Отпуск

Вторая половина дня — не особо активное время, когда жара достигает своего пика. Стерпеть это становилось всё сложнее, однако лес, как всегда, выручал своих обитателей, и его прохлада по-прежнему оказывала незаменимую услугу, благодаря чему путь домой казался уже не столь долгим. Отойдя от всяких неприятных мыслей, с каждым мгновением их молчаливой поездки Германия узнавал всё больше знакомых ему мест. Он не мог знать наверняка, но у него было ощущение, что они вот-вот уже прибудут к дому, однако дорога всё не прекращалась и он уже было потерял доверие к собственному чутью, и только стоило ему об этом подумать, он увидел знакомый выезд, а затем и часть самого здания. Триколор даже как-то обрадовался этому, наверное, как когда впервые добрался сюда и ему невольно вспомнился тот момент. С ним у немца ассоциировалось странное чувство, словно какая-то недосягаемость к земле, и ведь правда: Рейх же тогда держал его на руках, из-за проблемы с ногой. «Лучше бы не вспоминал», — мысленно сказал он себе и спешно отвернулся к окну, лишь бы скрыть своё залившееся румянцем лицо. Он всё ещё не понимал, зачем его отцу вообще понадобилось это делать. Ну, дохромал бы себе как-нибудь, зачем же сразу так настаивать о помощи, да ещё в подобном виде? — Всё, — сообщил нацист, останавливая машину напротив гаража. Наконец, отвлёкшись от накручиваемых одной за другой мыслей, Германия полностью вернулся в реальный мир. Здесь его также беспокоила уйма различных вопросов, но так он хотя бы не был в них погружён и замечал, что происходит вокруг. Заглушив мотор, Рейх сразу же собирался покинуть душный салон, полагая, что у его сына были те же планы. Нацист уже открывал свою дверь, однако, увидев это, Германия вдруг понял, что из-за рук, что были вымазаны в свежей крови, он и к ручке дотронуться не сможет, не то, что что-то сделать с ней. Он лишил себя возможности даже отпустить птицу, поскольку, пытаясь не допустить дальнейшего кровотечения, решил зажать её раны. Выглядело ненадёжно, но всё же действовало. Убирать руки было теперь рискованно и он понимал, что самому ему не справиться. Пользуясь теми секундами, что Рейх всё ещё находился с ним в салоне, триколор бросил на него слегка растерянный взгляд. Ему не особо хотелось просить о помощи напрямую, однако, если его попросту не заметят, то он останется сидеть в машине, пока его отец всё же не поймёт, в чём причина, а это было бы уж точно ничуть не лучше, чем сразу во всём признаться. Такая перспектива его не привлекала, и он не выдержал, позвав того, самым ненавязчивым образом намекая на свою проблему. Сначала Рейх даже кое-как озадачился, не получив никаких объяснений, но, когда его внимание вновь привлекла мёртвая птица, что происходило практически само собой, он тут же понял, что к чему и, более того, испытал некоторую неловкость, ведь ему стоило бы сразу догадаться, что в итоге всё может прийти именно к этому. Однако Германия в этой ситуации выглядел всё же более опрометчиво, и это самую малость забавляло нациста. — Хах, да. Прости, — усмехнувшись, произнёс он, ясно выражая в этом и свою часть вины. Он был честен, но, тем не менее, Германию не сильно порадовала его улыбка: ему казалось, будто бы тот скрытно посмеялся над ним. Он понимал, что это лишь его самоубеждение и ему было сложно с ним совладать, однако, как только Рейх вернул себе серьёзность и придвинулся, чтобы открыть дверь, триколор вмиг прекратил думать о насмешках. Он невольно вжался в спинку сидения, всячески пытаясь избежать даже малейшего контакта со своим отцом, который снова находился так близко, что было крайне сложно не поддаться новым идеям, созданных его беспокойной фантазией. Тут раздался звук защёлки и Рейх уже готовился открыть дверь. Он явно был зациклен исключительно на выполнении той просьбы, по сути, не давая Германии прямых поводов думать о чём-то не том, но, когда дверь открылась всего на каких-то пару сантиметров, он остановил её, будто не желая отпускать сына так быстро и, если в этом ещё можно было хоть как-то засомневаться, когда же он перевёл на того свой взгляд, у немца действительно появилась причина для того, чтобы взволноваться. Казалось, нацист всего-то хотел ему что-то сказать, но резко растерял все мысли и теперь они осмотрели друг на друга в каком-то ожидании и даже кровь или сам труп никак не смущали их в этот момент. С немногой опаской глядя на отца, Германия уже хотел было спросить что-нибудь сам. Он отчаянно пытался найти нужные слова, полагая, что это поможет отвлечь Рейха от… чего бы он там не задумал, хотя, с другой стороны, он не видел веских причин для того, чтобы так беспокоиться их близостью. Уже ради обычного интереса он ждал, чтобы узнать, что тот сделает дальше, пытался представить, однако, ломая все предположения напрочь, Рейх вдруг закрыл дверь обратно. — Нет. Подожди меня здесь, — неожиданно сказал он, возвращаясь на своё место, от куда уже собирался покинуть машину. — Почему? — в недоразумении наспех спросил триколор. Безусловно он был рад тому, что его личное пространство освободили, и всё же это крайне удивляло его. — Проверю, не шастает ли где-то поблизости Вольф, а то мало ли. Выйдешь весь в крови и с этим. — Мужчина указал взглядом на фазана, а после вышел. Впрочем, он был прав: Германии не хотелось бы проверять на себе как звереет «друг человека» от одного только запаха крови. Тишину вновь потревожил удар захлопнувшейся двери. Оставшись наедине, немец, наконец, мог поддаться смущению и мыслям о том, почему Рейх так смотрел на него. Он чего-то хотел? Или это снова всего-то разыгравшаяся фантазия триколора? Думая над этим, он опустил голову и почти неосознанно освободил одну из рук, совершенно позабыв, зачем нужно было держать птицу. Ладонь легко коснулась щеки, но лишь потом он вспомнил, что она испачкана в крови, и мигом отстранил от лица. — Тц, чёрт, — невольно вырвалось у него. Считай, по привычке Германия поднял взгляд, выискивая зеркало, точнее, специальный козырёк, но в старых машинах их не было и его надежда осталась лишь на зеркало заднего вида, пока помимо уже засохших пятен крови на его одежде появлялись всё новые. Совсем скоро триколор был выпущен из машины. Не испытывая судьбы, он поспешил с добычей в дом, а Рейх, дополнительно контролируя обстановку, шёл где-то позади него, и хоть он живёт здесь уже довольно внушительный срок, не мог в очередной раз не подумать о том, как же это замечательно, когда можно оставлять машину или что-либо другое и совершенно не беспокоиться о сохранности этого. Кстати, Вольфа около дома не было. Но о нём Рейх тем более не волновался: этот пёс легко позаботится о себе. Для Германии это до сих пор было немного странно, но выгоды в этом было значительно больше, а особенно сейчас, и он выдохнул с облегчением, когда перешёл порог, однако, что несомненно являлось самым приятным в этот момент — это, наконец-таки, ощутить прохладу. Немец просто ожил, испытав такой контраст по возвращению с улицы, правда, эффект бодрости длился совсем недолго и, разувшись, он продолжил свой путь с былой усталостью. Вслед за ним в дом зашёл и сам Рейх. Скрытно порадовавшись за то, что теперь они смогут отдохнуть, ариец вдруг вспомнил, что собирался перезвонить Швейцарии. Наверняка, тот ждёт больше объяснений, нежели пару слов, что он успел получить до того, как нацист решил поговорить с сыном; но это потом, сейчас они всё ещё заняты, и Рейх думал, как бы им с этим побыстрее справиться. Доверяясь какому-то чутью, Германия сразу же зашёл на кухню, где предназначение подстреленной им птицы стало, так сказать, ещё более очевидным. Он мог догадываться, что с ней будет дальше, однако на данный момент он не знал даже куда её положить. Тут на подмогу снова пришла домашняя прохлада: будь Германия сейчас на жаре, вряд ли бы соображал так же быстро, но, оглянув кухню, решение нашлось само собой, и он направился к раковине. Казалось, идеальнее места просто не найти и он был спокоен, кладя фазана на её гладкую холодную поверхность, на которой тут же появились алые разводы и потёки. Увидев их, триколор, наконец, обратил внимание и на самого себя. Одежда была не в лучшем виде и он жалел, что не оставил птицу ещё до того, как они сели в машину. В это же время, наверное, одной из своих самых тихих походок Рейх как раз добрался к кухне и, что давно уже было в его манере, остановился на пороге. Он будто не позволял себе зайти в комнату, не убедившись в том, что в ней. Услышать приход нациста было сложно, однако Германия буквально ощутил его присутствие и неспешно обернулся, не зная, какой реакции от того стоит ожидать. Начав разглядывать сына и не проронив ни слова, Рейх сложил руки — не самый доброжелательный жест, но какой-то агрессии в этом тоже не было. Такое поведение мало как поддавалось объяснениям. Триколор не мог понять его эмоций, хотя он и не удивился бы, узнав, что тот делает так нарочно. Рейх никогда не выдавал о себе всё и сразу, однако сейчас был тот случай, когда такая неоднозначность являлась совершенно обоснованной: какими должны быть эмоции, смотря на когда-то оставленного сына, который хотел себя убить, но не убил бы другого, а теперь стоял испачканный в крови? У Германии был красочный вид, красочно-кровавый. Живот, руки — повсюду были доказательства его «преступления», и растерянный взгляд, что неуверенно обходил Рейха стороной, дополнял его образ. Почему-то он выглядел таким невинным. Казалось, будто он был приговорён за убийство, и он умолял в мыслях, лишь бы его отец не придумал какой-нибудь фразочки на этот счёт, но на самом деле сейчас нацист даже не думал о подобном, а в его голове закрадывались несколько странные идеи и выводы, которые он делал, смотря на сына. Уже в очередной раз проходясь своим молчаливым взглядом по одним и тем же местам на теле Германии, мужчина вдруг понял, что его это даже немного возбуждает. Особую приязнь к нему он ощутил ещё в тот день, когда встретил его с дулом у виска, и он её даже не отрицал. Всякое бывало, но он и предположить не мог, что усугубить ситуацию станет способен именно такой внешний вид триколора. В какой-то степени, для него это было допустимо, но для Германии… Хотя для второго являлась дикостью даже сама симпатия, которую тот так отчаянно пытается в себе укротить, вероятно, полагая или же надеясь, что о ней никто не знает. И всё же было преступно скрывать: Рейха привлекал этот невинный светлый взгляд, что противоречил частично окровавленной одежде. Неожиданно арийца начало настолько тянуть к сыну, что противиться этому стало намного сложнее, чем то, как он испытывал подобное прежде за это недолгое время их совместного отпуска. Это было настолько необъяснимо и сильнодействующе, что он даже на эмоциях высказывал о том, как сейчас себя сдерживает. По тому, как он разглядывал Германию, можно было бы подумать, что он просто недоволен тем, что вещи испачканы, их нужно будет отстирывать, однако немец догадывался, что не всё так просто, пусть насчёт одежды он так же был прав. На самом деле, такая пауза длилась недолго и спустя ещё несколько секунд Рейх вновь начал двигаться. Положив ключи на стол, он неспешно направился к Германии. Казалось бы, ничего такого, однако с каждым его новым шагом триколору становилось всё жарче, а его вид проявлялся более властно и можно было заметить чего и как сильно он хочет. И вот он стал рядом. Их отделял друг от друга даже не шаг, а немного меньше. Это молчание просто сводило Германию с ума, но сам он не знал, что сказать. Он хорошо улавливал от отца то чувство желаемого, пока тот продолжал с интересом изучать каждый кровавый след на нём, однако, несмотря на странное поведение, именно Рейх видел это чем-то ненормативным и всячески старался это утихомирить хотя бы на какое-то время. Сейчас