словами, Рейх вздохнул. — Я лишь оставил тебе возможность решить самому. — И отдал на воспитание другим странам… — Если бы не умер, не отдал бы, — тут же возразил он. Страны переглянулись в равной степени понимая, как это странно звучало. Странно, но, тем не менее, правдиво. Дневная, летняя жара всё больше заявляла о себе — это заметно усиливало усталость и на всякие споры не оставалось ни желания, ни энергии. Если уж и продолжать разговор, то не на такой ноте. Благо, другая тема для общения была буквально у Германии под рукой. — Почему ты её держишь? — Просто посмотреть хотел. — Но у тебя уже руки в крови. — Рейх спешно глянул на птицу, лежавшую на коленях триколора. Он сделал это лишь для того, чтобы убедиться в своей догадке, но когда она подтвердилась, его это нисколько не обрадовало. — Ох, Германия, — недовольно протянул он, как, наверное, реагируют на что-либо отвратительное, и вернул внимание к дороге. Конечно же, бывший диктатор, повидавший и содеявший за жизнь немало жестоких поступков, и сам не брезговал так испачкаться, но теперь он думал о последствиях, и причиной его легкого возмущения оказалась та кровь, что стекла на одежду. Быстро осознав это, немец невольно почувствовал себя виноватым, и самое неприятное было ощущение того, насколько же это глупо: ну, разве он не мог догадаться, что такое может случится? — Прости. Надеюсь, отстирается… Должно… — Должно, — не особо охотно поддержал Рейх. Германия понял, что лучше будет промолчать. Ариец явно мечтал поскорее добраться домой и он не смел ему в этом мешать. Триколор мог поактивничать, но, в основном, он любил провести время в какой-нибудь приятной обстановке, чтобы никто не отвлекал, и не было для него сейчас ничего лучше за тот уют в доме Рейха и спокойствие, вдали от давно надокучивших ему проблем. Теперь уже глупо отрицать, что этот принудительный отпуск всё время толкал его к принятию странных решений, осмеливаться на то, о чём он и подумать не мог. С каждым новым днём он доказывал эти изменения и, казалось, они его уже вовсе не удивляют, ведь… Где-то глубоко, почти в тайне от самого же немца, большинство из этих новшеств действительно нравились ему. Его беспокоило лишь то, что может ждать его дальше и какую глупость он сотворит, если на него вновь нахлынет какое-нибудь необъяснимое чувство. Что-то такое, от чего ему снова будет стыдно посмотреть отцу в глаза. Он не знал, будет ли так, а пока у него оставался только один вопрос: отстирается ли кровь? Местами алая жидкость просочила одежду насквозь. Таких участков было немного, но немец чувствовал, как мокрая ткань липла к коже. В этом было мало приятного, а, точнее, ничего, и он, не меньше чем Рейх, желал как можно быстрее вернуться в дом.