самообладание было важнее. Наконец нацист первым разрывает молчание: — Я так понимаю, тебе нужны чистые вещи? В его голосе четко слышалось спокойствие, что он старательно сохранял, рассматривая вблизи теперь уже лицо триколора, на правой щеке которого так же виднелось размазанное бордовое пятнышко, которое тот случайно отметил на себе, сидя в машине. — Желательно, — робко кивнув, ответил немец и увёл взгляд куда-то к шкафчику — куда угодно, только бы без слов показать Рейху, что его слегка беспокоят такие новые проделки насчёт небольших расстояний между ними. И ариец это быстро понял. Однако уже в следующий миг Германии пришлось проявить необычайную сдержанность, чтобы не вздрогнуть от неожиданности, когда его отец взялся за окровавленную ткань одежды и немного потянул к себе, словно проверяя прилипла ли она к коже. В этом действии уже не было никаких задних мыслей и, увидев это, триколор просто ожидал какого-то решения, но, отпустив ткань, Рейх сказал лишь одно: — Сейчас. Указав тем самым Германии подождать его, нацист сразу же развернулся и ушёл, как всегда, оставляя того наедине с мыслями и необычным послечувствием от своих действий. И кто бы кого обманывал. Триколор ведь одинаково будет себя убеждать, что это всё его фантазия и его отец не давал ему никаких поводов. Или нет? Рейх бы ни за что не догадался, что Германия в тот момент, когда отвернулся к шкафчику, на самом деле подумал далеко не о том, чтобы он ушёл, а о том, как это — снова не иметь возможности дать отпор, пока твои руки удерживают в крепкой хватке. Учитывая это, очевидно, что немец скрывал свои мысли ни чуть ни хуже, и всё же он был рад, что остался наедине: ему не хватило бы смелости отойти или, наоборот, вновь потянуться к тому ради всего того, что он считал неправильным. Германия не мог понять самого себя, и это вызывало наибольшее количество проблем. Он чувствовал, что ходит по тонкой грани между двух вариантов, но выбрать лишь один из них он никак не мог, и ему казалось, что оставаться на этом шатком, словно цирковой трос, пути было куда лучше, пусть он понимал, что рано или поздно просто упадёт в какую-то из сторон, а до этого так и будет пытаться балансировать между принятой всеми нормой и явно прогрессирующей тягой к Рейху. И кто бы знал, что, уйдя из офиса, в итоге он станет перед таким вопросом. «Безумие какое-то», — мысленно сказал он, вскинув брови. Все эти внутренние разногласия только отбирали силы, а Германии они были нисколько не лишними, к тому же, сейчас нужно было решить проблему с одеждой и прочим. Удивительно, что бинты каким-то образом остались практически чистыми. Отвлёкшись от всех тех размышлений, триколор вновь почувствовал, как из-за крови ладони стали немного липкими, кое-где она уже высохла, но это одинаково вызывало желание поскорее смыть с себя все те следы. Собираясь для начала сделать чистыми хотя бы руки, чтобы без проблем открывать двери или что-то брать, немец обернулся к раковине, совершенно позабыв о лежащей там птице. Это место было уже занято. Впрочем, Германия мог бы просто включить воду и сделать, что нужно, но он решил, что легче уже пойти в ванную и не беспокоиться лишний раз о том, что на его вине может оказаться ещё какая-то ошибка. На своём пути Германия не встретил Рейха. Не было даже какого-то малейшего признака его присутствия. Из всех окон сквозь шторы пробивался яркий солнечный свет и его контрастность делала дом довольно сумрачным, особенно сравнивая с тем, что было сейчас на улице. Став перед зеркалом почти в полнейшей тишине, что придавало странное ощущение, будто он один во всём доме, триколор, наконец, имел возможность увидеть себя во всей красе. И, признаться честно, это было довольно отталкивающе. Он смотрел на свои руки, одежду, он просто стоял, но теперь всё выглядело для него как-то иначе, и чем дольше он продолжал это делать, тем заметнее менялись его эмоции и взгляд, что приобретал нотки непонимания и даже злобы, что затемняла его настрой подобно облаку, перекрывшему собой солнце, из-за чего дом впадал в ещё большую темень. Однако по большей мере Германия испытывал ничто иное, как отвращение, и даже не лично к себе, а к своему отражению. Как будто к кому-то другому, кому-то, для кого жестокость есть чем-то в пределах нормы, а кровавые расправы вроде забавы (а много ли это отличается от прошлого Рейха?). Немец начал более остро осознавать, что эти руки натворили. Что он натворил. Сколько он смотрел фильмов, видел всякого в жизни, однако представ перед таким своим обличием, что было впервые, ему становилось плохо. Морально. Хотя и физически это тоже имело своё влияние и оно было очень неприятным. Неужто это сама совесть приверглась к таким пыткам? Германии было всё равно, и он просто хотел избавиться от этого чувства любой ценой. Без всяких колебаний триколор открыл кран и принялся смывать запёкшуюся кровь, что оказалась даже под ногтями и около них, от куда убрать её было ещё сложнее. Тем не менее, ладони становились всё чище и это кое-как давало ему надежду, что, как и эти следы, его плохое самочувствие скоро исчезнет. Стараясь думать о чём-то другом, Германия нетерпеливо задавался вопросом: где же носит его отца? Тот будто бы просто взял и исчез. Он не хотел бы, чтобы Рейх увидел его в таком состоянии, но с другой стороны, он прям-таки нуждался в его присутствии, пусть это часто вызывало у него смущение. Однако, сейчас в какой-то степени он был обозлён на него. Под всеми эмоциями он начал жалеть о поездке, злиться за то, что тот упомянул о России, но самое обидное было то, что он поддался на это. Умывшись холодной водой, немец немного отрезвился и медленно поднял взгляд к своему отражению. Теперь на него смотрел другой Германия — не тот, что жестокий, а скорее скорбящий и сочувствующий самому себе, уставший и потерянный в собственных мыслях. Он закрыл кран и продолжил стоять, склонившись над раковиной, в ожидании каких-либо изменений, будь то его самочувствие или общая обстановка, но ничего не менялось. Состояние оставалось всё той же ношей, а в придачу появилась какая-то слабость. А ведь он клялся самому себе, что неспособен лишить кого-то жизни. И что теперь? Стоит, обвиняя себя так, словно убил человека и в который раз спрашивая, когда же к нему придёт Рейх. Он так хотел его обнять… Не для того, чтобы его пожалели. Он на это даже не рассчитывал. Просто он точно был уверен: прижавшись к нему, ему стало бы легче. — Вот ты где, — неожиданно прозвучал крайне приятный Германии голос, и он обрадовался бы ему, если бы не вся та чушь, что с ним сейчас происходила. И пусть он не собирался идти к отцу, обнимать его и показывать свою слабость, где-то мысленно он называл его своим спасителем. Впрочем, Рейх вполне заслуживал этого звания (конкретно в этом случае, в остальном его всё равно обвинили бы за все его злодеяния). Угнетённый немец продолжал смотреть на свои руки, пусть они уже были чистыми. Он будто не замечал присутствия арийца, но такого просто не могло быть, и тот понимал, что его сын всё ещё сильно обеспокоен своим поступком. Такое было нелегко перенести, и ему стало несколько обидно за то, что он вынудил его выстрелить. Если в этом и есть чья-то вина, то она точно его. — Германия, — в полуголос произнёс мужчина и, положив принесённые вещи, беспокойно направился к сыну. — Всё в порядке. Хотелось бы триколору в это верить. Наконец, он поднял к отцу свой светлый взгляд, но порадовать его улыбкой или хоть чем-то подобным он всё ещё не мог, а сам Рейх будто так и дразнил его собой и тем желанием обняться, чего Германия одинаково не позволял себе сделать. Он не умел проявлять к нему равнодушия и это немного усложняло задачу. В замен тому, он просто смотрел на своего спасителя. Рейх видел, как его медленно разъедает неприятное чувство вины. Из-за этого бедняга так мучился, и арийцу было хорошо знакомо это ощущение. Слегка неожиданно для Германии он взял его ладони в свои, от чего у триколора сначала даже мороз по коже прошёлся, а после кинуло в жар, но это действие было направлено на то, чтобы успокоить его и скоро это начало помогать. Не то, чтобы его состояние значительно улучшилось — он даже не знал зачем Рейх это сделал, — однако чувствовать, как тот держит их руки скреплёнными, было куда приятней за постоянные обвинения в свою сторону. Ариец вдруг продолжил: — Когда я начинал, мне тоже было трудно. Тот вновь робко взглянул на отца, пытаясь понять, к чему всё это. Рейх старается показать, что способен на сочувствие? Ищет способы возобновить между ними доверие? В этом был смысл, и ни один из этих вариантов Германия не считал плохим. Подобные мысли всё больше успокаивали его. На мгновенье Рейх заметил, что Германия сжал его руки чуть сильнее, совсем немного, разница была незначительной, но он не упустил этого от внимания. В тот момент триколор опустил взгляд. Ему казалось, словно, вот так просто держась за руки, его отец избавляет его от всех тех негативных эмоций или что-то в этом роде. Словно забирает всё на себя и не только за птицу, а и за многое до того. Объяснить было сложно, но так он это чувствовал и он был благодарен. Германия не знал, что ответить. Точнее, слова у него были — всего одно слово, — но голос будто куда-то исчез. Смотря на всё происходящее, он невольно подумал о том, что сейчас друг напротив друга стоят по сути два немца или же два арийца, руки которых так или иначе были испачканы в крови. На совести Рейха было куда больше грехов, просто-таки немереное количество преступлений. Когда-то он был настоящим монстром. Но ключевое слово «был». Теперь же он является разве что упоминанием о нём, пусть некоторые привычки явно не собирались его покидать, и нравятся они Германии или нет, он всё равно знает, что любит отца, и скорее всего, даже сильнее, чем должен. И хоть Рейх уже давно не тот, а его жизнь стала абсолютно другой, ему всё равно не быть таким, как все. Такой уж он, и он не был бы собой, если бы не его особенность, что оставалась при нём независимо от наличия или отсутствия власти. Уже вечером, когда состояние Германии более менее улучшилось, а сам он был полностью чист, появилось время отдохнуть. По крайней мере, для самого триколора. Как оказалось, Рейх решил сразу же разобраться с фазаном. После мужчинам удалось немного поговорить, в основном вновь вернувшись к теме жизни Германии, но, когда это закончилось, его отец и вовсе отправился в тот самый гараж, и так исчез уже на пару часов. Германия знал, что Рейх до сих пор там. Он мог бы пойти к нему, но лежать в чистых лёгких вещах на кровати, устеленной немного холодноватым одеялом было так приятно, что, казалось, она действует, как магнит: вставать совершенно не хотелось, в теле чувствовалась тяжесть, и её мягкая поверхность просто приковывала немца к себе. И всё же это была приятная усталость. Находясь в своей комнате, триколор всё прокручивал в голове тот момент, когда они с отцом держались за руки. Это длилось недолго, но ему до сих пор было необычно такое представлять. Ему даже становилось стыдно, будто бы он сам являлся инициатором этого действия, хотя это он сжал ладони сильнее и лишь сам Рейх определил, когда это стоит прекратить. Именно он опустил их руки обратно и, напомнив о вещах, оставил сынишку, чтобы тот привёл себя в порядок, а когда все процедуры были завершены, Германия всё-таки решился взяться за свой телефон. Как бы там ни было, но современность Рейха имела множество плюсов и очередным доказательством тому послужила обычнейшая зарядка, благодаря которой немец смог подзарядить устройство. Он успел попросить её до того, как нацист отправился в гараж и уже через некоторое время, когда телефон был заряжен, а Рейх по-прежнему не возвращался в дом, Германия вдруг вспомнил, что хотел узнать его номер. Да и сейчас, лениво раскинувшись на кровати, он думал о номере. Это могло бы стать поводом, чтобы пойти к нему, но, несмотря на сильное желание, триколор был не в том состоянии. Ему и самому не мешало бы восстановить хоть немного энергии, и это ещё не беря во внимание его настроение. Пусть ему и стало легче, что-то всё-таки гложило его. Он не был уверен, что конкретно, однако он не чувствовал себя полностью счастливым. Словно ему чего-то очень не хватает; и он время от времени оборачивался к двери, то ли настораживаясь, то ли надеясь на то, что увидит там Рейха. Во всё остальное время он смотрел только в экран своего телефона. Они не виделись всего несколько дней, но казалось намного больше. Тем не менее, накопившихся уведомлений пришло совсем немного. Но, если уж пытаться отыскать этому какое-то оправдание, то его действительно можно было найти. Связь в здешних местах, что неудивительно, была до ужаса слаба. Конечно, бывало и хуже, но, как для человека, привыкшего к хорошей скорости прогрузки, Германии было несколько трудно ждать, пока белый экран смениться сайтом или результатами поисковой системы. Однако даже при этом было понятно, что уведомлений ему ждать не стоит. Ему мало кто писал, если писал вообще, и если ему сейчас всё-таки что-то придёт, это будет скорее всего что-то связанное с работой, к чему он временно не имел никакого отношения, или какая-нибудь реклама. Даже старые переписки загружались крайне медленно. Скорее по давно отработанной привычке Германия зашёл на сайт издательства «Bild» — известнейшей и, наверное, самой распространённой газетой на его территории. Её так же пришлось ждать, но в целом это было быстрее, в отличии от остальных его попыток куда-то попасть. Обязательный просмотр новостей и статей, описанных там, уже давно являлся для триколора чем-то обязательным по приходу на работу, и без этого не обходилось ни одно его утро. Помнится, до появления электронной версии он таскался с самими газетами и почти все в офисе об этом знали, бывало, шутили. Это был чуть ли не своеобразный ритуал, наравне с чашечкой (стаканчиком) утреннего кофе. Такое было для него обыденным делом, отложившемся где-то на подсознательном уровне, однако и этой хорошо закреплённой привычке пришлось временно забыться, пока в чуть не оборвавшейся жизни Германии происходили все эти непредсказуемые события. За несколько пропущенных им дней на сайте появилось множество новых статей. Был бы он сейчас на работе или же в одиночку убивал время в своём доме, то непременно проверил бы большую часть из них, но ситуация теперь отличалась. Германия даже не вникал в то, что он видел. Что было редким случаем, у него совершенно не возникало желания что-нибудь прочесть, а яркие интригующие заголовки не вызывали никакого интереса. Поняв, что всё это безнадёжно, и просто пройдясь взглядом по всяким новостям, скоро триколор закрывает сайт, однако перед тем, как снова отключить интернет, не находит сил отказать себе и не проверить мессенджер повторно, пусть смысла в этом было не так уж и много. Он вновь нажал на соответствующую иконку и увидел всё тот же белый экран, но — О, чудо! — почти сразу его заменил список со всеми переписками, среди которых были как недавние, так и когда-то забытые, по сути не нужные, однако, сам не зная почему, Германия не удалял их. Неожиданно, сверху на экране появилось уведомление. Триколор тут же взбодрился, желая выяснить, о чём его суть, однако каково было его разочарование, когда оно оказалось обычной рекламой. Одной из тысяч. И на что он только надеялся? Он ведь знал, что так это и будет. В очередной раз подтвердив то, что ждать ему нечего, немец равнодушно увёл бесполезную табличку куда-то в сторону. Уведомление исчезает и усталый взгляд триколора опускается обратно, случайно находя для себя что-то новое. Божечки, вы только гляньте, кто онлайн! Это же Россия. По крайней мере, на это указывала специальная отметка, а как там на самом деле, можно было лишь догадываться. В любом случае, это не имело много смысла: они никогда не могли найти общий язык; возможно, из-за конфликта между их отцами или что-то ещё, но Германия уверен, что даже если бы не та война, они бы всё ровно не сошлись характерами. Ведь, согласитесь, есть люди, которым не суждено поладить. Нейтральность — может быть, но приятельство или дружба — ни за что. Последнее упоминание о себе он оставил тоже не лучшее. Немец хорошо помнил его слова насчёт Рейха. Даже при желании он не нашёл бы, что ему сказать, а эта переписка с ним, в которой было от силы всего пять сообщений, появилась уже довольно давно, когда Германия искал Украину и у него не оставалось другого выбора, кроме как спросить, знает ли что-то об этом РФ. Но это в прошлом. Что неудивительно, одним из первых в списке был Польша. Обычно он сам начинал беседу между ними и с радостью откликался, если писали ему, однако, как показывало время последнего посещения, он не заходил на аккаунт уже три дня. Это казалось несколько странным и немец вновь подумал о том, что приложение просто открылось, но не обновилось, а значит, все эти данные были устаревшими и скорее всего неверными. В целом, у них были довольно мирные отношения и такие, будто они постоянно пытались друг другу это показывать: порой триколор относился к Польше даже с заботой, лишь бы доказать, что всё плохое давно в прошлом, а тот часто искал поводы, чтобы они провели время вместе и в который раз убедить себя, что Германия полностью безопасен для него. Польша действительно заходил в сети нечасто. У него так же было не много собеседников, но он всегда больше предпочитал именно живое общение и, не было бы у Германии отпуска, тот бы точно захаживал к нему в кабинет, как только появлялось свободное время. Больше всего триколор ждал сообщения лишь от одного — своего самого близкого друга. Если сеть здесь так слаба, то обновление и правда могло не произойти, но он хотел знать, как у того дела, хотел сам рассказать нечто удивительное, что произошло. Украина был для него тем, кому он мог довериться. Эта… связь возникла между ними ещё очень давно. Настолько, что Германия уже и не вспомнит, когда всё началось. Если кому-то он и мог рассказать что-то безумное или малоизвестное, это был Украина. Конечно, существовали многие вещи, которые были скрыты в тайне абсолютно от всех без исключения и теперь этих тайн стало ещё больше. Имелась среди них одна, которую Германии было сложно признать даже самому себе и вряд ли он расскажет об этом вообще хоть кому-то, однако была и поразительная новость. Настолько необычная, что ему скорее не поверили бы, но ему было сложно умолчать об этом (а ведь Рейх за всеми эмоциями так же растерялся: он забыл предупредить Германию о том, чтобы тот ни в коем случае не говорил, что он жив. Хотя триколор и сам это понимал). Если есть хоть какой-то шанс на то, что его сообщение всё-таки отправится, он хочет им воспользоваться. С небольшой долей сомнения немец открывает переписку со своим другом и сразу активирует клавиатуру, но что писать — нужно было ещё решить, ровно как и то, стоит ли вообще это делать. Если бы тема для разговора была вполне обычной — ещё ладно, однако в его случае всё значительно отличалось. Германия долго думал, как правильно сложить слова в что-то понятное и вскоре принялся вводить текст. На экране быстро начала появляться строка: «Можешь считать, что я псих, но Рейх»… И тут он застыл. Курсор мигал в ожидании, когда он снова побежит вперёд, оставляя за собой буквы, что оповестили бы о той невероятной новости, однако ничего не происходило. Германия молча смотрел на экран, отстранив пальцы от клавиатуры. Что-то явно не позволяло ему дописать сообщение. Он боялся, что это станет его ошибкой. Ему было сложно молчать, но зачем-то же Рейх скрывал себя. И даже если он мог в чём-то не понимать такого решения своего отца, он всё же осознавал, что даже одно его небольшое послание может просто уничтожить аферу, что выстраивалась на протяжении многих лет. Вряд ли Рейх похвалил бы его за это. Германия, по сути, ещё ничего не сделал, а, кажется, уже чувствовал всю ту злобу, с которой на него взвалился бы отец. Не хотел бы он испытать этого на самом деле. Палец вновь прикоснулся к сенсорному экрану, но на одну единственную клавишу — ту, что удаляла текст. Через мгновение триколор отпустил кнопку и продолжил смотреть на остаток своих слов, гласивший: «Можешь считать, что я псих». В этом было даже больше смысла, как он успел подумать, но теперь его крайне волновал тот вопрос о скрытности Рейха и о том, что его жизнь, их жизнь могла бы быть намного лучше и проще — такой, где не нужно постоянно прятаться и всем лгать. Ещё пару секунд полной тишины и Германия убрал абсолютно весь текст, не отпуская до тех пор, пока курсор не врезался в самый край, полностью опустошив строку. Обнадёжив себя тем, что, какое бы сообщение он не написал, оно в любом случае так и не отправится, он потерял в этом смысл вообще. На данное время ему бы не помешало брать пример с Польши и его предпочтения к живому общению, да и общению в целом, ведь что Рейх, что Германия были не особо разговорчивы по своей натуре. Поняв, что делать больше нечего, немец закрыл все ранее открытые приложения и, выключив телефон, положил его рядом с собой. Только теперь он снова обратил внимание, насколько вокруг тихо. Ну, да. Рейх же не в доме. А если был бы? Или даже с ним в одной комнате. Он бы лёг рядом? А к чему бы это привело? От этих мыслей Германии стало даже как-то трудно дышать. Это было почти незаметно, но он всё же ощутил это и ему было слегка совестно перед самим собой за такие идеи, однако сейчас его сознание больше беспокоилось тем, действительно ли для Рейха нет никакого другого варианта, кроме как прятаться от всех. Триколора в принципе удивляло то, почему его отец в один миг просто решил сдаться. Тут Германия вновь глянул на свои руки, чтобы в который раз убедиться в том, что вымыл их достаточно хорошо. Ещё так немного и он, наверное, проверял бы всё своё тело. Ситуация с Рейхом казалась ему несколько неправильной. Возможно, для тех времён, когда он только «умер», — это был наилучший вариант событий, однако теперь, когда всё уже давно восстановлено, а о нём, честно говоря, мало кто вспоминает, — это постепенно теряет свой смысл и необходимость. Естественно, у Рейха были на то причины, но даже при всех своих преступлениях и потери госважности, он имел право вернуться и исключительно в мирных намерениях придти на помощь уже существующим странам. Удивительно, что эти правила вообще существуют, однако они есть и есть Рейх, которого все ненавидят, и, скорее всего, те, кто его знали, пустят ему пулю в лоб быстрее, чем он успеет поприветствоваться, но, тем не менее, Германия серьёзно задумался над тем, как можно всё это объединить — как вернуть Рейха. Возможно, Швейцария уже пытался убедить его в этом, но немец и не надеялся, что будет легко. Теперь он загорелся этой идеей и не мог оставить её, как одну из обычных мимолётных мыслей, что посещают нас повседневно. У него не было конкретного плана — одно лишь наивное желание, опираясь на которое он хотел сделать жизнь отца лучше, и он встал с помятой постели, чтобы пойти к нему. Он должен был узнать хотя бы причину его действий, а там, может, и попытается убедить. Если бы он только мог предугадать, какая реакция в итоге будет у нациста, но пока что он и не догадывался, потому без всяких опасений покинул свою комнату. Догадка Германии оказалась верной: Рейх всё ещё находился в гараже, но чтобы добраться сюда, триколору пришлось потратить немного времени на поиски необходимой двери, а, точнее, места, где она находится, поскольку он решил зайти с внутренней стороны, то есть, из самого дома. Так ему не пришлось выходить на улицу, где тем временем только начинало смеркаться, а сверчки по одиночке стрекотали в траве, словно проводя репетиции перед ночным выступлением. Немец лишь предположил, что, если основная часть гаража расположена в здании, значит, и вход может быть оттуда, как делают в некоторых домах, но Рейх сам сказал ему об этом, когда, прервав рассказы о своей нынешней жизни, Германия задал соответствующий вопрос. Примерно после этого мужчина отправился сюда, а триколор к себе в комнату, но вот, задавшись новыми вопросами, второй вновь отыскал отца и теперь рассчитывал на получение хотя бы некоторых ответов. Кстати, дверь была приоткрыта. Нацист пришёл в гараж со стороны улицы, ведь его первоначальной целью являлось завезти Мерседес обратно. Теперь же машина стояла на своём месте, а ворота были закрыты. И пусть лучшим вариантом, чтобы вернуться, для Рейха была та самая дверь, Германия сомневался, что он постоянно оставлял её, не закрыв до конца, потому триколор невольно подумал о том, что ариец нарочно открыл её, ведь наперёд знал, что тот придёт к нему. С непривычки Германия застыл на пороге, внимательно оглядывая новое место. Вполне обычный гараж. Немцу он показался довольно просторным — больше, чем выглядит снаружи, и чище, чем можно было ожидать. Разместившись у столешницы со всякими инструментами, Рейх пытался что-то починить и почти что не замечал присутствия сына, однако, когда тот всё же сошёл с места, это изменилось. Поскольку пол гаража находился на уровне земли, от двери, как и от главного входа в дом, шло несколько ступенек вниз. Проходя по ним с некоторой осторожностью, на что нацист просто не мог не обратить внимания, Германия спустился на холодную бетонную поверхность. Несмотря на все ожидания, Рейх молча вернулся к своему делу и тому оставалось лишь надеяться, что он всё-таки заговорит первым, ведь начинать диалог было не так-то и легко. У триколора были некоторые идеи насчёт того, что сказать, но все они выглядели нелепо и он не знал, как их можно было связать между собой, чтобы ненавязчиво перейти к теме, которая так сильно теперь его волновала. В какой-то степени он не хотел мешать отцу, но тому стоило бы сделать перерыв, а молчать, когда он уже здесь, было несколько глупо и он понимал, что, если начнёт с чего-то другого, то вряд ли сможет спросить о самом важном. Нужно действовать, пока он действительно на это настроен, пока уверен в том, что желает знать правду. Но только он собрался задать вопрос, Рейх, словно чувствовал, перебил его, спокойно сказав: — Кажется, ты всё ещё обеспокоен. — Э-это не с охотой связано, — Германия уже было растерялся, однако, напомнив себе о том, ради какой цели он спустился сюда, вернул себе решительность и, вновь собравшись с мыслями, всё же спросил: — Почему ты скрываешь себя? Голос его прозвучал тихо и довольно неуверенно, и Рейх не уделил бы этому многого внимания, если бы вдруг не повторил эти слова у себя в голове, что вызвало у него некоторое удивление. Ариец отошёл от стола и вновь глянул на сына, от чего тому стало даже как-то не по себе. — С чего ты резко заинтересовался этим? Германия уже и не знал, было ли это хорошей идеей. Сердце начало так колотиться, что он боялся продолжать. Он видел, что для его отца это явно не простая тема, но теперь, когда процесс запущен, у него не оставалось другого выбора, и, трудно выдохнув, он сказал: — А это не очевидно? Рано или поздно я спросил бы тебя об этом. На тот момент их разделяло около трёх метров — не близко, но уж точно не далеко, и триколор чувствовал себя беззащитным, оставаясь возле тех ступенек и стены, будто опасаясь, что его расстреляют на месте, если Рейх услышит то, что ему не понравится. Но ведь так и будет. Без расстрела, но… Германия сам это начал и теперь был обязан принимать последствия, какими бы они ни были. — А ответ разве не очевиден? — Но почему ты не вернёшься? — более решительно заявил триколор, однако у нациста этот разговор вызывал всё более неприятные эмоции. — Ты ещё и спрашивашь? — Но столько лет прошло. Неужели тебе это не надоело? Они должны узнать. — Нет, Германия! — невыдержав правды, воскликнул тот, но и немец уже не желал отступать. — Я поговорю с ними. — Ты понимаешь, — несколько озлобленно начал Рейх, сделав пару шагов с сторону Германии, из-за чего тот заметно насторожился, — что меня просто убьют? Только в этот раз по настоящему. Они и слушать не станут. — А когда тебя это останавливало? — Германия, — устало протянул ариец. — Тогда у меня была армия, а тут всё — я один. Они меня ненавидят, так было и будет ещё о-очень долго, а, точнее, вечно, и, поверь, ты здесь тем более ничем не поможешь! — Зачем армия? Я же не говорю о войне, я говорю, чтобы ты вернулся, как страна в отставке. Пришёл к остальным, — смотря на Рейха, триколор отчётливо ощущал, что говорит всё это на собственный страх и риск, но его личная злоба, что сама собой ответно зарождалась где-то внутри, заставляла его продолжать и выставлять правду такой, какой он её видел. — Слушай, есть правила, которые позволят тебе это сделать. Это не какой-то вымысел! А его отцу действительно было очень сложно всё это перенести. Мужчина пытался держать агрессию под контролем, но, пока его сын не замолкал, она постепенно усиливалась и проявляла себя. Стараясь ради их же безопасности, он сложил и крепко сцепил руки, уводил взгляд, чтобы на что-то отвлечься, однако это мало помогало и его вид открыто указывал на то, что он находится на той тонкой грани между самообразованием и его полной противоположностью. — Хотя бы попытайся! Прятаться тоже не вариант. — Германия, я уже сказал! Всё! Я тебя выслушал, теперь послушай ты. Выбрался бы я отсюда раньше, мы бы встретились разве что на том свете. Только потому я и жив, что нахожусь здесь и никто об этом даже не догадывается. — Однажды они узнают о тебе. Будь уверен. Ариец сжал руки сильнее и с просто пугающей сдержанностью произнёс: — Не смей. — Но почему? И тут всё снова вернулось к открытой агрессии. — Сам знаешь! — Ох, Боже! Знаю? Я знаю?! Да я и не знал бы, если бы не захотел себя убить! — Ну, прости, что скрываюсь! — Ты винишь себя за то, что сделал когда-то! Когда-то и ведьм сжигали! Но мир уже давно изменился! — Я знаю, какой мир! — Тогда почему сидишь здесь?! Ты же мог… — Прекрати говорить, что я мог! Злоба придавала Германии сил, но на самом деле ему было необычайно больно осознавать, что они сейчас делают и он был немного напуган, когда видел тот тёмно-карий взгляд, что аж сверкал от ярости. — Вот и твоя слабость! Ты ненавидишь, когда тебе указывают на твои ошибки. Ты ведь и сам не рад, что вынужден прятаться, признайся! Ведь это так! Ты сам же загнал себя в клетку! Агрессия обоих мужчин была на удивление равносильной и немец не сдавал позиций. По крайней мере, старался. И, честно, Рейх был рад, что тот способен дать ему отпор, но в то же время это вынуждало его становиться всё злее почти что против собственной воли, но и Германии было в чём его обвинять. — Знаешь что? Ты даже Швейцарии доверяешь больше, чем мне! Вы оба врали! Вот чем я этого заслужил, скажи?! — Швейцария — друг нашей семьи уже многие годы! Я не мог подвергать тебя опасности! — заорал нацист, сделав ещё несколько шагов, что лишь сильнее обеспокоило триколора и тот почти уже упёрся спиной в стену. — Как же ты не поймёшь?! Меня одинаково не примут, хоть какие бы там правила не существовали! Подумай, сделал бы для тебя кто-то столько же плохого, сколько я для мира, ты бы простил его?! Ты слишком веришь в свои надежды! Уже из последних сил Германия пытался хоть как-то бороться за свою идею. — А каким я ещё должен быть?! Это, кстати, твоя заслуга! Да, ты пропадал днями и неделями, но ты возвращался. Мы были вместе! А потом ты просто исчез! Думаешь, я забыл тот день?! — В первую очередь я… — Ты оставил меня! — резко перебил его немец и это вкрай вывело разгневанного нациста, что, не выдержав, тут же ухватился за него и с несильным ударом вжал в стену. — Мой отец умирал у меня на глазах! — воскликнул он, что аж клыки показались. От неожиданности Германия даже испугался, но он старательно убеждал себя, что ему ничего не грозит, пусть такой поступок Рейха был абсолютно первым в его жизни. — При чём это длилось не одни сутки! Всё то время я был с ним! Видел, как он близится к смерти! И я не хотел, чтобы тебя ждало то же самое! Всё то время затуманенный своей агрессией ариец продолжал прижимать сына к стене. Моментами тому становилось даже трудно дышать, однако он молчал, выслушивая отца, каждое слово которого окончательно добивало его и делало всё больнее. Сил противиться уже просто не было и, когда, наконец, настала тишина, Германия сдался. Он слегка нахмуренно смотрел на Рейха, выражая скорее непонимание, чем злобу. Его грудь учащённо вздымалась вверх, указывая на нехватку воздуха и, заметив это, а после и осознав всё, что натворил, нацист убрал руки. Теперь его взгляд выражал разве что сожаление и он надеялся, что всё обойдётся, но его сын по-прежнему молчал, со всей своей печали ярко выражая лишь одно желание и, дабы не усугублять, Рейх не смел ему в этом мешать. Уже в следующий миг он отстранился, чтобы дать Германии возможность уйти и тот не заставил ждать. Посмотрев напоследок, всё ещё ошеломлённый произошедшим триколор сошёл с места и, взобравшись по ступенькам, поспешил обратно в свою комнату. По крайней мере, Рейху так казалось и, оставшись наедине, он опёрся об ту стену рукой, попутно испытывая, как чувство вины медленно съедает его, заставляя думать и о Германии, и о потерянной власти. Такого уж точно не мог предугадать никто из них. Немец очень жалел. Зря он вообще затеял этот разговор и на что-то надеялся. Но ведь это не конец. Может, Рейх и разозлился, однако это ещё не доказывало, что в дальнейшем он не изменит свой выбор, но, пока этого не произошло, триколор будет считать, что совершил ошибку, и это было довольно неприятное ощущение. FLASHBACK Когда война только усугублялась, уходы отца, что, бывало, затягивались на несколько дней, стали для маленького Германии уже достаточно привычным делом. Несмотря на свой возраст, мальчик крайне осознанно беспокоился тем, что тот где-то пропадает, а тем более, в такое напряжённое время. Сложившаяся ситуация меняла и делала серьёзнее абсолютно всех. Каждый раз триколор боялся отпускать Рейха, однако тот не уделял этому какого-то особого внимания, смахивал это на обычную привязанность, потому давал сынишке всякие задания, что были ему по силам и смогли бы хоть немного отвлечь. Помогало не особо сильно, но вскоре Германии всё же пришлось привыкнуть, если это можно было так назвать. Мальчишка всегда старался выполнять даваемые ему поручения. Зачастую это было связанно с обучением и тому подобным, в следствии чего такая «чрезмерная» забота об отце кое-как лишала его свободного времени, которое заменялось дополнительными уроками или чтением. Бывало, Гера, как и любой ребёнок, обижался на своего родителя, но, как бы ни там, он одинаково скучал по папе и всё надеялся, что у того найдётся время и для него — время, когда они оба могут быть уверены, что находятся в безопасности. Однако для этого было необходимо, чтобы нацист вернулся домой, а с этим возникали некоторые проблемы. Сегодня начинался уже третий день с того момента, как Рейх в очередной раз отправился на свою работу, где всё просто нуждалось в его контроле. Он не мог пропускать ни одного дня и скорее терялся где-то там, чем позволял себе остаться дома и отдохнуть. И всё же, когда он так исчезал, это не являлось хорошим знаком. Ещё вчера Германии сильно не покоилось из-за отсутствия отца, чего уж говорить о сегодняшнем утре. Однако он всё надеялся на такое счастье как возвращение Рейха, и не зря, ведь на самом деле к тому моменту мужчина уже подбирался к порогу собственного дома. Наконец, в прихожей послышался звук открывающейся двери и причиной тому была не экономка, не Швейцария, а сам Рейх, который на самом-то деле не хотел, чтобы кто-то сейчас его видел, а уж тем более Германия. Он соскучился по нему, но он любил его, и именно потому, делая всё тихо и с некоторой осторожностью, старался не выдать своего присутствия: он был ранен и испытывал сильную боль, что не могло не злить. Несмотря на то, что перевязка уже была сделана, пусть и наспех, ткань одежды возле раны успела просочиться кровью; сейчас она уже засохла, но когда всё только произошло, пятно аж отдавало мокрым блеском. Работа Рейха не заключалась лишь в том, чтобы сидеть в кабинете, убеждать людей в своём задуме или отдавать приказы. Порой он посещал более опасные места и вот к чему это привело: ему достался один из выстрелов, что ещё немного и попал бы куда-то в область живота, однако, к счастью, тот лишь задел бок, прорезав одежду и саму кожу. Но Рейх и не удивлён. У него и без того кругом полно врагов, и это чудо, что он вообще ещё жив. Мужчина предположил, что экономка сейчас управляется на втором этаже: внизу было слишком тихо, но тем и лучше. Посторонние только помешали бы ему со своими расспросами и сочувствием, потому, сполна пользуясь моментом, ариец сразу же направился за аптечкой. Каждый шаг сопровождался для него болью, да и за форму всё ещё было обидно, однако главным сейчас было разобраться с ранением и, стараясь не поддаваться на скулёж или другие признаки слабости, что могли его замедлить, уже со всем необходимым он пошёл в гостиную. Почти стискивая зубы, он добрался к ближайшему креслу, невольно вспоминая, что примерно так продлилась вся его дорога, пока он ехал сюда, что далось ему очень нелегко, учитывая, как сложно теперь ему было сгибать и наклонять своё тело, совершая даже самые незначительные движения. От такого напряжения даже голова начинала болеть. Оставив аптечку на столике и терпя все те мучения, Рейх с трудом заставил себя сесть в кресло. Казалось, будто поверх раны ему намотали не бинт, а туго, насколько только возможно, затянули ремень, что просто врезался в кожу и сдавливал всё в своих объятиях. Вряд ли теперь ему захочется встать, но сейчас у него не было времени отдыхать. Нужно было по-новой сделать перевязку и в этот раз — как следует, потому, нехотя напомнив себе об этом, он с тяжёлым вздохом потянулся к принесённой коробке. Даже усталость не могла скрыть той невыносимой боли и, честно говоря, нацист побаивался заглядывать, что с его повреждением сейчас. Подготовив нужное и всё-таки расстегнув форму, которую так же можно было считать пострадавшей, Рейх аккуратно приподнял ткань, глядя на просочившиеся кровью бинты и невольно представляя, насколько сложно будет убирать их с самой раны. Но оставлять это так уж точно было бы ошибкой, и он искренне надеялся на то, что Германия не увидит его за этим процессом. Триколор не должен был знать о его приходе, хотя бы сейчас. Так было бы лучше для обеих сторон, но, по-видимому, этому не судилось случиться. Всё так же сидя в своей комнате, от скуки мальчик частенько поглядывал в окно. Лишь иногда его взгляд опускался ко двору, однако в этот раз его словно потянуло туда, и, когда он совершенно случайно заметил внизу отцовскую машину, быстро понял: он приехал — он уже дома и Германия не мог, он просто не был бы собой, если бы в тот же миг не решил поспешить к нему навстречу. Довольно часто гостиная исполняла для Рейха роль медпункта, если только не брать во внимание ванную комнату. Там было не так страшно испачкать что-то собственной кровью, да и закрыться можно (будучи в таком состоянии, он обычно никогда не заходил в свой кабинет: не охота было что-то вымазать, тем более, что там хранились важные вещи). Он замечательно понимал, что находится на самом видном месте этого дома, это казалось довольно опрометчиво, но пожалел он в полной мере лишь тогда, когда, уже собираясь развязать бинт, внезапно услышал родной, полный радости голос. — Папа! — счастливо воскликнул триколор, ещё не видя того, что с тем стряслось, ведь Рейх сидел практически спиной к двери. Вместо ответа мужчина лишь тяжело вздохнул. Знал же, что так может произойти, а теперь-то и отговорки не придумаешь. В тот же миг Германия нетерпеливо подбежал к отцу, однако, когда его взору открылась вся правда, улыбка быстро покинула его личико, сменившись обеспокоенностью и даже страхом. Вот только самого Рейха боль машинально сводила к агрессии и он крайне нуждался в том, чтобы его снова осавили наедине. — Пап? — Сынок, я немного занят. Иди погуляй. — Он явно давал намёк, чтобы тот и вообще кто-либо сейчас не смел ему мешать, но детскому уму было этого не понять и мальчик осторожно продолжил: — Тебе больно? — С быстро нарастающей раздражённостью, Рейх согнулся от пронизывающей боли и шумно выдохнул, будто давая самое последнее предупреждение. Он не хотел этого, но терпеть не хватало сил. — Может… — Германия, пошёл вон! — резко воскликнул ариец, так злостно, как, наверное, мог отчитывать своих солдат — прямо и без доли сожаления. Однако ребёнку такое било в самое сердце, по его добродушию. Он ведь просто хотел помочь… А теперь его голубенькие глазки вмиг заблестели от появившихся слёз. Это был меткий «удар» и, избегая других, триколор тут же поспешил обратно в свою комнату. Не так он представлял их встречу. Да и Рейх тоже, но на то была причина и с ней всё же стоило разобраться. За последующее время на шум прибежала и сама экономка, но ей было достаточно просто глянуть на нациста, чтобы понять: лучше его сейчас вообще не трогать. И пусть она не дала знать о себе, мужчина всё равно заметил её и сразу дал некоторые поручения, лишь бы она куда-нибудь ушла, и так в полном, столь желанном одиночестве он смог сделать, что хотел. Терпя боль, он затянул бинт настолько сильно, сколько только мог, надеясь, что так он хотя бы частично избавится от чувствительности около раны. Это далось нелегко, но всё же способ подействовал и, когда боль утихла, точнее просто перестала, ощущаться так остро, он начал принимать реальность более спокойно. Смотря на всё теперь уже другим взглядом, Рейх осознал, что натворил. Чего-то чрезмерно плохого в своих действиях он не видел, но чувство вины из-за Германии теперь не давало ему покоя: всё-таки по приходу тот всегда его обнимал, а после ещё долго мог ходить за ним хвостиком, чтобы как можно дольше побыть вместе. В этот раз всё случилось совсем по-другому. Рейху не нравился такой ход событий, однако он сам его создал и только он мог это исправить. Сложив всё взятое и поставив аптечку на место, мужчина сразу же направился к комнате сына. Ему было жаль за то, что он сорвался именно на него и теперь все его мысли занимало только это. Совесть у Рейха всё же была сильной, но возникала по отношению лишь к конкретным, важным ему людям, а кто же мог быть ему столь дорог, как не Германия? Они были связаны намного теснее, чем могло казаться, и боль одного всегда была болью другого, потому это была бы помощь не только для триколора, а для них обоих. Дверь в комнату оказалась полностью открыта. Мальчик будто знал, что тот придёт к нему и не собирался от этого отказываться, а наоборот, показывал, что, как бы ни там, для Рейха его дверь всегда открыта. По крайней мере, Рейх хотел в это верить. Его вид искренне выражал лёгкую взволнованность, чего бы он никогда не позволил выдать о себе, будучи на работе или при любом постороннем, но сейчас ситуация отличалась. С сыном он был честен, насколько мог. Ариец перешёл порог и первое же, что обнаружил, — это то, что Германия лежал на своей кровати. Мальчик практически полностью укрыл себя одеялом, но даже так Рейх понял, что тот отвёрнут к стенке, а его лицо уж точно не выражало былую радость. Он уверен: триколор знает о его присутствии. Неторопливым шагом мужчина подошёл к кровати и всё с той же осторожностью и слабостью в теле присел на самый её край. Германия был укрыт с головой, но он одинаково старался не показывать, сколько усилий уходит на то, чтобы терпеть последствия неточного выстрела. Собравшись с мыслями, Рейх тихо вздохнул, а затем начал: — Я не хотел тебя обидеть. — Он рассчитывал, что по своей наивности, как и любой другой ребёнок, Германия сразу ответит ему, но Германия это не «все», и он продолжил молчать, разве что поджав ноги поближе к себе. — Просто ты попал не в подходящий момент. Взгляд Рейха опустился к части одеяла, что находилась к нему ближе всего. На мгновение он задумчиво нахмурился, а затем будто неосознанно опустил туда правую руку. Пальцы медленно сжали ткань, точно готовясь потянуть её на себя, однако, подумав ещё разок, нацист понял, что это не лучший вариан и вернулся к словам. — Да, мне было больно, из-за этого я злился, но намного больнее видеть, когда ты расстроен. Германия. Извини. Триколор всё ещё держал на того слабую обиду, но это была лишь формальность, ведь на самом деле он был огорчён не потому, что отец повысил голос, а от того, что ему страшно видеть, как тот с каждым разом приходит всё с более серьёзными ранениями. Это действительно его беспокоило и он постоянно мучился вопросами о том, что может произойти с Рейхом в будущем, на сколько он исчезнет снова и вернётся ли потом вообще. Каждый его выход становился всё более рискованным и мальчик боялся, что один из них однажды станет последним. Зря он обижается. Его отцу сейчас куда сложнее. Осознав это, Германия понял, что поступает глупо, прячась от него, а уж тем более, когда тот рядом, и, когда Рейх уже почти потерял надежду его увидеть, он всё же убрал одеяло. Триколор смотрел на отца мокроватым взглядом и мужчина не знал, какого ответа стоит от него ожидать, но уже в следующий миг мальчик поднялся на колени и обнял его, так спешно и крепко, словно боялся, что их вот-вот снова разлучат. — Обещай, что никогда не оставишь меня! Эту просьбу Рейх слышал уже не впервые, но легче от этого не становилось. Он шумно выдохнул из-за боли в боку, но, продолжая её терпеть, обнял сынишку, будто без слов давая ему своё согласие, но он знал: он не может этого обещать, и потому просто молча прижимал его к себе, думая лишь о том, как долго ему этого не хватало. END FLASHBACK Рейх всегда жил в двух разных обличьях: как диктатор и как отец. Эти обличия кардинально отличались друг от друга, но иногда, когда Германию приходилось защищать от внешних угроз, они могли совмещаться во что-то цельное. Тем не менее, всё было предельно просто: на работе — диктатор, дома — просто любящий отец. Но что теперь? Рейху негде переключаться от одного к другому, однако это не значило, что и тех личностей больше нет. Они просто не могли исчезнуть, впрочем, как и объединиться без веской на то причины. Они продолжали быть в нём и, вероятно, постоянно боролись за главенствующую роль, не давая спокойно жить. В любом случае, так сейчас рассуждал Германия, которому было крайне сложно перестать прокручивать в своей голове тот момент, когда его отец удосужился проявить грубость и толкнуть его в стену. И всё же триколор был обеспокоен ещё кое-чем. Ему казалось, что Рейх добивается какой-то цели относительно него — хочет его изменить. И будто от нечего делать, он начал это всё обдумывать. Неужто за всеми этими непримечательными поводами, попытками заставить его выстрелить, разозлиться и показать себя не в лучшем характере, Рейх старался проявить ту самую сторону Германии — их сходство, что все те года не было убито воспитанием других стран, а просто дремало глубоко внутри, ожидая своего пробуждения. Немец отнёсся к этому с подозрением, но одинаково не знал, что-за игру вёл нацист и действительно ли чего-то добивался. Ответом для него послужила одна единственная мысль: «Я просто устал». Сегодняшний день был насыщеннее, сравнительно с остальными, а уж тем более, эмоционально. В случаях подобного состояния Германия нередко пытался связать между собой разные события, вспоминал что-то из совсем далёкого прошлого и почему-то видел во многом лично свою вину. Такое началось с ним ещё задолго до отпуска. Он мог подолгу о чём-то думать, но не все его убеждения были правдивы, ведь это были всего предположения не имеющие никаких доказательств. В одном он был прав — он устал. Устал от бездействия, от упрямости Рейха, может быть, даже просто устал, но пока что он не чувствует этого: эмоции не дают покоя. Триколор действительно сидел у себя в комнате. Он замечал, что постепенно его мысли сходили с основной дороги обвинений отца; они то и дело сворачивали куда-то в сторону, пока не отделялись и совершенно теряли свой смысл. Но великой потери в этом не было. Германия и вовсе не видел смысла накручивать себя, однако не мог с собой справиться. Он даже не знал, сколько времени провёл, практически неподвижно сидя на краю кровати в освещении одной лишь луны. Шторы не закрывали окно, и её света было достаточно, чтобы кое-как видеть мебель и более мелкие предметы, а большего Германии на тот момент и не требовалось. Так, продолжая подпирать лицо рукой и бесстрастно смотреть то на стену, то на слабый свет, что тонкой линией очёртывал контур двери, он спровадил свою последнюю мысль. Настала полная тишина. Теперь он совершенно один. Ему и его отцу очень хорошо знакомо это чувство. Оно смогло стать для них чем-то привычным, дойти до уровня нормы, но оставаться с этим впредь, когда каждому из них известно, что на самом деле они больше не одиноки, совершенно не хотелось. К Рейху Германия, разумеется, не пойдёт, не сейчас, но оставаться в комнате он не собирался, и одно место было у него на примете ещё до того, как он поднялся к себе. Триколор несильно беспокоился возможностью встретиться с отцом по пути, может даже заговорить с ним, если придётся. Эту вероятность он полностью возложил на усмотрение судьбы и, когда он бесшумно вышел из комнаты, дом предстал перед ним загадочно тихим, тёмным лабиринтом. Утонуть в полной черноте ему не давали тусклые настенные светильники. Было их совсем немного и один из них находился практически напротив комнаты Германии, что и являлось причиной каёмки света вокруг двери. В остальном же, поздняя тьма успешно царствовала зданием и лестница, обычно ведущая к первому этажу, теперь спускалась в какую-то бездну. Добравшись до ступенек, немец оглянулся. Лёгкая дремота начинала его догонять. Какого-то страха он не испытывал: не тот уже возраст. Если на то пошло, боялся он разве что споткнуться или, допустим, зацепить спящего Вольфа — чёрт знает, где этот пёс может быть сейчас, — но и на этот счёт у него быстро нашлось решение. Мужчина достал из кармана взятый с собой по привычке телефон, включил фонарик. Искусственный белый свет рассекал тьму эффективнее обычных желтоватых ламп и скоро дал знать, что никаких препятствий на лестнице ждать не стоит. Ещё несколько секунд он стоял на месте, просто глядя вниз, будто ожидая, что что-то может измениться, например, его желание спуститься туда, но всё оставалось прежним и скоро он пошёл вперёд. Ступень слегка скрипнула под первым осторожным шагом, за ним последовал второй — тишина. Передвигался Германия почти украдкой, но лишь от того, что не хотел привлекать к себе внимание. Будь даже за полночь, он уверен — Рейх бы ещё и не думал о сне, и всё же это не лишало риска разбудить его или отвлечь. Полагаясь на собственные ощущения, Германия мог бы сказать, что сейчас около десяти или одиннадцати часов, однако экран его телефона знал точно. На тёмном фоне контрастировали белые цифры: 22:45. Германию порадовало, что он ещё не окончательно лишился чувства времени, однако он догадывался, что вскоре это может случиться. Сейчас у него нет ни дня, ни ночи. Есть только отпуск — промежуток времени, о котором можно вспоминать всего раз в сутки и лишь за тем, чтобы вычеркнуть из мысленного календаря ещё один день, постепенно приближая себя к концу этого путешествия. Так стоит ли тратить столь драгоценное время на ссоры и обиды? Германия не стал себе отвечать. Оставив лестницу позади, он уже направлялся к комнате, попасть в которую можно было лишь одним путём — из гостиной. Триколор не раз глядел на ту дверь в свете дня. Он видел и то, что было за ней, ведь Рейх её не запирал. И теперь, опустив телефон, он был готов открыть её лично. С осторожностью, как ему казалось, присущей вору, он взялся за ручку и потянул на себя. Его ожидаемо встретила уже знакомая чернота — ничем не особенная, однако, стоя перед ней, Германия начал ощущать какое-то напряжение. Вновь направив фонарик вперёд, он увидел стол. Расстояние между ними было всего в несколько шагов и, быстро преодолев его, триколор включил старую настольную лампу, создав тем свой небольшой островок света. Для полного спокойствия осталось сделать лишь одно — немец вернулся и, попутно отключая фонарик, прикрыл дверь. Чувство напряжённости частично ушло и он, наконец, мог поднять взгляд, чтобы осмотреться и увидеть, что здесь есть в полной мере, а не издалека заглянув в дверной проём, как прежде. Комната, в которую он пришёл, возможно, была чуть больше его собственной, но за счёт шкафов, закрывающих собой практически каждую стену, пространства в ней казалось меньше, и всё же менее уютной её это не делало. Это была домашняя библиотека, отчасти архив. Старые, желтоватые страницы залежавшихся книг и других бесчисленных записей — так пахло в этом месте и это неудивительно, учитывая все те заполненные полки, по которым теперь Германия проходился слегка усталым взглядом. Здесь, будучи отделённым от ночного мрака, он чувствовал себя в безопасности, хотя, что ему считать за опасность, сказать было куда сложнее. Германия не имел конкретной цели. Он даже не читал названий, что попадались ему на глаза. Правда, не все. Некоторые он всё же удосуживал большим вниманием, но после всё так же неспешно проходил мимо. Библиотека — это не то место, которое могло чем-то удивить. Каждая вещь была в ней предсказуема, потому что находилась на должном месте. Изучать каждую полку у триколора не было ни желания, ни сил, и он понимал, что подобным образом повёл бы себя с взятой книгой, но в один момент всё равно протянул руку к ряду старых рассказов и вытащил один, оставив лишь очищенный от пыли след. На секунду его взгляд задержался на столе — самом освещённом месте в этой комнате, если на то пошло. Он позволил в своих мыслях озвучить предложение сесть за него, однако садится не собирался, во всяком случае, не там. Кресло, стоящее практически в углу, казалось ему куда более привлекательным вариантом. Ближе к нему света настольной лампы, разумеется, доставало все меньше, но его было достаточно, чтобы высмотреть что-то на желтоватых страницах: на чисто-белые здесь рассчитывать не стоило. И, осторожно усаживаясь в кресло, Германии вдруг вздумалось, что это лучшее доказательство тому, как Рейх продолжает окружать себя прошлым, прятаться за ним. Если так, то в какой-то мере Рейх действительно умер. Уже не впервые приходя к этому выводу, немец смотрел куда-то в пустоту, однако при этом связи с реальностью он не терял. Он чувствовал уходящее время с той же чёткостью, с которой мог сейчас слышать стрекотание сверчков и сразу пришёл в движение, когда поймал себя на том, что начинает тонуть в этой зацикленности над одной точкой. Приглушённый свет только добавлял сонливости его состоянию и точно не имел пользы для зрения, но Германия не был бы собой, если бы, говоря другим, что хорошо, а что вредно, сам же не нарушал бы этих указаний. В голову тут же пришла мысль: «А нарушил ли Рейх один из своих многих приказов?». Звучал вопрос до простоты ненавязчиво, но зная о чёрных списках, о идеях, которые этим двигали и, в конце концов, о сожжении тысяч книг, что в 33 году гордо называли «Акцией против негерманского духа», слова эти набирали каверзный тон. Попасть в десятку с случайного выстрела шанс был мал, и всё же он был, и Германия с вялым интересом открыл книгу, чтобы сначала узнать дату и место её выпуска. Пришлось немного напрячь глаза, чтобы прочесть мелкие печатные буквы: «Berlin. 1960». Промах. Эта книга не знала ни публичных сожжений на площадях, ни нацистских идей, но причин искать такую книгу Германия не видел. Поводов повздорить с отцом нашлось бы и без того немалое количество, и куда ценнее было бы уметь их устранять, чему ещё им двоим следовало научиться. Триколор подпёр лицо рукой и, разместив книгу на верхнем колене — одну ногу он закинул поверх другой, — перевернул страницу, тем самым открыв начало рассказа или чем оно там являлось. Ему было без разницы — хоть там научный доклад, хоть детская сказка: сплошь усеянный мыслями о ссоре и укрытый туманом предсонной усталости мозг одинаково не даст ему понять, о чём идёт речь, потому, не вспоминая даже о названии, он с тихим вздохом принялся за первые строки. С поданного ими описания было трудно сказать, какое направление имеет весь текст, но то, что это не что-то научное, очевидным стало сразу. Не имея интереса, читал Германия медленно, не сосредоточенно, часто возвращался, чтобы пройтись по тем же словам ещё один или несколько раз, хотя на самом деле это не имело никакого смысла и с каждым новым предложением, с каждым новым словом, с каждой буквой он всё замедлялся и замедлялся… Иногда что-то пропускал. А бумага, которая теоретически могла считаться белой, в сумраке, казалось, лишалась своей осветлённости и со временем становилась всё чернее, отчего буквы просто растворялись на её фоне и текст исчезал. Но Германия заново выравнивал спину, по новой подпирал лицо ладонью и заставлял себя открыть глаза, полагая, что причина накатывающей со всех сторон тьмы в постепенно опускающихся веках. Версия эта была правдоподобной и, всё же, не верной, ведь когда он снова опустил к страницам свой якобы освежённый взгляд, уже через несколько секунд затмение начало возвращаться и дело было здесь совершенно не в веках. Германии оставалось принять факт того, что его глаза устают, но менять он ничего не собирался. Тишину комнаты пронзил звук ещё одного перевёрнутого листа. Звук этот послышался немцу таким громким, что на мгновение он замер, оглядев всё вокруг. Только теперь, за всю свою дорогу сюда и проведённое здесь время, он заметил, насколько окружающее его и весь этот дом молчание может быть глубоким или даже бескрайним. От него не скроешься за дверью, для него не существует стен или этажей. Тишина — это что-то сплошное, и если сейчас Германию с Рейхом что-то объединяло, то это нахождения в ней. В самой идее безграничности тишины триколор ощущал что-то потрясающее, но одновременно с тем и настораживающее, от чего пропадало чувство комфорта. Одиночество летней ночи прокатилось по коже лёгкой прохладой и он вернулся к чтению. Иллюзия открывшегося второго дыхания и того, что дело начало продвигаться, развеялась довольно быстро. Теперь за темнотой в глазах следовало и еле ощутимое жжение. Через ещё десять томительно долгих минут начала тяжелеть голова. Все эти чувства были хорошо знакомы Германии, как и исход, что ожидал его за такое отношение к себе, но причиной для остановки он это не считал, даже когда неприятные симптомы начали усиливаться. Может, он мучил себя по привычке. Или наказывал за ссору. Отдаваясь усталости, значения это уже не имело. Давно потерявшая ровное положение, спина пока что молчала о боли, а вот глаза немец время от времени тёр. С каждым разом это становилось всё бессмысленнее и скоро о действии пришлось просто забыть, окончательно избавляя тьму от необходимости бороться за место быть. Накатывать на взор Германии ей больше не приходилось, ведь тот уже был не в силах сопротивляться и эта волна была для него последней. Руки мужчины начали ослабевать и книга понемногу опускалась на поставленное под неё колено. Первый такой сдвиг смог дозваться до всё ещё оставшегося рассудка немца, тот вновь сжал развёрнутые страницы и вернул к прежнему положению, но это была лишь формальность, — прощальный взмах ладонью перед тем, как полностью уйти от реальности. Глаза Германия уже не открывал, голова его была опущена ещё при чтении, так что теперь двигаться ей было некуда, в отличии от книги, что вновь плавно клонилась по зову притяжения, пока тоже не остановилась, таки добившись своего. Почти бесшумное дыхание постепенно замедлялось и становилось глубже. Возможно, Рейх смог бы найти в этом что-то милое, если бы был сейчас рядом: пускай уже и взрослый, его сын выглядел потрясающе спокойно в молчаливой библиотечной обстановке этого позднего вечера. В ней у триколора не было шансов и нет ничего удивительного, что он уснул, да ещё и так скоро. Предсказуемый финал дня таки настиг его. Но финал ли это? Как показывала практика, спокойно Германия мог выглядеть и на протяжении всего процесса сна, и это в то время, как количество его жалоб самому себе о снившихся кошмарах заметно увеличилось, поэтому, что он действительно испытывал за той гранью сознания знал только он сам и никто даже не заподозрил бы, что на самом деле о нудном непримечательном сюжете он мог лишь мечтать. Темнота. Кромешная тьма. Это не всегда конец. Порой это начало всему, место зарождения, а вот зла или добра — это уже отдельный вопрос, ответ на который получить преждевременно никак нельзя. На иной случай, тьма может быть переходом, однако, чтобы открыть новую дверь перед собой, необходимо плотно закрыть ту, что ты оставил позади и начисто стереть из памяти всё, что ты видел и знал, будучи за ней. Всё, что можно было забрать с собой вперёд, это только своё имя, да и то не всегда. Проведя в этой пустоте час, а то и несколько, что одинаково казались бы всего одним мгновением, Германии довелось забыть всё и даже не догадываться, что так произошло. Он там, где он есть — на этом информация заканчивалась. Ему не нужно открывать глаза, не нужно вставать, ведь он стоит, и он смотрит вперёд. Оглядевшись с лёгкой опаской, немец понял, что находится в здании офиса или… вроде того. Обесточенный, тёмный коридор, уходящий вдаль до следующего поворота, молчание полного одиночества. Кругом ни души. Германия это не только видел, но и чувствовал. Этаж в целом был ему незнаком, но на всём этом его мозг находил странностей даже больше, чем в том, что коридор сплошь был заложен и заставлен древесными стволами. Они были плотно упёрты сверху донизу, напоминая прочные балки в шахтах, а некоторые из них и вовсе проломили потолок, уходя в сам каркас. Из-за одного из таких брёвен сверху на проводах свисала повреждённая диодная лампа. Дальше стволов становилось только больше. Несколько из них держалось наискось от угла до угла, ещё пара просто лежала на полу, но путь, как и обзор, они особо не загромождали. Всё это выглядело отчасти нелепо, напоминало ужасающую попытку сымитировать лес, не жалея при этом места, в котором было решено его установить, но по какой-то причине триколор не считал, что к этому были причастны чьи-то руки. Скажем, от того, что такое казалось просто физически невозможно, и, осознавав сей факт, ему тут же стало не по себе, однако не настолько сильно, чтобы отвлечь его от увиденного. Смотря на эти псевдодеревья, встрявшие в стены, Германия ощущал какую-то несвойственность, возможно даже тревогу, но приглушённое восприятие делало своё и, хоть он был в состоянии обдумывать многие вещи, его серьёзный настрой и полная вера в происходящее заставляли его подстраиваться под этот странный мир без лишних вопросов, — каким он и делает свой первый шаг. Только теперь он замечает листву, покрывшую собой практически весь пол. Она смягчала давление и вместо звучного шага молчаливый коридор заполнял лишь тихий шорох и редкое похрустывание павших сухих веток. Ничего здесь не говорило об опасности и всё же немцу не хотелось задерживаться на месте, потому, с опаской оглянувшись назад, где находилась самая обыкновенная стена, он продолжил неспешно продвигаться вперёд. Лиственный покров увеличивался и идти становилось всё мягче, точно как в лесу. Однако Германия не переставал считать, что он в офисе и его мысль поддерживало наличие дверей. Некоторые из них выглядели как годится: гладкие, чистые, с табличкой, но чем дальше он шёл, тем и двери и стены становились всё более обшарпанными, испытанными условиями и временем. Стволов тоже прибавлялось, и в один момент Германии пришлось перешагнуть крупную колоду, лёгшую поперёк прохода, за этим процессом он обратил внимание на слабый свет, что исходил из единственного открытого прохода. Одна половина двустворчатой стеклянной двери, которая должна была там находится, просто отсутствовала, а вторая ещё каким-то чудом держалась на уцелевшей петле, но успела разбиться, оставив в покосившейся раме лишь крупные осколки. Триколор не имел сомнений, что должен пойти именно туда. Неизвестность ждала его где угодно, она не отпускала бы его, даже если бы он решил стоять на месте, однако свет — это то, чего не было у коридора, его наличие являлось преимуществом, приманкой, и теперь немец помалу приближался к его источнику. От колоды до загадочной комнаты расстояние было мизерным и даже при малом темпе Германия добрался туда за какие-то секунды. Вслушиваясь в тишину, он недоверчиво перешагнул порог и прошёл чуть вперёд, прежде чем, затаив дыхание, остановиться перед целой рощей, давно скинувшей все свои листья и напрашивающейся зваться мёртвым лесом, на что влиял не только вид окружающих Германию деревьев, а и общая атмосфера этого места. Сказать, что здесь светло, было бы правильно только в сравнении с темнотой в коридоре, ведь в целом здесь было настроение пасмурного осеннего предвечера, когда кажется, что вот-вот сорвётся очередной холодный ливень, возможно, с грозой. Всё кругом словно лишилось красок и стало тусклым, серым, каким здесь было… небо. Глаза Германии открылись чуть шире: подняв голову он смотрел на настоящее, нагромождённое тяжёлыми дождевыми тучами, небо. К нему не сразу пришло понятие, что же в этом не так. «Офис! — вдруг подумал он. — Разве я не должен быть…». Обгоняя собственные мысли, он обернулся к проходу, но на месте, где тот был, обнаружил всё ту же картину. Со всех сторон его окружали деревья и их количеству не было видно ни конца, ни края. Он не мог в это поверить и ещё с полминуты осматривал местность в поисках исчезнувшего дверного проёма. Теперь не имело значения, в каком направлении он решит идти: он уже потерян. Всюду его встречал практически один и тот же вид, и единственное, что повлияло на его выбор. это относительно свободный путь, где ему бы не пришлось загибать ветки, чтобы пройти. Но стоило ли идти? Вдруг всё вернётся? Вдруг появился проход? Теперь он совершенно не знал, можно ли чему-то здесь доверять. Кто знает, вдруг ещё через пару минут он окажется в совершенно ином месте? Тут уже Германия запутался не только среди деревьев, но и в собственных мыслях. Ему было неспокойно от идеи столь резкой и бесконтрольной смены окружения. И раз уж ждать здесь чего-то хорошего не стоило, то и дверей здесь не появится, и если это так, то ему придётся их искать где-то ещё. К тому же, не может же лес быть бесконечным или одинаковым. В каком-то моменте обязательно должно произойти изменение и никто не отменяет того шанса, что это сможет как-то ему помочь; но он не скрывал от себя, что он боится потеряться окончательно и ему пришлось убедить себя, что хуже уже быть не может, чтобы смириться с мыслью, что, возможно, идти таки придётся. Германия не позволил себе сделать и одного шага, не осмотревшись ещё раз. Он чувствовал рискованность своего выбора, но других вариантов у него не было. Гнетущая обстановка, небо, что только начинало раскатывать томное грозовое рычание, — уже от этого становилось как-то холодно внутри, хотя кожей Германия ничего такого не ощущал, да и ветра не было. Он не знал почему, но ему казалось, что идёт он в верном направлении, пусть никаких признаков на это и не указывало. По крайней мере, первые несколько метров. Вскоре протяжный гром вновь дал о себе знать, однако чуть громче, и Германии вздумалось, что в какой-то части этого проклятущего леса дождь уже льёт во всю, и как знать, может, он идёт просто к нему навстречу? И всё же, он не сменил ни темпа, ни направления. Он пытался идти прямо, насколько мог за этим уследить, и, преодолев ещё какое-то расстояние, — небольшое, но достаточное, чтобы, сделав один оборот, полностью потерять ориентировку, — что-то всё-таки изменилось. Почти крадясь, местами, чтобы не споткнуться или не съехать с уступа, скрытого влажными листьями, Германии приходилось за что-то держаться. Порой это были ветки, но чаще он брался за сами стволы. Пусть их грубая кора и царапала ладони, они, всё же, были куда надёжнее, и, когда ему вновь довелось это сделать, он вдруг обнаружил, что его пальцы измазались чем-то чёрным. В таком сумраке все деревья выглядели практически одного цвета, но, приглядевшись, Германия начал замечать разницу и понял: деревья, находящиеся здесь, обгорели. По какой причине так произошло, он знать не мог, но чем дальше он двигался, тем последствия бушевавшего здесь огня становились всё более явными и, невзирая на всё странности, которые он воспринимал, как что-то должное, эта гарь казалась ему знакомой. Да, он бывал здесь. И не раз. Правда, немного по другим обстоятельствам. От этого места никогда не стоило ждать чего-то хорошего. И оно было не единственным. Германия нередко бывал в обрушенных зданиях, ходил по пустым улицам, однако это было совсем другое. Этот горелый лес, то ли сад, был с чем-то связан. Триколор это чувствовал и то, как часто он забредал сюда, указывало о том же. Он не знает, то ли это место, но порой деревьями оно не ограничивалось. Где-то здесь должен быть дом. Точнее, то, что от него осталось. И когда триколор его видел или был внутри, он чувствовал его важность ещё сильнее. Однако, хотя лес был и не намного привлекательнее, возвращаться туда у него не было ни малейшего желания. Свершись его воля, он бы не приходил в этот лес никогда. Он был не рад этим местам и они были не рады ему. Прогремел гром. Германию дёрнуло от неожиданности. Его просто вышвырнуло из потока мыслей и он с виноватым вздохом окинул взглядом обугленные деревья. Он хотел одного — как можно скорее уйти от сюда. Ему не нравилось здесь. Ему казалось, что на него давят, что за ним следят. Глупость это, конечно. Ведь ни разу такого не бывало. Или он не замечал. В любом случае, он пытался унять внутреннюю тревогу. Отчасти, потому что считал, что взрослому человеку, взрослой стране, не гоже бояться каких-то выдумок. Каждый ребёнок вбивает это себе в голову на долгие годы, однако, вырастая, случается так, что он вдруг понимает: взрослые тоже бояться, только и того, что умеют прятаться за маской безразличия, а сейчас Германии даже не требовалось ни для кого притворяться и потому его лицо не скрывало напряжения, с которым он оглядывал ветвистые серые дали, стоя на ковре холодной прелой листвы. Ему резко подумалось, что она могла скрывать под собой что-то давно захороненное, и он быстро приобрёл в этом уверенность, ведь со временем что-то обязательно попадает под землю. И это не религиозное навязывание, а обычный закон природы. Размышляя над этим, немец всё же заставляет себя продолжить путь. Он мог бы уже успокоиться или хоть немного привыкнуть к здешним видам, однако происходило, скорее, наоборот, и всё потому, что он не мог избавиться от ощущения, что находится здесь не один, несмотря на то, что ничего не указывало даже на малые признаки жизни. Тишина да шорох листьев — всё, что слышал триколор. И, почти позабыв об офисе и исчезнувшем проходе, он заметил, что его ноги слегка ослабели. Устать за это время он не мог и он подозревал, что слабость вызвана тревогой. Столь бессмысленной, как считал Германия, но когда он безнадёжно вздыхает и делает новый шаг, внезапно слышит хруст. Не под своей ногой, не над головой, если бы какая-то ветвь вдруг удумала его прибить, — звук был позади. Мужчина мгновенно замер на месте, ощущая, как в груди всё сжимается, не позволяя сделать ему ни единого вдоха более. Наверное, ещё никогда в жизни он так не надеялся на то, что ему просто причудилось, но знать он этого не мог, как и не знал, правильно ли то, что он остановился. Нехватка кислорода давила болью в лёгких и он позволил себе еле заметные вдохи, осторожно поворачивая голову с естественной необходимостью и полным нежеланием знать, что позади него, ведь, хоть разбирался он в этом ни чуть ни лучше, чем в балете, звук явно говорил о том, что хрустнула ветка, сломавшись от оказанного на неё давления, и он очень сомневался, что причиной тому мог быть всего-то какой-то маленький милый зайчик. Сзади него сейчас могло быть либо «что-то», либо совсем ничего, но, как бы того не хотелось, «ничего» не могло уже через несколько секунд издать новый шорох, вслед за которым, не успел триколор повернуться и до собственного плеча, послышалось чёткое звучание, похожее на щелчки заводного механизма. И здесь Германия не сомневался, это было предрычание — воздух, что лишь спотыкался в гортани, но ещё не имел должной мощи, чтобы называться настоящим рычание. Господи… Он не сомневался. Он не ошибался. В ужасе от услышанного, он тут же посмотрел вперёд чуть ли не мокрыми глазами, в панике прорисовывая возможный маршрут. Ноги могли онеметь в любой момент, но долго ждать не пришлось: щелчки переросли в рычание и прекратились, без прерыва заменившись быстрым шуршанием листьев и очередным хрустом: что бы там ни было, оно надвигалось, и без всяких раздумий Германия мгновенно подался вперёд, чуть не свалившись из-за предательской слабости почти во всём теле. Он с трудом заставлял себя не поддаваться ей и успевал отталкиваться руками от ближайших деревьев, чтобы хоть немного ускориться. Он даже не знал, на каком расстоянии его преследователь, но он слышал, что тот не отстаёт, постоянно накаляя обстановку своим злобным рычанием, что рисовало в воображении самые жуткие образы. Призрачная мысль, что это какой-нибудь волк, была сейчас скорее надеждой, чем опасением, а выбранный ранее маршрут теперь не имел никакого значения: Германия бежал чисто из зова инстинкта самосохранения. Он мчался, уже не обращая внимания ни на бьющие в лицо ветки, ни на торчащие из земли корни и уж точно не на боль, что мог испытывать от количества всех тех ударов и спотыканий, пока шум и рычание позади неумолимо надвигалось на него всё ближе. Ужас перед тем, чего триколор даже не видел, отключал мозг напрочь и от того логики в его выборе становилось всё меньше. Был только животный страх, и он бежал — бежал, что есть сил. В коридоре второго этажа зажигается свет. Он нужен Рейху, чтобы заодно осветить и лестницу на первый этаж, пока он будет нести туда несколько набитых под завязку папок. Дело это не имело в себе ничего особенного, если только не считать ту странность, что делает он это посреди ночи, но причина тому заключалась в личных беспокойствах. Рейху порой приходилось уносить ненужные, но всё ещё имеющие смысл документы в архив, так как на замену тем постоянно появлялись новые. Связанно это было с тем, что сейчас называют бизнесом. Пусть и лишённый власти, для собственного поддержания ему нужно было дело или несколько, и, прежде чем полностью уйти в забвение, потеряв госважность, он их нашёл. Так сказать, подстелил соломки, зная, куда упадёт. Это позволяло ему вздохнуть с облегчением, но никак не давало повода для гордости. От того с деньгами у него всё было в порядке и позволить он мог бы себе многое, а вот позволить и при этом не засветиться в обществе — нет. Поэтому он и думать не смел о лучшей жизни, здоровенных привлекающих внимания домах или чём-то подобном. Поддельных документов хватало и без того, и если бы их прибавилось, Рейху кажется, что он действительно сошёл бы с ума. Ни шага в сторону — такой теперь его девиз. Когда-то полный резких идей диктатор, теперь должен был быть скромен и осторожен, чтобы не навлечь на себя беду. Как же его это раздражает. Он не ненавидит свою новую жизнь, но знает, что достоин большего и, что раздражает ещё сильнее, об этом знает Германия. Ненадолго отвлечённое чувство стыда напомнило о себе, когда он прошёл мимо комнаты сына. Оно даже заставило его остановиться, но смысла в этом не было. Разговор у них всё равно не состоится: час уже поздний, Германия наверняка спит, и арийцу не оставалось ничего, кроме как взять тяжёлые папки поудобней и виновато продолжить свой одиночный путь вниз. За время, проведённое в кабинете, он не слышал, чтобы из коридора доносились какие-то звуки, потому он и не догадывался, что теперь в точности повторяет маршрут того, кто отправился в архив ещё за несколько часов до него. В конце концов, на это ведь ничего не указывало. Обычная темнота, ступеньки, деревянный пол, гостиная, в которой он, как и Германия, не стал включать свет, при чём по той же причине, а не от того, что руки заняты. Ему-то уж точно лучше знать свой дом и ориентироваться в нём даже в самую мрачную ночь, однако, проходя в этой тьме, перед ним сразу же открылась первая деталь. Дверь библиотеки, к которой он уже приближался, обводилась тонкой оранжевой линией. Рейх сразу понял, что причина в настольной лампе и в следующий момент он мысленно спросил: «А как долго она там светит?» По какой-то причине ему вздумалось, что именно он мог забыть выключить лампу. Если так, то горела она ещё с раннего вечера. В крайнем случае, забыть о ней мог Германия. Может, он заходил туда позже, пока Рейх был занят. В любом случае, почему-то нацист даже не рассматривал такого варианта, что если свет есть сейчас, значит, сейчас он кому-то нужен и, заходя в библиотеку, не стал осматриваться по сторонам. Впрочем, это действие было неизбежно, он одинаково оглядел бы всё по привычке чуть позже, но в первую очередь для него было важно поскорее донести те чёртовы документы до стола, ведь он уже ощущал, как они соскальзывают — сместились, пока он сцепленными руками открывал дверь. От того осторожности в его действиях ждать не стоило совершенно и, когда Рейх таки успел к столу, то просто отпустил папки. Те звучно шлёпнулись об поверхность, так, что слышно стало на второй этаж, и Германия чуть не вскочил с места, очнувшись в одно мгновение. Книга слетела у него с ног, бухнулась на пол и от этого вздрогнул уже сам Рейх. Ещё до того, боковым зрением он успел увидеть движения, но всё произошло настолько быстро, что отреагировать он успел только на звук. Вернувшись в реальность и осознав, что опасности больше нет, Германия вновь увалился на спинку кресла. Сомневаться причин не было, он чувствовал, что это уже не сон, но его взгляд по-прежнему был ошеломлён. Его не сильно заботил устроенный отцом грохот и то, что тот вообще здесь находился, его беспокоило то, что было с ним до того, как он проснулся, и, признаться честно, он был бескрайне благодарен за ту случайность, что заставила его это сделать. Случись ещё лучше, он бы и не помнил сна, однако он помнит, он всё ещё ощущает его и ему кажется, что его одышка не от неожиданности, а от того, что он только что бежал. Но знал об этом лишь он сам, и Рейх, увидев его состояние, посчитал, что это обычный лёгкий испуг. Чувство стыда усилилось. — Извини, — виновато произнёс нацист. — Не видел, что ты здесь. Со спокойствием к Германии начала возвращаться сонливость. Он немного расслабился и он не мог утверждать, что голос отца здесь ни при чём. — Да ничего… Скорее даже спасибо. Раскладывая папки, Рейх немного недоуменно глянул на сына, но спрашивать ничего не стал, потому объяснений не последовало, и всё же над словами он задумался. После случившегося в гараже он осторожничал над каждой своей фразой: — Плохой сон? Всё ещё гулко стучащее сердце не даёт Германии ответить сразу. Он поднимает упавшую книгу, отдалённо задаваясь вопросом, заметил ли её Рейх? Хотя многого значения это не имело. — Что-то такое… — он трёт глаза, почему-то пекущие так, словно он вовсе и не спал, да и чтобы у него сил прибавилось — он не чувствовал. Разумеется. После такого-то ведения. Удивительно ещё, что ему не приходится страдать сомнифобией . «И я никогда не просыпаюсь, — вновь подумал триколор. — Пускай меня хоть убивают, глаза я открою только после будильника…» Рейх втиснул папку в уже полный ящик. Германия молча перевёл на него взгляд и заметил ту же тоску, что испытывал сам. Сомневаться не приходилось, причина в их ссоре. И пусть обида значительно ослабла, вспомнив обо всём этом, Германия слегка нахмурился, но на сонном лице этого было почти незаметно. Вряд ли он пытался этим чего-то добиться. Просто простить пока не мог. — Знаешь, у тебя всё ещё есть время попытаться снова уснуть. — Вдруг сказал Рейх. Увидеть это было сложно, но каждое слово стоило ему немалых усилий. — И вернуться в кошмар? Что-то мало желания. — До утра ещё далеко. И если уж ты уснёшь, то лучше тебе сделать это в постели. Может, от того и сон плохой, что в кресле неудобно. Догадка казалась верной, но Германия знал, что и в этот раз причина была совсем не в удобстве, хотя он признавал, что за всё время, проведённое здесь, у него действительно начала болеть спина и тут он подумал: «за всё время» — это сколько? Теперь молчание прервал его усталый голос: — А который сейчас час? — Где-то час двадцать. К тому моменту Рейх закончил с документами. Он закрыл дверцу нижней секции шкафа и та тихо скрипнула. — И ты не спишь. — Но скоро буду и тебе советую. Германия невольно ощутил себя маленьким мальчиком. Рейх однозначно держал отцовскую роль и в его указаниях чувствовалась забота, игнорировать которую он был не в силах. Она медленно гасила остатки обиды и в какой-то мере его это раздражало: сдаться сейчас — значило бы дать Рейху лёгкую победу, а он не мог этого позволить. Им было ещё над чем подумать и, как верно говорят: «Решения лучше принимать с утра». Все эти мысли утомляли немца лишь сильнее и, машинально захватив книгу с собой, он встал с кресла. — Ладно, — начал он, неспешно направляясь к двери. — Попробую снова уснуть. Боясь упустить момент, Рейх невольно прикусил губу, пытаясь заставить себя сказать Германии как минимум слова извинения. Он чувствовал, что даже если у него получится, то звучать это будет скорее как очередные оправдания, но, по факту, он смог лишь позвать сына. Тот остановился, стоя уже у самого выхода. Триколор слегка взволнованно повернулся к отцу, попутно кладя ладонь на дверную ручку. Хоть и сонный, он догадывался, в чём дело, и всё же, после недолгого взгляда друг на друга, Рейх с прежней заботой произнёс: — Спокойной ночи. В случае Германии, его снов, эта фраза звучала даже уместнее и они оба это знали, но, ожидая другого, он был не готов отвечать. Вместо этого, он глянул на Рейха ещё раз, сам того не зная, безмолвно высказывая ему благодарность и нацисту не требовалось задавать вопросов, чтобы это понять. Возможно, это был наиболее хороший вариант из тех, что он мог получить в ответ и, когда Германия всё-таки открыл дверь, то одарил его последним в эту ночь взглядом, а уже в следующее мгновение пересёк порог и, тихо закрыв дверь, оставил его наедине среди тысячи печатаных беззвучных слов.